Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

лукавый

Не форсируйте Рейн!

Беату Вайцману


Дома знают: если меня после рабочего дня о чем-нибудь спросить, я обязательно отвечу. Иногда в тот же день, иногда – на следующий. В крайнем случае, через неделю. Есть даже шанс, что отвечу на тот вопрос, который задан. Хотя могу и на какой-нибудь другой.
Когда расстояние между вопросом и ответом начинает превышать продолжительность жизни, возникает вопрос об отпуске. Вопрос об отпуске обычно возникает у всех остальных, потому что я обычно на работе. Как говорит моя младшая дочь, «мама мамаботе».

В общем, мама была мамаботе, а все остальные решили ехать в Эльзас. На лодке. На вопрос «а почему вы не выслушали моих предложений» Дима честно ответил: «Потому, что ты бы предложила остаться дома и помолчать». Я всегда предлагаю остаться дома и помолчать, это мое любимое занятие после работы.
Я сказала, что на лодке меня укачивает. Меня везде укачивает, включая кресло для кормления. Дима ответил, что мы будем ходить по каналам шириной с нашу спальню, на таких просторах максимальная высота волны – полтора сантиметра. Если будет выше, он снимет мне комнату в гостинице на берегу.
Я сказала, что на лодке будет шумно, и я устану. Дима пообещал, что я смогу молчать всю поездку. Если я даже от этого устану, он снимет мне комнату в гостинице на берегу.
Я предложила сразу снять мне комнату в гостинице на берегу. Дима любит воду, путешествия и меня, а я люблю работать, дом и Диму. Угадайте, кто победил в споре «а давайте никуда не поедем в этом году».
Воду я, между прочим, не люблю. Я считаю неестественным для человека лезть в стихию, непригодную для дыхания. Но Дима пообещал, что никакая вода не попадет в каюту, где я буду прятаться от остальных. Он лично проследит.

Да, про остальных. Вместе с нами ехали наши любимые друзья, Мариша и Паша, тоже с детьми. Я уже говорила, что больше всего после работы люблю молчать? А еще – тишину. На мой вопрос, где на лодке размером с нашу спальню я найду тишину в такой толпе, Дима не ответил.

* * *
Плавсредство ждало нас в маленькой французской деревне с поэтичным названием «Буфзхейм», тысячей жителей и без всякого аэропорта. А прилетели мы в Цюрих. Значит, нужна машина.
Даже две машины – на две семьи. Мы сняли их в Цюрихе и прекрасно проехались по городам сначала Швейцарии, а после – Франции. Доехали до канала и пересели на лодку (Дима уверяет, что ее модель – «плавучее корыто», хотя меня больше успокаивает определение «моторный катер»). За первый час нахождения на борту я успела заметить, что основное свойство этого катера – звукопроводность. Его можно запросто использовать как репродуктор. Или как микрофон, кому как удобно. Я попыталась использовать его в качестве кровати, но у меня не вышло, потому что все остальные дружно ходили мне по голове. Они не нарочно. Так устроен моторный катер.
Я поняла, что моя хрупкая психика не готова к спуску на воду, и нужно ее акклиматизировать к отпуску постепенно. Поэтому, когда возник вопрос, кто поедет сдавать машины, я была уже практически за рулем.

А теперь детали. Чтобы сдать машину, взятую напрокат в Швейцарии, нужно находиться, опять-таки, в Швейцарии. А вовсе не во Франции, куда мы приехали из Швейцарии на прокатных машинах, взятых специально для того, чтобы переехать из Швейцарии во Францию. Улавливаете логический парадокс?

Точнее, сдать швейцарские машины можно где угодно, хоть на Барбадосе. Но, если этот Барбадос не расположен на территории Швейцарии, будет очень обидно в смысле денег.
Чтобы не было обидно, нами был разработан хитрый план: после того, как люди и вещи доставлены на лодку, два члена экипажа садятся в машины и едут их сдавать в ближайшую Швейцарию. Благо, тут не Барбадос, и Швейцария практически за углом.

Тонкость заключалась в том, что нужно было еще вернуться обратно на лодку. Без машин. Из Швейцарии. В Буфзхейм, где из транспорта есть собаки и велосипеды, а из общественного транспорта – велосипеды и собаки. У нас, конечно, были и карты, и интернет, и расписания всех возможных поездов. А также рекомендация турагента «ехать пораньше, а то застрянете». Но кому пораньше, а у кого и дел полно – пока добрались, пока перетащили вещи, пока съездили за едой (ближайший супермаркет тоже практически в Швейцарии), в общем, уже начало темнеть.

Пашка сказал «разберемся». А я очень люблю ситуации с элементом «разберемся» - обычно именно в них мне удается по-настоящему отдохнуть. Да, сдавать машины мы поехали с Пашкой. Дима, будучи капитаном, не мог покинуть лодку, а Мариша не очень любит водить.

Мы оседлали двух мощных серых зверей (пробег – тысяч по пять у каждого, и двигатели по два с половиной литра) и покатили по европейским дорогам. Полтора часа чистого удовольствия, стремительный набег на бензоколонку – спасибо, Господи, за глобализацию всей Европы – и аккуратный финиш. Доехали, заправились, проверили, закрыли, кинули ключи. Огляделись, выдохнули. Всё. Легкая часть дороги была окончена.

* * *
Перед нами расстилался город Базель – ровный, зеленый и скучный, как конгресс. Мы немного поспорили, в какую сторону идти, потом увидели невдалеке молодую женщину с коляской и болонкой. Я бросилась к ней, на ходу объясняя Пашке, что никто из туристов не потащится с ребенком и собакой в этот офис на природе. Дама, действительно, оказалась местной, гуляла в тапочках с помпонами и охотно объяснила, как добраться до вокзала. Можно трамваем, можно пешком. Мы решили пешком. Как сказал Пашка, «заодно посмотрим Базель».

Ну что ж, Базель мы посмотрели. Срок минут быстрым шагом, серые стены, деревья по линейке, зато сплошные василиски – basilisks – на каждом углу. На мосту, в названиях учреждений, в каменных медальонах, даже цирк-шапито на поляне назывался «Цирк Василиска». Василиски мне понравились. В детали мы не углублялись: нам, пожалуйста, вокзал. Уже стемнело.

Вокзал нашелся - огромный, гулкий и практически пустой. Расписание поездов предлагало всего несколько неярких строчек (одна из них была «Флоренция», а другая – «Москва, Белорусский вокзал»), усталые уборщики мыли пол, усталые местные жители располагались на ночлег, подкладывая под голову скомканные газеты. Всё туристическое было уже закрыто. Все остальное тоже было закрыто.
Мы прикинули, что нас больше притягивает в смысле ночлега – вокзал или лодка со свойствами репродуктора, и выбрали бунгало на берегу океана. Океан потребовал Пашка, я бы согласилась и на обычный бункер где-нибудь под землей.
Ситуация мне откровенно нравилась. Будто во сне или в детстве: стоишь посреди чужой страны, никого не понимаешь, никуда не едешь, ничего не должен. Можно развлекаться, как в голову взбредет.

В голову нам взбрело поискать круглосуточную информацию – я знала, что на немецких вокзалах такая есть. В этой информации обычно сидят вежливые молодые люди, говорящие по-английски и привычные к любому размеру глаз в двенадцать ночи. А также к вопросам: «куда-куда?», «неужели никак?» и «сколько-сколько???..».
Если что-то существует в Германии, оно должно найтись и в Швейцарии, решили мы и неожиданно оказались правы. Швейцарская «Информация» действительно существовала, действительно была открыта, и в ней действительно сидел приятный молодой человек с хорошим английским. Молодой человек был одет в отглаженную белую рубашку, и на фоне засыпающего вокзала выглядел плодом нашего воспаленного воображения. Плод звали Беат Вайцман.

(Я подозреваю, что фамилию ему выдумывали в последний момент, уже завидев нас).

Беат Вайцман с сожалением сообщил, что поездов во Францию больше не будет. Совсем.
- Как «совсем»? Никогда? – испугались мы.
- Зачем «никогда», - испугался Беат. – До завтра.
Пашка хмуро оглядел вокзал. Видимо, в поисках океана.
- А где здесь можно взять такси?
- Такси во Францию? - Беат Вайцман высунулся из окошка и осмотрел нас с ног до головы. Видимо, искал значок «я – миллионер». Не нашел и втянулся обратно в окошко. – Я не советую вам ночью брать такси во Францию из Швейцарии. Это, - он понизил голос до шепота, - очень дорого. Very expensive.
Помолчал и добавил:
- Very-very.
- А гостиницы поблизости есть? – Ладно, не вышло вернуться во Францию, переночуем под каким-нибудь василиском.
Беат Вайцман посмотрел на часы и покачал головой:
- Я не советую вам ночью идти в гостиницу в Швейцарии. Это…
- …very expensive? - догадались мы.
- Very-very, - согласился Беат. – Не стоит этого делать.
Судя по его интонациям, в Швейцарии ночью вообще ничего не стоило делать. Так сказать, первая заповедь для желающих застрять в Швейцарии: застревайте лучше где-нибудь еще.
- Гарлем, - предложила я. – Или Южный Тель-Авив.
- Чикаго, - придумал Пашка. – В шестидесятые годы.

Беат Вайцман в белой рубашке озарял нас смирением из своего окошка. Ему при любом раскладе предстояло сидеть здесь до утра.

- Ну, хорошо, - я искренне сочувствовала Беату. – Во Францию уже не попасть, в Швейцарии ничего не светит. Давайте подойдем к вопросу иначе: как нам отсюда уехать?
Пашка – математик и любит точность. Поэтому он добавил:
- И куда?
Беат углубился в недра компьютера, сверяясь с Гугл-картой и чуть ли не Википедией. Наконец, вынырнул к нам и протянул распечатку.
- Езжайте в Германию, - радостно сказал он. – Только поторопитесь. Через пять минут уходит последний поезд Базель-Амстердам!

Логично. Если вам среди ночи требуется попасть во Францию, самое лучшее – это рвануть в Германию на поезде Базель-Амстердам. Мы с Пашкой тоже всегда так считали.

- Только не нужно доезжать до конечной, - спохватился Беат. – Вам нужно выйти в Оффенбурге. Вот здесь.
Он развернул экран компьютера и ткнул пальцем в карту.
- Оффенбург – это Германия. И оттуда достаточно близко до вашего… как его…
- Амстердама! – хором подсказали мы с Пашкой. Беат на секунду забыл, что он швейцарец, и заржал.
- Почти. Буфзхейма. Там уже разберетесь как-нибудь. Удачи вам!

Как потом оказалось, Беат Вайцман и был нашей удачей на эту ночь.

***
Поезд «Базель-Амстердам» нашелся быстро. Это был единственный поезд, который вообще там стоял.
Мы заскочили внутрь и почти упали на сурового господина, затянутого в мундир. На лице господина царили усы и осуждение.
«Швейцарский банк», - подумала я.
«Мафия», - подумал Пашка.
- Администрация поезда, - представился господин. – Чем могу помочь?
Мы спросили, идет ли вверенное ему транспортное средство в Оффенбург.
- Нет! - с негодованием открестился господин. – Но вот первые два вагона… - он понизил голос, как человек, выдающий постыдную семейную тайну, - первые два вагона – да.
Мы побежали вдоль поезда, надеясь, что доберемся до первых двух вагонов раньше, чем первые два вагона доберутся до Оффенбурга.
Добрались. Вскочили в первый вагон, пустой настолько, что даже скамейки в нем выглядели одиноко.
- Куда сядем? – спросил Пашка, крутя головой.
- Выбирай сам, - предложила я. Мне нельзя доверять выбор мест в пустых вагонах. Друзья до сих пор поминают ресторан, где я спросила, оглядев штук пятьдесят свободных столиков: «Простите, а второй этаж у вас есть?».

Поезд лязгнул, дернулся и покатил. Вокзал исчез, следом за ним исчез и весь город Базель. В черных окнах не было ни огней, ни указателей, ни домов, только матовая темнота со стуком летела нам навстречу. Мы понятия не имели, что будем делать в Германии, как скоро туда приедем и что нас там ждет. Я смотрела в пустое окно и думала, что абсолютно счастлива сейчас.
Пашка послал смс на лодку, объясняя, докуда мы добрались. Телефон пискнул, передавая ответ.
- Дима пишет, не форсируйте Рейн вплавь. Говорит – оштрафуют.
- Не будем, - легко согласилась я. – Если что, перейдем по дну.

* * *
На перроне стоял автомат с шоколадками, играя роль комиссии по встрече. Из мусорного бака со значением поглядывал свежий труп скамейки. Мы доехали до Оффенбурга.

Вокруг вокзала гомонили девушки в очень коротких юбках, рядом кружили молодые люди в восточных усах. Стайка шумных подростков оккупировала сквер напротив. Вереница такси мигала вдоль длинного здания, по виду больше всего напоминающего тюрьму. Из привокзального бара, пошатываясь, вышел человек в длиннополом пальто, и его тут же вырвало на тротуар.

Пашка поправил очки. Как я уже говорила, Пашка - математик, а еще – у него абсолютный слух, и в детстве он учился играть на скрипке. В свободное время Пашка увлекается шахматами. Я не сомневаюсь, что дневной Оффенбург – прекрасный город, где в каждом доме действует шахматный клуб, а в каждом парке играет симфонический оркестр. Но ночной Оффенбург не выглядел местом, в котором Пашке нашлось бы чем заняться.
Мне было легче. Во-первых, чем абсурдней окружающая реальность, тем больше она мне нравится. Во-вторых, во сне я всегда знаю, что все закончится хорошо. В-третьих, со мной был Пашка.

Мы вышли с вокзала, переглянулись и пошли вперед, не зная, что искать. По идее, такси, чтобы узнать, сколько стоит попасть во Францию. И можно ли вообще туда попасть (Беат что-то говорил по поводу мостов, которые то ли разводят, то ли нет). Но, если такси стоит как билет на самолет, тогда, наверное, гостиницу. А если и гостиница стоит столько же, тогда, наверное…
- Аэропорт? – предположил Пашка.
- И улететь отсюда к такой-то матери, - согласилась я.

Такая-то мать нашла нас безо всякого аэропорта – от ближайшего такси неожиданно резануло отборным русским матом, отчего мы сходу перешли на иврит. Следующее такси темпераментно кричало по-арабски, а изнутри третьего громко и сладко храпели, и нам стало жалко их будить.
Некстати вспомнилось, как в мои пятнадцать лет, на даче, лихая приятельница Катька уговаривала меня ночью пойти гулять в Домодедово.
- Ну что с нами случится? Максимум – затащат в мужской сортир и изнасилуют, - авторитетно говорила она.
- Ну, что уже с нами случится, - сказала я Пашке. - Максимум – завезут подальше, ограбят и выкинут в Рейн.

Мы чинно гуляли по довольно широкой улице и обсуждали немецкую поэзию. Через пять минут над нами сверкнула вывеска «Отель».
Внутри было тихо, чисто и пусто, за крошечной конторкой скучал красивый портье. Я с некоторым трудом вспомнила, что теперь вокруг – Германия, следовательно, мой зачаточный французский здесь не пригодится, и закрыла рот. Ночью в гостинице должен объясняться мужчина, я так считаю.
- Можно ли сейчас снять у вас комнату до утра? – осведомился Пашка светским тоном. Я листала проспекты на стойке и пыталась выглядеть посетителем библиотеки, выбирающим, что почитать: Гейне или Гёте.
- Можно, - равнодушно ответил портье. И назвал вполне приемлемую цену – не как за билет на самолет, и вообще нестрашную. Тем более, на двоих.
- Спасибо. Мы подумаем и вернемся, - Пашка развернулся с видом королевы Елизаветы, которой предложили по сходной цене купить «Хилтон». Нам хотелось осмотреться в Оффенбурге с позиции людей, которым неожиданно есть, куда податься.

- Интересно, что он подумает, - задумчиво сказал Пашка уже на улице, - когда мы вернемся через полчаса, и попросим комнату with separate beds.

Ужасно захотелось сыграть такую сцену, чтобы посмотреть при этом на портье. Пашка хмыкал и поправлял очки. Но тут в стоящем такси, мимо которого мы проходили, мне привиделось смутно знакомое лицо. Лицо читало книгу, поправляя тонкие очки такого же фасона, как у Пашки.
- Пошли, - скомандовала я. – Узнаем в этой передвижной библиотеке, сколько нынче стоит попасть во Францию.

Таксист оказался совершенно немецким, очень приветливым и не знал ни одного иностранного языка. Ни французского, ни английского. Поэтому объяснялись мы при помощи жестов, ручки, блокнота и немецких числительных до семи. Этим нехитрым способом, оказывается, можно сказать практически все.
Очень быстро выяснилось, что мы можем себе позволить прямо сейчас махнуть до места. Мосты не разводят, ехать недалеко, цена подъемная (гостиница дороже). Одна печаль: навигатор в такси не знает нашего Буфзхейма. И таксист его не знает. Зато у Пашки в телефоне есть карта, где Буфзхейм заранее отмечен, и даже есть объяснение, как туда попасть. Правда, объяснение по-английски, но какая уже разница. Разберемся, да?

Пашка решительно сказал «едем». Я выторговала еще пять евро, уже из чистого хулиганства. Мы залезли в темное такси и поехали в очередное никуда.

Водитель расслабленно рулил, поглядывая в Пашкину карту. Он всю дорогу говорил с нами по-немецки, хотя мы ни слова не понимали, мы упорно отвечали по-английски, хотя он ни слова не понимал. При этом ощущалось совершенно невозможным перейти на русский или на иврит – хотя, строго говоря, почему бы и нет? Но, как выражалась одна моя давняя знакомая, «надо соблюсти моветон».

До Буфзхейма мы доехали за двадцать пять минут, не переставая благословлять Беата Вайцмана. Пашка широким жестом выдал таксисту на чай все те же пять евро, тот заулыбался, шутливо отдал честь – и тут я вспомнила, откуда мне знакомо его лицо. Водитель был копией оберстгруппенфюрера Карла Вольфа. Только в очках.

После, уже в Израиле, я рассказала моей старшей коллеге историю про separate beds. А она сказала:
- Портье бы совершенно не удивился. У вас же было полчаса. Вы просто всё успели.

Мы шли по мокрой тропинке вдоль кустов, и между спящими яхтами видели качающийся свет. Там были Дима и Мариша, жарили картошку с сыром, стоял деревянный стол, покачивалась оранжевая лампа и наши смеющиеся тени среди молчаливой воды. Нас ждали и дождались. Мы всё успели.

* * *
А потом была неделя на лодке. И оказалось – нет, не что я рождена для воды (не дождетесь). Но на воде и правда можно неплохо помолчать. А вокруг там расположена стая маленьких городков, похожих на картинки в книге сказок. По-моему, каждый кирпич в этих городках моют с мылом, и каждый листик, и каждый цветок. А кубики и мячи разбросаны по траве исключительно в шахматном порядке. «Вот, дети, - сказали мы, вытирая слезы. – Смотрите, как могут выглядеть дом и сад».
- Конечно, - радостно сказали дети, - у нас дома все примерно так и есть!
Да. У нас дома все примерно так и есть.

Вдоль каналов бежит велосипедная дорожка. Можно долго катиться рядом с идущей лодкой, или свернуть в лес за черешней, или уехать в горы. Мы добрались на велосипедах до каких-то совсем уже нелюдимых мест, где нет вообще ничего, только сверху смотрят высокомерные красные скалы, а внизу вода заросла травой. И там, среди этой совершенной глухоты, неожиданно оказался домик. Нормальный домик, с занавесками на окнах, ухоженным маленьким палисадником и дымом из трубы. Заборчик, клумбочка, розы на окнах. И тишина.
Дима ткнул пальцем в это жилище и покосился на меня:
- Вот! Тихо и далеко от всего на свете. Хочешь так?
Да, там действительно было тихо. И далеко от всего на свете.
Я осмотрелась и сказала «да». Потому что рядом с домом стоял еще и автомобиль. И на нем до всего на свете можно доехать за полчаса.

Мы не купили тот дом (хотя хотелось), мы благополучно проплавали неделю и вернулись, и у меня под ногами уже даже перестал покачиваться пол. Но теперь я знаю, что должен включать настоящий отдых.

Три страны за полночи, василиска, болонку, спящий вокзал, поезд из пустоты, Гейне, Гёте, separate beds, пять евро, свет на темной воде, жареную картошку, скалы, черешню, дым из трубы, велосипеды, тишину.

И Беата Вайцмана.
козырной

Амплуа

Она монументально встала на автобусной остановке и с неприязнью посмотрела вдаль. Потом с неприязнью посмотрела на меня и произнесла свою первую реплику:
- Отобус. Университа. Эйх? (как?)
Седоватая, пожилая.
Я сказала:
- Я говорю по-русски.
Она посмотрела на меня с усилившейся неприязнью. Перешла на русский:
- Ну так вы поняли, что я спросила.
Прослушав объяснение, какой автобус идет до университета, задумалась. Потом недовольно уточнила:
- А вы где живете?
- В поселении, - ответила я.
Она нахмурилась.
- В каком это поселении? Это где живут эти… поселенцы?
Спорить было сложно.
- Дочь у меня вообще живет в Тель-Авиве, - с отвращением призналась моя собеседница. Судя по тону, данный факт был позором её семьи.
Я промолчала. Передо мной был мастер явно высокого класса.
- Тель-Авив, конечно, большой город, - продолжила моя собеседница, - но разве там можно жить?
Я не живу в Тель-Авиве, поэтому не являюсь подходящей аудиторией для опроса. Первая скрипка обошлась без моей поддержки.
- Если бы моя дочь хотя бы жила как человек, - неприязненно сказала скрипка. – А то ведь…
Тут, по законам жанра, нужно было спросить «а то ведь что?». Я не спросила. Меня штормило восторгом от персонажа.
Женщина на остановке вздохнула и добавила:
- Впрочем, не жила бы в Тель-Авиве, жила бы тоже где-нибудь… в поселении. А кто там в принципе живет? Беднота…
Галерка захлопала.
- Вы сколько платите за жилье? – требовательно спросила женщина. Ее глаза заранее показывали несогласие с тем, сколько я плачу. Выбор у меня был невелик – либо мне бы сказали, что я плачу слишком мало, как и все дармоеды из поселений, либо – что слишком много, как все фраера оттуда же. Я решила не выбирать. Хотелось послушать авторскую интерпретацию.
- Наверняка копейки, - недовольно сказала женщина, помолчала и добавила: - Впрочем, сарай в деревне большего и не стоит.
Если бы у меня под рукой была роза, я бы бросила ее на сцену.
Женщина огляделась вокруг с неприязнью.
- Тель-Авив – это помойка, - последовала еще одна фраза. – А Иерусалим - тюрьма, - последовала другая.
Автобус все не шел.
- Тридцатый точно идет до университета? – недовольно уточнила моя собеседница. Мне стало ясно, что от нас троих – от меня, от тридцатого и от университета - ничего хорошего не ждут.
- Точно.
Дама поджала губы.
- А почему его до сих пор нет? Что же это такое, уже сколько времени здесь стоим.
Мои надбровные дуги выразили сочувствие.
- Надо иметь машину, - наставительно сказала дама, разогреваясь. – Тогда и не придется на холодной остановке стоять. У вас есть машина?
Вспыхнул свет. Мяч со свистом летел к моим воротам. Я подставила штангу:
- Есть.
- Одна машина, - моя собеседница сделала логический вывод и обвела меня по краю. – А надо две. Вторая – маленькая. У женщины должна быть маленькая машина, чтобы ездить по делам. А не ждать автобус.
Гол.
- У моей дочери нет машины, - добавила оппонентка.
Я подумала, что мы с её дочерью нашли бы общий язык.
Дама вздохнула.
- Сколько у вас в месяц уходит на машину?
Это уже был явный офсайд.
- Машина – очень дорогое удовольствие, - неприязненно сообщили мне. - А у моей дочери трое детей.
Мне захотелось попробовать взять подачу.
- Дети – это прекрасно, - мой голос был нейтральным.
- Не сказала бы, - отрезала дама, и я поняла, что проиграла по очкам.
- Ну что это такое, - клиент продолжил возмущаться, - где этот ваш тридцатый автобус? И, кстати (я сидела вполоборота, но физически ощутила, как меня ткнули взглядом в спину), по какому маршруту он идет?
Мне стало неудобно за нас с тридцатым автобусом. Мы с ним, в принципе, славные парни, если относиться к нам без предубеждения.
- Он через два светофора сворачивает налево, какое-то время кружит, а после этого выезжает на…
- О Господи, - сморщилась моя собеседница, - он еще и кружит.
Всё, мужик, мысленно сказала я тридцатому автобусу. Не могу больше наслаждаться этим одна. Бросай всё и дуй сюда.
Тридцатый автобус тут же честно подошел.
- Вот он, - кивком не одобрила его женщина и потребовала: - Пойдите узнайте, где именно он сворачивает.
У меня хорошее патриархальное воспитание. Поэтому я пошла и узнала. Потом вернулась и доложила.
- Это плохо, - было мне ответом. – Это значит, что он кружит минимум полчаса.
С этими словами женщина поднялась в автобус. Я зашла за ней. В двух шагах от меня разыгрывалась сцена «новая репатриантка пытается объяснить водителю, что цены на проезд для пенсионеров неоправданно высоки». Отыграв свой выход, новая репатриантка оплатила проезд и направилась в салон. Мне водитель был откровенно рад.
- Ты видала? – кивнул он в спину пассажирке. – Я ее в разных автобусах уже несколько раз возил.
Я не изумилась «и запомнил?». Такое не забывается.
- Чему она тебя учила? – поинтересовалась я у водителя.
- Меня – водить автобус, - признался он. – А тебя?
- Жить, - я вздохнула. – Потрясающая дама.
- Бриллиант чистой воды, - согласился водитель.
Идя по проходу, я услышала, как бриллиант чистой воды интересовался у своего читающего газету соседа, почему в русских газетах пишут такие глупости. Пискнуло радио, обещая выпуск новостей.
- Вот, - сосед моего бриллианта кивнул в сторону динамика, - вы говорите «глупости в газетах». Но есть же радио!
- Я не слушаю радио, - оскорблено сказал бриллиант.
- А зря, - наставительно сообщил сосед. – Если недавно приехал в страну, надо как-то входить в ритм ее жизни. А то из тебя получается дармоед. Вот у вас, например, какая пенсия?
Я затаила дыхание и застыла в проходе.
- У меня не пенсия, у меня позор для этого государства, - отрезало мое сокровище. – А вы наверняка давно приехали и успели себе самое лучшее отхватить.

Зал аплодировал стоя.
спокойный

Иерусалимцы

В Иерусалиме все знакомы со всеми. Не потому, что город настолько мал - просто понятие «незнакомы» чуждо иерусалимцам. Вы, вот вы, да. Вы же были на свадьбе Рейзл три года назад. Не вы, серьезно? Вы даже не знаете Рейзл? Многое потеряли. Рейзл, знаете, она не только красавица, она и умница, каких мало. Вы меня спросите, зачем девушке ум? Я тоже так думаю. Вот мы уже и знакомы. До свиданья, мой автобус пришел. Доброй субботы!
Доброй субботы, доброй охоты, мы одной крови, ты и я. В Иерусалиме все понимают друг друга. Разговаривать необязательно, достаточно переглянуться. Пара слов добавляются просто так, из общей приязни.
- Ну, что будет? – спрашивает один иерусалимец другого.
- Не то слово, - соглашается тот.
Иерусалимцам всегда есть, о чем поговорить. Тему называть необязательно, тему и так все знают. Сегодня это визит американского президента, завтра – изменение часов работы парламента, на следующей неделе – падение курса доллара.
- Нет, ну что будет? – качает головой растрепанный старик.
- То-то и оно, - кивает ему белобрысая девушка.
Они понимают друг друга.

Летом обсуждают жару, зимой – холода. Холода – гордость иерусалимцев, нигде в Израиле (многие подозревают, что и нигде на свете) не бывает таких холодов. А ветер! Где еще есть такой ветер? Иерусалимец ежится, рукой удерживая шляпу, у него запотели очки и дождем растерзало края пальто, но он найдет время кивнуть собрату, идущему мимо. Они-то знают, что только избранным выпадает настолько плохая погода. Остальные пусть живут, как хотят. А нам на следующей неделе обещали снег.

Снег – это частная собственность иерусалимцев. Нигде больше в Израиле снега не бывает (даже если случайно бывает), разве что на горе Хермон, но что вы сравниваете? Прогноз погоды старательно делает вид, что ничего особенного не происходит. Так, снег. Когда? Ну… послезавтра. В крайнем случае через два дня, вы слушали новости, доброй субботы. Но иерусалимцы ничего не упустили. Им прозвенело уши заветное слово, и они начали подготовку. Если к снегу не готовиться, он может и не выпасть.

Иерусалимец звонит знакомым и спрашивает у них, слышали ли они, что послезавтра обещали снег. Знакомые, разумеется, слышали.
Обсудив с ними, что же будет, суровый северный житель открывает записную книжку и отменяет всю рабочую деятельность на день до снега, на сам день снега и на день после снега, на случай, если снег продержится целый день. Вопросов ему не задают.
- Моше, ну что? – спрашивает звонящий.
- Ну да, - отвечает ему Моше.
- Переносим заседание? – радуется звонящий.
- Конечно, - радуется Моше.
- Давай на через неделю? – предлагает звонящий. – Чтобы уже наверняка.
Он прав. Дольше недели снег в Израиле не лежал даже во время великого потопа.

Как только в иерусалимском воздухе появляются робкие белые мухи, в школах немедленно отменяют занятия. В этом году мэр города Иерусалима дал исчерпывающее объяснение, почему. Обычно занятия отменяют оттого, что из-за снега перекрывают шоссе, по которым становится опасно ездить. Но в этом году снег выпадал дважды, и во второй раз его было до обидного мало. Он не то что «завалить» дороги, он их даже запятнать не сумел. Занятия в школах, тем не менее, отменили. Мэр сказал, что «дети могут выйти на улицу и поскользнуться по дороге в школу».

Если снег, вопреки прогнозам, так и не выпадает, отмененная было деловая жизнь все равно не возобновляется до следующего утра. Снега, конечно, нет. Но вдруг пойдет? Это вам не Тель-Авив, тут думать надо.

Страна живет иначе. У страны мероприятия и деловые встречи отменяются только из-за, не дай Бог, терактов, или, в крайнем случае, пожаров и наводнений. Не то Иерусалим. Здесь то приезжает президент, то идет снег, то цветет миндаль. По всей стране, конечно, тоже цветет миндаль. Но только в Иерусалиме он цветет одновременно со снегом.

На прошлой неделе у иерусалимцев появился новый повод для эмоций. Автобусная компания «Эгед» жестоко вмешалась в расписание собственных автобусов и половину маршрутов отменила, половину – изменила, а оставшиеся переименовала. Сориентироваться в городе невозможно, никто ничего не знает, спрашивать бесполезно, можно звонить в справочную, там подскажут. Но какой уважающий себя иерусалимец будет звонить в справочную? Он пойдет на улицу.

- Девчонки, будьте добры. Когда подойдет семнадцатый автобус, скажите мне! Просто обернитесь и скажите «идет семнадцатый автобус», хорошо?
Пожилая женщина с тяжелой клюкой подмигивает группе тридцатилетних мам с колясками.
- А то я, видите, езжу на низкой передаче. Пока встану, пока подойду. Да еще и не увижу вовремя, что тут поделать.
Она достает бутерброд и начинает с аппетитом жевать. «Девчонки» качают коляски и оглядываются на неё. Она подмигивает им снова. На ней красная кофта и брюки в крапинку. Говорит она низким приятным басом.
- Я давно не ела, вот в чем беда. Или ела, но забыла. То ли у меня память плохая, то ли аппетита нет. Так когда семнадцатый подойдет, вы не забудьте, скажите мне.

Она продолжает жевать, но тема уже затронута. Люди приходят в волнение.

- Ну, вы видели? – вступает женщина помоложе, с крутыми кудрями на голове. Она выступает сочным баритон. – Двадцать третий подойдет уже когда-нибудь, или?
- Подойдет, - кивают ей шестеро с разных концов остановки. Женщина обращается к ним:
- И это вместо четырнадцатого, а? Был четырнадцатый, и нет! А то, что там люди живут, никого не касается. Они называют это «борьба с проблемой». Четырнадцатый был всегда битком набит. Они придумали, как с этим бороться - они его отменили! Они называют это «решить проблему». Когда у моей соседки умер муж, она тоже сказала, что теперь не будет проблемы с тем, что он импотент.
- То-то и оно, - вздыхает высоким тенором голубоглазый старик с аккуратной бородкой. – Ты им звонила?
- Я им звонила! – возвещает женщина с кудрями, и к ней прислушивается уже вся остановка: она им звонила.
- А они тебе ответили? – спрашивает умудренный жизнью старик.
- Ха, – презрительно морщится женщина. – Муж моей соседки тоже как-то попробовал ей не ответить. Теперь его похоронили, а у неё стало одной проблемой меньше. Они называют это «обслуживанием населения». Со мной говорила девушка.
Говорящая женщина неодобрительно косится на свою соседку, женщину лет сорока. Женщина лет сорока выставляет второй подбородок, чтобы показать, что она – не девушка.
- Я её спросила, как мне ездить на работу, - продолжает женственный баритон. – На работу, на рынок и на вокзал. А эта девушка сказала мне «ты привыкнешь пользоваться трамваем». Это у неё называется «решить проблему». Трамвай пустят через три года! А привыкать я должна уже сейчас!
- Семнадцатый автобус не идет случайно? – раздается приятный женский бас.
- Нет пока, - хором отвечают «девчонки».
- Ну я тогда еще поем, - говорит бас, и женщина с палкой и в красной кофте разворачивает второй бутерброд. – А то бутерброд съела, а живот по-прежнему пустой. То ли у меня память плохая, то ли бутерброд слишком маленький.
- Это шестой? – слеповато щурится на подходящий автобус очень старый иерусалимец. В руках у него палка, в ногах – чемодан. Он щурится и улыбается. Парень в солдатской форме улыбается ему в ответ.
- Нет. Это тринадцатый.
- А когда будет шестой?
- Я не знаю, - вздыхает парень и делится наболевшим, - я четвертого жду.
- Четвертый здесь не останавливается, - категорично заявляет женщина с кудрями.
- Но раньше останавливался! – протестует парень.
- А теперь не останавливается, - кивает женщина. – Он теперь останавливается там, где раньше ходил восьмой, но по маршруту двадцатого.
Подходит восьмой автобус.
- Вот! – женщина с кудрями указывает на него пальцем, призывая в свидетели. – Вот, видели? Это – восьмой! А должен быть – четырнадцатый! Восьмому тут не место, но разве нас спрашивают? Нам говорят «привыкайте ездить на трамвае», который пустят через три года! Чтоб они так привыкали обедать на свою зарплату.
Подходит шестой автобус.
- Дедушка, это шестой! – окликает парень в солдатской форме старика с палкой и чемоданом. Старик молчит. – Дедушка, это шестой!
Старик по-прежнему молчит. Парень осторожно трогает его за локоть.
- Дедушка! Шестой подошел!
- Да, да, - вздыхает старик, равнодушным взглядом провожая автобус. – А пятый здесь вообще ходит?
- Ходит вроде, - отвечает парень.
- А как часто? Он раньше возле больницы останавливался. А теперь перестал. И ходит раз в сто лет. Я здесь уже пятнадцать минут стою, и ничего.
- Пятый ходит раз в двадцать минут, - вмешивается полноватая девушка в очках. На ногах у неё шерстяные носки, а на них – сандалии. – Значит, скоро придет.
- Ну хорошо… - покорно соглашается старик.
Подходит двадцать третий.
- О, двадцать третий, чтоб им повылазило, - радуется женщина с кудрями и залезает в автобус.
- Наконец-то будет тихо, - говорит ей вслед женщина с клюкой, доставая упаковку печенья. – А то все говорит и говорит, поесть некогда. И голова от неё болит. Семнадцатый не проходил?
- Семнадцатый здесь не ходит, - вдруг соображает солдат.
- Как не ходит? – полошится женщина, - а чего же я здесь сижу?
Она задумывается на какое-то время, а потом поясняет себе и окружающим:
- Печенье ем.
Семнадцатого нет, зато приходит пятый.
- Дедушка, пятый! – говорит солдат старику с чемоданом. Старик не реагирует. Солдат касается его плеча. – Пятый, дедушка!
Старик оборачивается и кивает, провожая автобус печальным взглядом.
- Ну да, - говорит он задумчиво, - я вижу, вижу.
Пятый автобус уезжает.
- Дедушка, - спрашивает парень, - вы какого автобуса ждете?
- Я? – удивляется старик. – Я уже слишком стар, чтобы ждать автобусов.
Он с тяжелым вздохом поднимает с земли чемодан, опирается на палку и уходит.
Подъезжает четырнадцатый автобус. Пустой. Водитель не открывает дверей, но открывает окно и машет рукой всем собравшимся.
- Давид, ты что тут делаешь? – спрашивает его женщина в беретке.
- Я приехал сказать, что меня отменили! – говорит водитель и снова машет рукой. – Доброй субботы!
- Давид, закрой окно, - кричит женщина. – Опять будешь кашлять! Доброй субботы!

Доброй субботы, откликается мужчина с бородкой и застегивает пальто.
Доброй субботы, говорит солдат, вскидывая на плечо вещмешок.
Доброй субботы, улыбается женщина в красной кофте и встает со скамейки.
Доброй субботы, кивает девушка в очках.

Они расходятся в разные стороны, но скоро сойдутся снова. Хотите их встретить – просто идите на улицу. И скажите кому угодно:
- Ну, и что теперь будет?
И кто угодно ответит вам, понимающе улыбаясь:
- То-то и оно.
Доброй субботы.
спокойный

Да, девочка, не твой сегодня день

Судя по всему, Тот, Который Отвечает за Всё, сегодня спохватился. Новый Год уже вот-вот, а на моё имя записана куча неистраченного невезения. А, ну ладно, решил мой любимый Тот, Который, сейчас я ей всю кучу спихну быстренько. За один день. Отмучается разом, и Я с ней.

Отмучалась, действительно, и Он со мной. Я согласна считать, что в сегодняшний день, как в мусорный ящик, было свалено всё предназначенное мне невезение за прошедший год. Я даже, поломавшись для порядка, соглашусь, что в него же было скинуто всё невезение за год будущий. Ну крайний случай половина. На иные варианты я не согласна, просьба их даже не предлагать.

Сегодня я работала в Кфар-Сабе. Точка. Работа как таковая прошла хорошо. Точка. Это было единственное, что прошло хорошо. Точка. А что же тогда прошло плохо? Ну как. Столица мира Кфар-Саба находится не совсем там, где я живу. Для того, чтобы оттуда, где я живу, попасть в столицу мира Кфар-Сабу, нужно пропахать плюс-минус полстраны. Нет, я конечно понимаю, что сколько её там, той страны, но для дороги в один конец всё равно нефигово. То есть если всё идёт хорошо и по плану, то это называется простым словом "далеко". А если всё идет так, как шло сегодня, это уже называется другими словами. Какими? Ну не знаю, у всех свой словарный запас. У меня, я думала, богатый. Фигушки. Моего богатого словарного запаса едва хватило. Правда-правда, под конец просто из последних сусеков выскребала. Еще и у соседей пришлось занять. А всё почему? А всё потому, что Новый Год на носу, а мой Тот, Который, я давно это заметила, отличается особенно изысканным чувством юмора именно под Новые Года. Я не жалуюсь, нет-нет. Я горжусь.

В качестве утренней разминки я опоздала на одиннадцатичасовой автобус. Тут надо знать нашу специфику: автобусы из поселения ходят не очень часто. Примерно раз в два часа. Поэтому если ты опаздываешь на автобус в одиннадцать, то у тебя есть выбор: ждать до половины второго, или ехать тремпом (попуткой). Я должна была выйти из дома без четверти одиннадцать, а вышла без пяти. Я смутно подозревала, что автобус меня ждать не будет, но понадеялась на своё дежурное везение беспечного лунатика и на благоприятное расположение звёзд. Что там случилось со звёздами, я не знаю, но когда я пришла на остановку, никакого одиннадцатичасового автобуса не было и в помине. С чего бы ему там быть, в десять минут двенадцатого.

Ерунда какая, подумала я, тремп поймаю. Логично, в принципе, если бы не одно "но": тремпов много с утра, когда все едут на работу. В одиннадцать их гораздо меньше. Если не сказать совсем мало. Впрочем, лунатик - он и есть лунатик. "Поймаю", решили мы с моим тотальным пофигизмом и сели на лавочку красить глаза.

В четверть двенадцатого мы их докрасили. В половину двенадцатого мы заволновались. Группа начинается в Кфар-Сабе в половину третьего. В два часа тот человек, который пригласил меня провести эту конкретную группу, просил всех ведущих (нас всего четверо) приехать обсудить, как и что. Ну, к двум мне, сидящей в половину двенадцатого на лавочке у себя в поселении, в Кфар-Сабу попасть трудновато. Но к половине третьего еще можно. Было бы на чем. Но не было.

Без десяти двенадцать я поймала тремп в центр Иерусалима. Замечательно. Еду, и с дороги звоню в справочное - узнать, когда есть автобус в Раанану. Ах, да. Я не объяснила. Между столицей мира Иерусалимом и столицей мира Кфар-Сабой нет прямого автобусного сообщения. Есть автобусы до Раананы, а там - местная линия. Недалеко, но тоже занимает время. Справочное милым голосом девушки-садистки сообщает мне, что автобус в Раанану есть в половину первого, а следующий за ним - в час. Опаньки.

Время - двенадцать пятнадцать. До половины первого я на Центральную Автобусную станцию, откуда можно уехать в Раанану, не доезжаю ну никак. Выхожу из тремпа, вяло пытаюсь просчитать, не поможет ли мне поймать такси, понимаю, что поможет мне только поймать самолёт, подходящего самолёта не нахожу, еду на автобусе и попадаю на место в двенадцать тридцать пять. Обидно, Вань. Сижу, жду автобуса, который в час. Знаю (от той же девушки из справочного), что время поездки до Раананы - час пятнадцать. На мой вопрос, а сколько занимает дорога от Раананы до Кфар-Сабы, получаю ответ "ну, там близко". Подсчитываю, что если я буду в Раанане в два пятнадцать (горела моя встреча в два синим пламенем, но уже не до жиру, мне бы на группу вовремя попасть), то бегом-в-такси-кувырком-авось-повезёт я еще могу успеть. Звоню тому, кто пригласил меня работать, и сообщаю ему, что к двум пусть меня не ждёт, но к половине третьего я буду железно.

Ы, удивленно говорит мне тот, кому я звоню, а группа вообще-то в два... Как в два, офигеваю я, входя в часовой автобус, почему в два, у нас же встреча в два! Какая встреча в два, странным голосом говорят мне, встреча в половину второго...

Что хорошо в том человеке, который приглашает меня вести эти группы - у него крепкая профессиональная закалка и неплохой, в общем-то, характер. Ну приезжай, чуть растеряно говорит он мне, я скажу людям, что ты опаздываешь.

Гм. "Люди" - это группа в двадцать человек студентов. Которые специально на эту группу там собрались. И которым вот прямо сейчас скажут, что я опаздываю. Судя по всему, минимум на полчаса. Мило.

Еду, испытывая по дороге довольно сложный комплекс ощущений, и пытаясь понять, как же я умудрилась так перепутать время. Я знаю, что могу опоздать куда угодно. Я даже на встречу с бригадным генералом не так давно опоздала на сорок минут, правда, не по моей вине. Но на группу я не опазываю никогда! Потому что есть разница. Потому что я эту разницу очень четко ощущаю. Потому что группа студентов - это не бригадный генерал. Она и обидеться может. И будет вполне права.

Доезжаю до Раананы, даже не за час пятнадцать, а за час и семь минут. Сообщаю по телефону, что "вот-вот буду", вылетаю из автобуса и принимаюсь ловить такси.

Теперь так. Полезный совет Номер Один тем, кто собирается ловить такси в Кфар-Сабе. Никогда в жизни не ловите такси в Кфар-Сабе! В Кфар-Сабе НЕТ такси. В Раанане тоже. За пятнадцать минут беспросветной ловли я видела одно такси издалека и одно вблизи, причем то, которое было вблизи, показало мне жестами, что его зовут Хуан и что оно не поедет в том направлении, в котором я его хочу. После чего такси по имени Хуан Тебе Доехать отбыло нафиг, а я осталась.

За время моего бесплодного голосования на шоссе рядом со мной остановились по очереди три машины. В одной сидел приятный молодой человек, который предложил мне плюнуть на всё и проехаться с ним в Петах-Тикву. Честное слово, я минут пять жалела, что отказалась. В двух других пытавшихся мне помочь транспортных средствах сидели лица арабской национальности. Я очень люблю свою работу, но мне почему-то всё равно не захотелось с ними ехать. Видимо, меня остановило опасение, что их во мне привлёк отнюдь не мой высокий интеллект, написанный на лбу.

Через пятнадцать минут мне всё-таки удалось остановить такси (подозреваю, что Высшие Силы, устав от моих мысленных взываний, просто сотворили его на скорую руку за ближним углом, потому что - говорю же - в Кфар-Сабе НЕТ такси) и доехать до места. Я ворвалась в очень приличное с виду здание таким аллюром, что стоящий в дверях охранник уважительно посторонился. "Психолог приехал!" - объявил кто-то в глубине коридора. Психолог тем временем активно сматывал с себя шарф и внятно матерился на ходу. Группа прождала меня тридцать пять минут. Боюсь, лишь мой безгранично виноватый вид избавил их от необходимости взять грех на душу и придушить меня прямо в дверях, не впуская в класс.

Дальше были четыре часа работы, и эти часы были лучшими за целый день. Они были неплохи, право слово. Дальше я закончила работу и решила каким-нибудь образом попасть домой. Время - шесть тридцать. Звоню в справочное. Моя любимая девушка уже сменилась. Вместо неё - молодой человек, но тоже ничего. Да, автобус из Раананы в Иерусалим есть. Без пяти семь. А следующий? А следующий - без двадцати восемь...

Нюанс. Автобус назад в моё поселение ходит, опять-таки, раз в два часа. Есть в восемь тридцать. А следующий - в половину одиннадцатого. И если я не успеваю на восемь тридцать, то это, мягко говоря, досадно. Это значит - снова ехать тремпом, причем опять через весь город, причем время позднее, поэтому неизвестно, сколько этого тремпа придется прождать. А я ужасно устала, ужасно хочу есть, ужасно хочу домой и вообще какого черта. То есть мне нужно успеть на автобус из Раананы без пяти семь. То есть мне очень нужно на него успеть.

Соображаю, что за двадцать пять минут из Кфар-Сабы до Раананы доехать можно без особого труда, это действительно близко. Если только а) знать, где там нужный автобус и б) этот автобус вовремя поймать. Где тот автобус, я не знаю. Более того - все представители местного населения, которых я пытаюсь опрашивать, тоже этого не знают! Бегаю как ненормальная, по Кфар-Сабе, и ищу остановку. Не нахожу! Не иначе, "морок водит", как говорили у нас на даче. Не нахожу, и всё тут. Нахожу какую-то главную улицу, целиком состоящую из перекрёстков, но где там что, понять не могу. Решаю в очередной раз искусить судьбу (не могу больше скакать по дорогам, силы кончились) и поймать такси. Ха.

Полезный совет Номер Два тем, кто собирается ловить такси в Кфар-Сабе. Пойдите и застрелитесь. В Кфар-Сабе НЕТ такси. Я прыгаю с протянутой рукой (честое слово, в следующий раз хотя бы шапку в эту руку вложу) минут десять, с нулевым результатом и растущим ощущением собственной неполноценности. Тем временем мимо меня в голубую даль красиво проезжает тот автобус, который мог бы прекрасно доставить меня до места.

Я на него, конечно же, уже не успеваю, но хотя бы замечаю, где он, скотина, остановился. Решаю забить на всё, понимаю, что автобус без пяти семь мне не светит, медленным шагом иду на найденную наконец остановку и жду там следующего автобуса. Он приходит, минут через десять. Еще через десять минут оказываюсь в Раанане. Время - семь пятнадцать. Немедленно выясняю, что автобус "без пяти семь" еще не пришел! Как только отвечающий на мой вопрос солдат договаривает эту фразу, из-за угла величественно появляется тот самый автобус. Он опоздал на двадцать минут. Вот повезло, думаю я, влезая внутрь. Автобус, плавно покачиваясь, везёт меня в Иерусалим. Дороги - час пятнадцать. Но, вы же понимаете, пробка туда, светофор сюда... Я приезжаю в Иерусалим, плавно покачиваясь на ходу вместе со всем автобусом, и ровно на пять минут опаздываю на свой вожделенный автобус в восемь тридцать.

В этот момент мне уже стало почти смешно. Я умею понимать намёки. Я поглядела на туманные небеса, показала им язык и почапала на тот автобус, который довезёт меня до места, откуда можно поймать тремп. Если я еще один раз за сегодняшний день напишу или произнесу слово "автобус", меня стошнит. На подходе к остановке я уже почти стоически восприняла тот факт, что из-под моего носа деловито ушел именно тот Он, который был мне нужен. Собственно, я бы уже удивилась, если бы этого не произошло. Но это произошло, и я не удивилась. Одновременно с тем, как это произошло, пошел дождь.

В этот момент небеса, видимо, исчерпали тот запас невезения, который был мне выдан сегодня за весь прошлый год и за половину будущего впридачу, застыдились и решили меня развлечь. Нужно отдать должное небесам: когда они хотят меня развлечь, у них получается. Я подозреваю, что они довольно часто хотят меня развлечь, просто им не всегда до конца понятно, что именно меня развлечет. На этот раз они угадали.

У бровки тротуара, прямо напротив фонарного столба, резко остановилась немолодая женщина. Она сдавленно охнула, протянула руки к фонарному столбу и произнесла:
- О Господи... Это как? Это почему? Это как же мне теперь быть? Это что же мне теперь делать? Их же раньше здесь было ДВА!!!

Два их было, понимаете. Горе у человека. Было два фонарных столба, а остался один. Я поняла, что все мои злоключения - это блажь и ерунда, и по сравнению с человеком, который потерял фонарный столб, мне офигительно хорошо. Полезно иногда обрести перед глазами пример истинной трагедии: что такое пара потерянных часов рядом с потерей фонарного столба? Почти счастье, честное слово.

Мне стало весело и к остановке тут же подошел нужный автобус. Потом я быстро доехала до дома. А на пороге, задержавшись, подмигнула Тому, Который. Доволен? - спросила я его, не сомневаясь в ответе. Доволен, отозвался он без капли раскаяния в голосе. Теперь всё? - уточнила я. Там посмотрим, ответил он, как обычно не давая никаких обещаний. Вот зараза, подумала я. Ото ж, согласился он.

Слушай, вспомнила я, уже почти зайдя домой. Я тебе сказать хотела. С теми двумя столбами - хорошая была идея.
Я знал, что тебе понравится, ответил он.
  • Current Mood
    calm calm
спокойный

Извращений не бывает. Онанист.

"Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри", мурлычу я из окна автобуса сам себе под нос, и еду, еду. Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мери. Странноватая песенка, вообще-то. Детская. Но зато точно про меня. Не помню, где я её слышал, наверное, слышал где-то. Там еще дальше вроде бы даже какой-то сюжет, но я не запомнил слов, мне запомнилась только первая строчка. Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри. Хочу.

Головы деревьев, гнущихся под ветром, похожи на растрепанные и яростно ласкаемые ветром женские волосы. Вы никогда не замечали, что головы деревьев, гнущихся под ветром, похожи на растрепанные и яростно ласкаемые ветром женские волосы? Я еду в автобусе по улице, засаженной с двух сторон то ли ивами, то ли липами, в общем, какие-то длинные ветви, длинные, длинные, и ветер изо всех сил треплет их сильным дыханьем. Я смотрю на склоняющиеся ко мне головы растрепанных деревьев и думаю о том, что по улице идёт девушка в ярко-красной куртке.

По улице идёт девушка в ярко-красной куртке. Куртка переливается красным цветом, она не просто красная, а прямо-таки нахально красная, вызывающе-красная, очень красная, краснее всего на этой улице. Я еду в автобусе, надо мной и автобусом изо всех сил гнут лохматые головы зелёные ивы, а может быть, липы, их зелёные волосы развеваются ветром, а по улице идёт девушка в ярко-красной куртке. Я смотрю на девушку и не могу перестать смотреть. Автобус едет небыстро, а девушка идёт изо всех сил, она спешит, и поэтому ярко-красная куртка спешит среди зелёных волос деревьев одновременно с моим автобусом. Я смотрю на девушку, и понимаю, что она - это я.

Она - это я, потому что для меня это единственный способ не расставаться с ней сейчас навсегда. Если она - это не я, значит, мы сейчас разминёмся, она уйдет, исчезнет среди деревьев, и её ярко-красная куртка достанется вовсе не мне. На это я пойти не могу, у меня никогда не было такой красной куртки. У меня никогда не было такой красной куртки, а у неё - есть, поэтому она - это я. Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри, напеваю я себе под нос и спешу в своей красной куртке вниз по улице вдоль деревьев. Куда я иду?

Кудя я иду, напевая, в своей красной куртке? Ну куда? Ну к мужику, конечно, куда еще ходят в таких красных куртках. Я иду к мужику, и предвкушаю, как сейчас закачу ему скандал. Почему? А разве нужна причина? На мне надета ярко-красная куртка, и в руке у меня сумка, которой я размахиваю, как флагом "весёлый Роджер". Сейчас я ворвусь к моему мужику, и закачу ему скандал. Потому, например, что вчера он сообщил мне, что работает допоздна, а тем временем моя подруга видела его вчера в кино. С бабой. Да-да, в кино. Да-да, с бабой. Я надеваю ярко-красную куртку и иду, напевая.

Зелёные волосы деревьев гнутся и плещутся, я иду вниз по зелёной улице, иду, иду, и наконец - дохожу. В домофон не звоню, у меня ключ, поднимаюсь по лестнице, от второй двери у меня тоже ключ, отпираю, звук плещущейся воды, отлично, он в ванной, сейчас мы ему устроим, я снимаю свою ярко-красную куртку, кидаю её на кресло, кидаю саму себя на другое кресло и прислушиваюсь к звуку бегущей воды. На улице холодно, а шла я долго, поэтому мне бы сейчас очень хотелось принять горячий душ, знаете, как это приятно - горячий душ на холодное с улицы тело, ужасно приятно. Но душ занят. В душе - мой мужик, тот, к которому я пришла, он плещется там в душе под горячей водой, он думает, что он - это он, но я-то знаю, что он - это я. Я замёрзла и мне хочется быстро под воду, а он уже там, под водой, и поэтому он - это я. Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри, напеваю я негромко, изо всех сил намыливая мочалкой подмышки. Я стою под горячим душем и млею, потому что я недавно проснулся, а нет ничего лучше, когда ты недавно проснулся, чем горячий душ.

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри, пою я под душем, намыливая мочалкой коленки. Вообще-то у меня нет слуха, у моей девушки есть, а у меня - нет, я почти глухой в музыкальном смысле слова, я тетерев, я глухарь, и пою я только в ванной и только самому себе. Но самому себе можно, никто же не слышит. Если бы кто-то слышал, подумал бы, наверное, что у меня прекрасное настроение. Хотя настроение у меня как раз не очень.

Настроение у меня как раз не очень, потому что вчера я ходил в кино с потрясающей женщиной. Потрясающей, убийственной, самой великолепной из всех. Сегодня с утра женщина позвонила и сказала, что больше не будет со мной встречаться. На вопрос, а почему, собственно, она ответила, хихикнув противно, что муж против. Здравствуйте пожалуйста. Муж против. А я и не знал, что у нас есть муж. Но муж у нас есть, поэтому больше мы встречаться не будем. А мне это ну совсем не подходит, потому что когда мы были вчера в кино, нас видела одна идиотка, подруга моей девушки, и, конечно, всё ей давно рассказала. Я уже вчера понял, что теперь она всё ей расскажет, и подумал «ай, плевать!», потому что со мной была самая великолепная женщина в мире, и мне было не до моей девушки. Но с утра моя самая великолепная женщина в мире позвонила и сказала, что больше не будет со мной встречаться, а моя девушка наверняка всё узнала и скоро притащится устраивать мне скандал, хотя видит Бог, я ненавижу скандалы.

Я ненавижу скандалы, поэтому я стою и стою под душем и никуда не иду, и никому не звоню, и понятия не имею о том, что в одном из моих кресел тем временем уже давно сижу я, моя девушка, сижу, кипя от злости, и думая, что же я мне, негодяю, сделаю, когда я, паразит, выйду из душа, и застану в своём доме меня, снявшую красную куртку и кипящую всю от злости.

Я ненавижу скандалы, поэтому я напеваю себе под нос, напеваю и мылюсь, и думаю всё-таки не о девушке из красной куртки, а о самой прекрасной женщине в мире, которая сидит сейчас, тихая, в своём доме, красит ногти изумрудно-зелёным лаком и никаких забот, безусловно, не знает, потому что она – это, конечно же, я. Я устал и мне нудно стоять под душем и ждать скандала, куда интересней сидеть себе дома и красить ногти изумрудно-зелёным лаком, куда, куда интересней, потому-то она – это я. Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри, напеваю я, покрывая ногти изумрудно-зелёным лаком, мне легко и спокойно сидеть себе дома, слегка напевая.

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри, думаю я про себя, покрывая ногти зелёным лаком, что за странная шутка – зелёным лаком, говорит мне муж, ничего, конечно же, не понимая. У меня вчера был забавнейший, изумительный адюльтер, хотя ни до чего, конечно же не дошло, мы просто ходили в кино. В кино мы ходили со мной, ну а с кем же еще, и я безумно понравилась мне, потому что как раз такой человек, как я, мне и нужен. И плевать, что у меня давно есть девушка – я, плевать абсолютно, потому что разве можно сравнить меня со мной, я ведь в тысячу раз прекрасней, и я это понимаю, гляжу на меня и понимаю, что я в тысячу раз прекрасней меня, даром что муж. У меня есть муж, да. Отчего же не быть.

У меня есть муж, безусловно. И ему хорошо и спокойно со мной, потому что я ни за что на свете ему не изменю, невозможно. Я могу десять раз походить по кино с кем угодно, пусть даже со мной, я могу осознать, что со мной мне гораздо лучше, чем с кем бы то ни было кроме меня, я могу погулять, а могу и поговорить, но в конечном итоге всегда возвращаюсь домой. Домой, где у старого кресла отломана старая ножка и подложена старая книжка, я сажусь в это кресло и жду, когда же вернётся мой муж. Он вернётся, вернётся скоро, его нет дома, но он скоро вернётся, у него дела, и я даже знаю, какие, потому что мой муж – это, конечно же, я. Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри, напевает мой муж, возвращаясь домой в не очень полном автобусе, который вот ровно сейчас проезжает по шумной зелёной улице, где по-зимнему сильный ветер треплет лохматые нежные кроны, я хочу, чтоб меня звали Джон и Мери, мурлычу я из окна автобуса сам себе под нос, и еду, еду. Я еду к самой прекрасной женщине в мире – ко мне, и мне нет дела, что из-за меня только вот-вот поссоримся мы со мной, и, может быть, разойдёмся. Я точно знаю, что ни до чего мне нет дела, ни до чего, ведь меня жду я в теплом кресле, жадная, улыбаясь, жду, чтобы кинуться мне на шею, ведь никто на свете не поймет меня лучше меня.

Не поймёт, не поймёт, и тем временем тормозит автобус и я выхожу, моя остановка, приехал. Я выхожу из автобуса и внезапно натыкаюсь на девушку в красной куртке. Но это не я! Это простая невысокая живая девушка, она смотрит на меня в упор и, кажется, хочет пройти. Она красива! Я точно вижу, что она красива. «Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мери!», командую я про себя, и пытаюсь внушить этой женщине, что она – это я. Потому что если она – это я, то я вот сейчас же пойду и познакомлюсь с этим приятным мужчиной, который так кстати подвернулся мне на автобусной остановке. Это я, я стою напротив меня, чуть качаясь на каблуках, это я сейчас ему улыбнусь, это я сейчас подойду и

Девушка отворачивается и уходит. Куда, почему она так уходит? Ведь она – это я! Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри! Вернись! Но она уходит. Она уходит, не обернувшись, и я абсолютно не знаю, что делать. Она красива. Она в красной куртке. Она красивее всех остальных, вместе взятых. Она уходит. Почему почему почему

Я задыхаюсь от резкого ветра, надо мной летают длинные волосы мучимых вихрем деревьев, я срываюсь с места и бегу, бегу. Почему почему почему

Автобус едет дальше, а передо мной всё маячит спина невысокой девушки в красной куртке, маячит, не приближаясь. Я срываюсь с места и бегу. Я хочу с ней познакомиться, очень. Я очень хочу с ней познакомиться, потому что она – это я. Но она уходит. Я срываюсь с места и бегу к ней, бегу, бегу.

Я срываюсь с места и
Я срываюсь с места
Я срываю с мес
Я.
  • Current Mood
    продолжаю экспериментировать
спокойный

Сделка

Деньги на машину дала мама. Половину. Остальное пришлось добирать - с предыдущей зарплаты, с будущей, в счет этих расходов, в счет тех. Копеечная машина, строго говоря. Рыдван. На другую денег нет, даже и у мамы. На эту тоже денег нет. Но ребёнок. Но дожди. Но - частые простуды, тошнит в автобусе, бледненький, вялый, надо бы возить в бассейн, надо бы возить в детский сад, надо бы возить к бабушке, ну куда его таскать, мы же за городом живём. Надо бы. У мамы эти деньги, строго говоря, тоже не из лишних. Но внук у неё тем более не из лишних. Внуки никогда не бывают из лишних. Деньги тоже. Неважно.

Машину нашли. Правда, в Хайфе - ближе почему-то никак. Соседи смеялись - вы ненормальные? Они поехали ради этой машины в Хайфу, хотя ничего такого особенного в этой машине не было, просто исправная вроде и чистенькая, три других по объявлениям в той же газете были какие-то дурацкие, одна по такой цене, что пусть хозяин за такие деньги сам на ней всю жизнь ездит, вторая вроде подешевле, но после аварии, третья вообще спасибо что не краденая, ну там непонятно, вообще-то, но лучше бы не. Поехали в Хайфу. В Хайфе - мальчик, закутанный в полосатый шарф.

Мальчик ужасен, строго говоря. Ему семнадцать лет, что само по себе всё-таки еще не причина, хотя, если подумать, в какой-то мере и причина. Мальчик худой до ужаса, кисти да кости, мальчик с какой-то невнятной порослью на подбородке, ужасно черный волосом и глазом, перекошенный, подергивается, при ходьбе подпрыгивает и всё время говорит. Эрик на него смотрит, и ему хочется заткнуть мальчику рот хоть чем, лишь бы помолчал. Или себе уши. Или сбросить мальчика с моста, после чего пойти и утопиться от жалости. Ида на него смотрит, и ей хочется купить мальчику мороженое. Но ни в коем случае не иметь с ним после этого дела. Никакого. Но машина. А как?

Мальчик машину продаёт не сам, у мальчика папа. Папа еще хуже, но его хотя бы не так жалко. Папы нет, папа по телефону. Мальчик торгуется полдня, выторговывая каждый миллиметр, врёт на ходу ("мы могли бы продать еще вчера, причем в два раза дороже, но я захотел продать тебе, тебе, тебе!"), отрицает собственные же утверждения, попутно говорит еще о массе вещей. Может, свободно, прервать разговор на полфразе и с воплем "не ну вы видели, вот это машина!!!" показать пальцем на мерседес по другой стороне шоссе. Палец грязный. Ида вспоминает сына, худого, бледного, и ей хочеся вымыть мальчику руки и причесать его. Мама мальчика в разговоре почему-то не фигурирует, только папа. На Эрика мальчик смотрит с немым восторгом. Эрик "ма-те-ма-тик". А математики много зарабатывают? А они много работают? А где ты учился? А туда сложно поступить? Смотри, смотри, какая юбка классная там на девочке, красная, у моей подружки такая же есть. Ну давайте сойдемся на шести тысячах, ну давайте.

Ну давайте блин. Эрик, конечно, математик. Но объяснять мальчику про сложности на рынке труда не хочется, и про маму и её деньги тоже не хочется, и про Эрика и его любовь к работе за любовь - тоже не хочется. Эрик высок и красив, мальчик ему ниже чем до плеча, он прыгает возле Эрика и его плеча, одновременно с подозрением глядя на Иду. Ида пожестче, кто-то же должен быть пожестче, Эрик гулко басит что-то про компьютеры, мальчик подпрыгивает и показывает пальцем на всё, что видит, мальчик из Хайфы, но в центре города чуть ли не в первый раз. Смотри, смотри, какой дом смешной, это сколько же в нём этажей? Слушай, не выдерживает Ида, ты вообще из дома до сегодняшнего дня куда-нибудь выходил? Выходил, радуется вопросу мальчик, в прошлом году нас возили с экскурсией в Тель-Авив! Классный город Тель-Авив, правда, ну добавьте еще триста шекелей, ты же видишь - машина хорошая, ну почему ты упрямишься, я же хочу, чтобы всем было хорошо, вы что, не хотите, чтобы всем было хорошо?

Ида не хочет, чтобы всем было хорошо. У Иды сын, маленький, ушастый, бледный, он сидит дома с бабушкой и ждёт, когда из Хайфы приедут мама и папа. Он часто болеет и его тошнит в автобусах, а они за городом живут. Деньги на машину дала мама, но половину. Остальное пришлось добирать, из бывших сбережений, из будущих, из всего. Эрик - математик. Ида - юрист, но начинающий. Начинающим юристам платят мало, но на мороженое хватит. А на машину не совсем, поэтому "шесть тысяч, и чтобы всем было хорошо", они не могут. Мальчик очень боится слова "юрист", он боится, что его надуют, облапошат, разыграют, он подпрыгивает и подёргивается, он все документы держит двумя руками и прижимает к животу. Слушай, устало говорит Ида мужу, его ведь можно обдурить, как нефиг делать. Он так этого боится, что сам на это напрашивается.

Можно, мрачно отвечает Эрик, но у нас нет шести тысяч. У нас есть четыре. "Сын", вспоминает Ида и желание сбросить мальчика с моста вспыхивает в ней со страшной силой. А вы смотрели "Терминатор", спрашивает мальчик (там мимо - кинотеатр), я да, три раза, и у меня есть видео, у вас есть видео?

Приезжает папа. Папа суров, на мальчика смотрит с мягким отвращением и явно время от времени сдерживает желание пнуть его ногой. Я - младший сын, с гордостью говорит мальчик, я избалованный, это видно, да? Ты, Ида, на меня не раздражайся, я ребёнок! Ребёнок, ребёнок, помнит Ида и честно пытается не раздражаться. Ребёнок через неделю уходит в армию, поэтому машина ему вроде как больше и не нужна. Из армии он будет приходить раз в три недели, зачем ему машина.
Машина, реально, не стоит шести тысяч. Они сами проговорились: в своё время отдали за неё три. Но починили. Но давно. Но с тех пор ездили. "Я подобные машины за семь продавал!", шумит папа, и Эрик щурится: ну, продавай... Они три раза садятся в машину, чтобы уехать, и три раза в последний момент решают "поговорить". День идёт, час за часом, и постепенно переходит в вечер. Темнеет. Папа сбавляет по тысяче шекелей, Эрик набавляет по сто. Ида вполуха слушает, как мальчик восторгается витриной магазина "Багз": там по бархатному темно-синему фону медленно ползают огромные красные божьи коровки.

В последний момент папа соглашается сбросить еще пятьсот шекелей, а Эрик - добавить последнюю сотню, до четырёх тысяч с половиной. Эту самую "половину" придётся добывать уже совсем из воздуха, но плевать. Хорошо, говорит папа, хоть вы меня и режете. Но я согласен, потому что вы - это вы. Эрик кивает головой, делая вид, что верит. Ида напряженно думает, откуда они будут добывать последнюю половину тысячи. А знаете, вмешивается мальчик, добавьте еще сто шекелей, а?

Но уже пятница, уже почти наступила суббота, темнота, почта закрыта, сделку нигде не оформить, дотянули. Эрик выписывает чек, Ида садится за руль, в воскресенье они встретятся с мальчиком в Тель-Авиве, обменяют чек на наличные и оформят сделку. Домой они приезжают поздней ночью, сын уже спит, лицо у него довольное. Купили? - интересуется мама. Купили, мрачно кивает Эрик. Ночь, усталость и уже ничего не хочется. Но машина. Ласточка. Чистенькая и какая-то симпатичная, право слово. Стоит. А тебе не жалко продавать, спросила уже в самом конце Ида у мальчика, всё-таки твоя машина? Да чего там жалеть, ерунда, ответил мальчик, махнув рукой. Я в армию ухожу, у меня сто других машин будут, а добавь еще двести шекелей, а?

Через два дня мальчик и Ида встречаются в Тель-Авиве, пытаясь оформить сделку. Мальчик неподражаем. Он опаздывает на встречу на полтора часа, сначала умоляя Иду приехать пораньше, а потом утверждая, что поезд, в котором он ехал, неожиданно встал в пробку. Он долго не может найти здание вокзала, в которое Ида очень вежливо просит его пройти, потому что попасть на перрон без билета она не может. Он восторженно крутит головой, показывает пальцем на все красивые витрины и необычные машины, которые видит перед собой (а в Тель-Авиве немало и того, и другого), и каждые пять минут сообщает Иде, что сделка у них нечестная, потому что они с Эриком дали за машину слишком мало, и надо добавить, потому что они его облапошили, надули, вообще-то он им верит, но добавьте еще денег, а? Не можете? Нет, ну не надо, не добавляйте, я вообще-то знаю, что мы сделали вам огромное одолжение, смотри, смотри, видишь, там собака идёт, белая, я себе точно такую же куплю, как из армии приду. Ида с работы, она встала в шесть часов утра, она отработала полный день, она специально едет через Тель-Авив, чтобы встретить там мальчика, она прождала его полтора часа на улице, ей всё равно, какую собаку он себе купит, придя из армии. Мальчик невыносим, но он почти завораживает её: его невыносимо жалко. У него жуткое произношение, будто каша во рту, он всё время подёргивается и улыбается странной хитро-жалобной улыбкой над абсолютно щенячьим на подбородке пухом, он стреляет глазами направо и налево, он, кажется, боится Иду до смерти и одновременно был бы не прочь проверить, настоящая ли у неё грудь. Он никогда в жизни не был один в Тель-Авиве. Он два с половиной часа тратит на оформление документов, которые должны быть оформлены за пять минут - потому что не понимает ничего и спорит с каждым словом, хотя условия сделки они с папой подписали еще в пятницу. Потом он всё-таки подписывает нужный документ и заполняет анкету. Левой рукой. С ошибками. Ошибки исправляет Ида. Молча. Потом он очень просит проводить его до обратного поезда и посадить прямо в вагон, "потому что иначе я заблужусь". Он передаёт привет Эрику и просит добавить еще пятьдесят шекелей. Куплю ему на прощание воздушный шарик, мрачно думает Ида, доведу до поезда и столкну на рельсы.

Прикол хочешь, спрашивает мальчик вдруг среди всего этого балагана, я две ночи не спал, вообще. Я думал, мне не жалко будет продавать машину, а мне жалко. Я понял, что больше никуда на ней не поеду. Не сердись на меня, я послезавтра в армию ухожу.

Эй, кричит Ида мальчику в уходящую уже спину, эй, а попрощаться?
Пока, он оборачивается и неловко, боком, суёт ей худую ладонь, езжай осторожно.
Ты тоже, говорит она ему и, не выдерживая, поправляет на нём сбившийся полосатый шарф.

* * *

Папа сказал, зачем тебе машина, и мальчик подумал - зачем мне машина? Машина была, но денег не было, давай продадим твою машину, сказал папа, продадим машину, а даньги возьмёшь себе. Много денег. Много денег мальчик хотел. Он хотел водить Мейталь в ресторан, и покупать ей всякие дорогие вещи, и себе тоже, и чтобы они с Мейталь ходили всюду, как богачи в кино, и всё могли купить. А так у него была машина, и Мейталь соглашалась с ним кататься, но не было денег, поэтому, покатавшись, она уходила в кино с Одедом. Папа отдельных денег на бензин не давал, давал карманные деньги, но если их даже все тратить на бензин, слишком далеко всё равно не уедешь. А еще надо ведь себе покупать разное. А еще Мейталь. У Мейталь - юбка, красная, короткая, а к ней - белый свитерок, тоже короткий, такой, что между краем свитерка и поясом юбки еще остаётся место, и там видна полоска голой кожи. Мейталь выше мальчика на чуть-чуть, это потому, что она ходит на больших каблуках, так-то он высокий, выше всех почти в классе, кроме Одеда, да еще вот этот русский - Арик? Эрик? - тоже выше него, но русский уже старый, ему уже лет тридцать должно быть, если не больше, а мальчик ведь будет еще расти. У этого русского красивая жена, не то что даже красивая, но такая, странная немножко. Мейталь тоже странная. Мальчику нравится, когда женщины странные, он тогда не знает, что с ними делать, и это ему тоже почему-то нравится. У Мейталь такая спина, узкая и как будто она на ходу немножко танцует, по этой спине мальчику всё время хочется провести ладонью. Он еще ни разу не проводил. И жене русского Эрика ему тоже хочется провести ладонью, но не по спине, а по груди. Этот русский Эрик высокий, поэтому у него красивая жена. Мальчик тоже будет высокий, и у него тоже будет красивая жена. Папа сказал - зачем тебе машина, ты всё равно в армию уходишь, для чего она будет стоять? Возьми лучше деньги, они тебе до армии как раз пригодятся, и армии тоже. И мальчик согласился, и они дали объявление в газету, сначала никто не откликался, но потом откликнулся этот русский. Мальчик думал, это будет долго - продать машину, а это оказалось быстро, русский с женой приехали, они всего только день поговорили, и уже увезли машину. Вела её почему-то женщина, странный этот русский, почему у него женщина вела машину? Папа никогда не давал своим женщинам садиться за руль своей машины, и мальчик тоже не давал, хотя Мейталь и просила один раз. Он любил свою машину, хотя очень боялся садиться за руль. Каждый раз садился и каждый раз боялся. Он думал - вот, у него будут деньги, и он поедет с Мейталь куда-нибудь гулять. Много денег. Четыре тысячи. Может быть, даже пять.

А потом эта русская увела машину, и высокий Эрик уехал вместе с ней, и мальчик с папой пошли домой, поужинали, потом сидели и телевизор смотрели, и мальчик сказал "ну, я поехал за пиццей", а папа спросил - а на чем ты поедешь за пиццей, и мальчик понял, что за пиццей ехать не на чем, потому что машины у него больше нет. У папы есть, но на папиной машине ехать нельзя, там нет на мальчика страховки, и папа не хочет оформлять. И, значит, мальчик уже не сможет повезти Мейталь гулять, потому что без машины она с ним не пойдет, потому что она пойдет с Одедом. И надо ехать в Тель-Авив на поезде, встречаться там с этой русской, заниматься с ней какими-то бумажками, потом ехать обратно, а вечером можно пойти гулять, и даже будут деньги, но не на чем довезти Мейталь до ресторана, да и сколько раз можно на четыре с половиной тысячи сводить Мейталь в ресторан? Не на всю же его армию хватит, армия - это три года. Мальчик попробовал подсчитать, хватит ли у него денег, чтобы водить в ресторан Мейталь на четыре с половиной тысячи все три года, но у него не получилось, и он плюнул и пошел спать. А спать не смог, не заснул, всё вертелся и думал, что вот если бы ему, например, захотелось ночью томатного сока, то никакого сока не получилось бы, потому что за ним не на чем съездить. Мальчик крутился в постели, и ему всю ночь страшно хотелось томатного сока.

Ехать в поезде было довольно интересно, но мальчик очень боялся, что приедет в Таль-Авив раньше времени и будет стоять там посреди улицы, не зная, что делать. Поэтому он выехал из Хайфы только тогда, когда эта русская позвонила ему и сказала, что она уже стоит в Тель-Авиве на том месте, где они договорились встретиться. Так он был хотя бы уверен, что ему не придётся торчать на улице одному.

И он приехал, они быстро-быстро всё оформили, а в Тель-Авиве столько всего интересного и много красивых машин, у всех там машины, и у этой русской уже тоже есть машина, а у мальчика нет, была, а теперь нет, они всё оформили, и неплохо поговорили, с русской, оказывается, можно говорить, она ничего себе так, не хуже даже Мейталь, но теперь Мейталь уже не будет с ним гулять, и эта русская тоже не будет с ним гулять, потому что у неё есть высокий русский муж, а у мальчика была машина, но теперь её нет. Можно было бы сорить деньгами, но как без машины будешь сорить деньгами, да и с кем, если Мейталь нет, да и надолго ли хватит этих денег? Армия - это три года. Если бы была машина, можно было бы ездить из армии к Мейталь. А теперь нельзя. И за томатным соком ночью нельзя. Эй, а попрощаться, крикнула ему эта русская, и он попрощался с ней, нормально попрощался, как мужчина, сказал "езжай осторожно", это папа всегда всем говорит, и руку пожал, пусть видит, что он умеет делать дела. Он, мужчина, без труда продал машину красивой женщине, попрощался с ней и уехал, не оглянувшись. Может быть, теперь она будет его вспоминать. А он уедет от неё навсегда. Уедет на поезде, потому что машины у него больше нет. Нет. Нет.

Мальчик втиснулся в светлый людный вагон, пошел по нему в глубину, отыскивая свободное место, и заплакал на ходу, по-щенячьи уткнувшись носом в сбившийся полосатый шарф.
спокойный

неназвание

Гул затих. Ах, если бы затих. Гул за тех, кто не ушел в загул. Гул за этих, коих строит стих. Гул за всех, а все - опять за гул.

Взялся за - не говори, что не. Вышел из - не уходи обра. Гул, затих! - командую извне. Гул, затих? Спроси его, сестра.

Гул за гол. За каждый четный год. Гул за год - за каждый точный гол. Гул не гол: одел его народ. Гул не гад. И дел невпроворот.

Дел не гул, делам не затихать. Дел - вагон: в пути не развернуть. Нам грешить, увы, не привыкать. Гул, затихни. Дай передохнуть.

Дай пожить. Ах, если бы пожить. Дай дышать. Ах, если бы дышать. Пажить жать - не степь переходить. Жизнь прожить - не гулы заглушать.

Сеет дождь, смывая облака, сеет вязь, бегущую по дну. Клеит связь бегущая строка: моет дождь заблудшую луну.

Гул затих. Болеет голова. Гул за тех, кто не умыт дождём. Гул за всех, кому нужны слова. Гул за нас. А поле - перейдём.
спокойный

Шар и куб в эпоху перемен

Эммануил Есверкаев и друг его Абрам Пушистый - не два сапога пара. Они вообще не пара, Есверкаев и друг его Пушистый, и это хорошо, потому что будь они парой, они бы друг друга убили.

Есверкаев - человек эмоциональный, он всё принимает всерьёз и всегда волнуется. О ужас, просыпается с утра Есверкаев, мне приснилась черная гиена, к чему бы это? Вот кошмар, читает он же газету днём, опять эпидемия холеры на Багамах, что делать будем? Боже мой, расстраивается вслед за этим вечером, похолодание намечается, а ну замёрзнем?

Важно отметить, что Эммануил Есверкаев не врёт и не притворяется. Просто вот так он воспринимает жизнь - нервно. При этом является не то что бы пессимистом, но, скажем так, отрицательным реалистом. Верит в благополучный исход, но через максимальные неприятности. Верит вообще во всё хорошее, но убеждён абсолютно во всём плохом. Неспокойно ему жить, Есверкаеву. Неладно. То тут зудит, то там ноет, где-то горит, чем-то пахнет, огня без дыма, дыма без огня - ой, что будет, что будет, нервничает Есверкаев, и сетует параллельно: и почему это всё неприятное постоянно валится именно на меня??

Абрам Пушистый - человек спокойный. То есть он вообще спокойный, сам по себе, но при виде друга своего Есверкаева Абрам Пушистый просто цепенеет в своём спокойствии. Во-первых, потому, что по природе своей является спорщиком и при любом разговоре автоматически занимает позицию, противоположную высказываемой собеседником. Во-вторых, потому, что вы бы тоже оцепенели при виде Есверкаева. Когда человек от всего приходит в ужас, очень хочется в ответ пожать плечами. Даже не будучи Пушистым, хочется. А уж будучи - тем паче.

В обычной-то жизни Пушистый довольно адекватен и - не скроем - есть, есть вещи, способные привести его в волнение. Еще как есть. Но на фоне друга свего Есверкаева Пушистый начинает пожимать плечами еще до того, как Есверкаев начинает говорить. Просто из чувства противоречия. Такой уж у Пушистого характер.

И разговаривают они подолгу-подолгу, но всё как будто об одном и том же:

- Ты читал? Нет, ты читал? Надо теперь всю воду кипятить обязательно, в ней плавает вирус куриного гриппа, это очень опасно, Абраша, очень!
- Да ну, подумаешь, вирус куриного гриппа, пусть его куры боятся, а нам-то что?
- Я слышал - да ты не морщись, послушай! - я слышал, что через два месяца все цены поднимутся вшестеро, поэтому надо заранее закупиться продуктами! Желательно до будущего года включительно!
- Да ладно, вшестеро, максимум - вчетверо, и не такое переживали, переживём, фигня с ушами.
- Ну, тебе виднее... А вот про теракты эти я вообще думать не могу, ты знаешь, я и на транспорте ни на каком больше не езжу, всюду пешком, только пешком, оно и для здоровья полезнее, и целей будешь, ты только подумай, какой это в наше время риск - сесть в автобус!
- Да ладно риск, всюду риск, улицу переходить в наше время - не риск? Электричество включать - не риск? Телевизоры слышал сколько раз взрывались, чаще, чем автобусы - так ты же телевизор всё равно смотришь!
- Не говори глупостей, Абрам, причем здесь телевизор. Говорю же тебе - опасно это всё, очень опасно.
- Жить вообще опасно, Эма, от этого умирают.
- Ой ты скажешь, ну ты скажешь, зачем об этом говорить, о смерти-то, зачем?
- А что, если не говорить, то никто не умрёт? Вот ты, Эма, допустим - не умрёшь?

Эма Есверкаев молчит. В глубине души он уверен, что и правда не умрёт. Но сказать об этом другу своему Пушистому Эме неудобно, потому что ведь друг-то его Пушистый, скорее всего, умрёт! При его-то беспечности. И что тогда делать?

- Да ладно тебе о глупостях, - машет рукой Есверкаев, - послушай лучше анекдот. Приходит Черепашка Ниндзя к Бэтмену, и говорит "ты знаешь, этот козёл Шерлок Холмс..."

В этот момент земля под рассказчиком и слушателем начинает шататься, и шкаф у стены медленно отъезжает от своей стены к стене противоположной.

- Оооо, - кричит Есверкаев, вращая очами, - да это же землятресение, блин, твою раз, твою два, Абрам, что делать, Абрам?
- А чего делать? - удивляется Пушистый, не поднимаясь с кресла, - что тут сделаешь? Ну, землятресение. Бывает. Сейчас пошатает и перестанет.

Пошатав, действительно перестаёт. Пошли на улицу, командует Есверкаев, быстро, а то у нас тут шестиэтажный дом, а ну как еще волна будет? Накроет нафиг всех, как пить дать!
Да зачем на улицу, пожимает плечами Пушистый, не будет никакой еще волны, уже одна была и хватит, тут же не море, чтобы волна за волной шла!

Есверкаев убегает на улицу: ждать волны. Пушистый дремлет в кресле и видит сон. Во сне он и его друг Эма Есверкаев, пережив-таки все свои земные напасти, отделяются вдвоём от тел своих грешных и летят бок о бок в холодном небе. Над ними сияет спокойное, как Пушистый, солнце, а внизу изо всех сил крутится и подскакивает нервная, как Есверкаев, земля.
- Ну что, Есверкаев, понял теперь? - спрашивает Солнце и щурится мягко.
- Ну что, Пушистый, будешь знать? - интересуется Земля и подпрыгивает, подпрыгивает.

Пушистый просыпается от стука двери: это Есверкаев вернулся, не дождавшись новой волны.
- Всё, - говорит, - я уже сорок минут во дворе простоял, замёрз, не могу больше.
- А зачем стоял тогда? - удивляется Пушистый, - ведь новая волна-то может в любую секунду возникнуть! Вот хоть сейчас! А ты - здесь! И сколько бы ты ни простоял, волна всё равно может придти туда, куда ты, наконец, вернулся!

Есверкаев замирает, поражённый этой незатейливой мыслью.
- И что же мне делать? - спрашивает, недовольный. - Во дворе жить? Холодно там!
- Зачем во дворе? - удивляется Пушистый, - живи где хочешь. Ведь всё равно, где бы ты ни жил, там может что-нибудь произойти! Для чего же жить во дворе? Холодно там!
- А что будет, если то, что произойдет, произойдёт именно там, где я в тот момент нахожусь? - пугается Есверкаев.
- А зачем ему происходить там, где ты в тот момент находишься, - хмыкает Пушистый, пусть оно лучше происходит там, откуда ты как раз в тот момент ушел. И всё.
- Действительно, всё, - задумчиво произносит Есверкаев, и высовывается из окна. В холодном дворе уже никого нет, только валяется чей-то сломанный велосипед. Ну вот пусть там и происходит, успокаивает себя Есверкаев, уходя на кухню за кофе, я как раз оттуда только что ушел. И все ушли. Вот пусть там и...

В этот момент раздаётся сильный "бум!" и стекла в окнах начинают дрожать мелко. Есверкаев забывает про кофе и кидается к окну, Пушистый у окна и сидит, ему кидаться некуда. Во дворе, подмяв под себя сломанный велосипед, лежит свалившийся с неба, что ли, огромный взорвавшийся телевизор. Над ним медленно расходится облачко вируса куриного гриппа.

Ах, падает в обморок Есверкаев, вот видишь, а я там только что был!
Ну да, кивает, закуривая, Пушистый, но теперь-то ты оттуда ушел?
А если в следующий раз, интересуется из обморока Есверкаев, я не успею уйти?
А ты успей, затягивается сигаретой Пушистый, а ты успей.

Так они и спорят, не замечая, что и день прошел, и другой. Над ними насмешливо кружится спокойное, как Пушистый, солнце, а под ними бойким кубиком вертится подвижная, как Есверкаев, земля. На одной из её граней затейники Пушистый с Есверкаевым когда-то нарисовали корову. Просто так. Теперь корова медленно кружится вместе со всей землей и, когда на её грань падает луч от солнца, улыбается всеми пятью глазами и кокетиво поводит своим темно-синим бархатистым крылом. Когда землю трясёт, кажется, что корова пляшет.
  • Current Mood
    weird weird
спокойный

О ужас! Мне уже не быть...

Есть диалоги, которые хочется записывать целиком, от начала и до конца, остро ощущая, что ничего в них менять и утрировать не надо. Просто нечего.
Идём вчера ввечеру по центральной Иерусалимской улице: М.А., я и приятная одна дама - допустим, Лиза. Волей случая, Лиза одновременно является и приятельницей М.А., и моей знакомой. Уместно сказать, что знакомство это - сугубо по работе и никаких подробностей моей вне-профессиональной жизни и деятельности Лиза не знает, ничего "из меня" не слыхала и не читала, и вообще не в курсе, что это "из меня" существует. Я же, как известно, партизан, и сама о себе мало что рассказываю. "Нэ лублу".

Ведём светскую беседу. Попутно выясняем, кому сейчас куда. Я сообщаю, что мне сейчас - провожать М.А. до автобуса (а М.А., между прочим, нехило далеко живёт). Лиза недослышивает про "до автобуса" и удивлённо уточняет, не до дома ли я собираюсь провожать (время - около десяти вечера). Нет, отвечаю вполне искренне, не до дома - вот лет десять назад без проблем могла бы и до дома, а теперь - увы. Старость.

Дальше - диалог:

Лиза, ехидно:
- Не старость, а равнодушие!
Я, подумав:
- Не равнодушие, а удовлетворённость!
Лиза, твёрдо:
- Ну, тогда это уже диагноз. Вот сытых, к примеру, поэтов - не бывает. Поэтому будущим поэтом Вам, Вика, уже не быть.
Я, с упоением (чудный же диалог, чудный!):
- На спор!!!

И тут вступает М.А. своим неподражаемым басом.

- Вы знаете, Лиза, - говорит М.А., - есть у меня одна родственница в Канаде. Довольно уже немолодая дама. Так получилось, что мы много лет с ней не созванивались, а тут недавно созвонились. И я её спрашиваю - сколько же Вам сейчас лет? А она мне кокетливо так: ну, девяносто мне уже не будет... Я задумываюсь, огорчаюсь, думаю - мало ли что, может, она болеет, может, уже точно известно, сколько ей осталось. А она продолжает: девяносто мне, М.А., уже точно никогда не будет. Потому что мне уже девяносто один...
  • Current Mood
    giggly giggly
спокойный

Под теплый шум горячечного бреда

Что есть температура тела, как не констатация относительности всего сущего? Вот, например, лежу я себе дома. В лежку, надо сказать, лежу, потому что в таком состоянии лежать еще во что-нибудь довольно сложно. Правда, лежу я не постоянно, потому что постоянно я как раз бегаю: кашлять. Кашляю я, надо сказать, замечательно. Ну просто хоть на выставку с таким кашлем. Не решила вот только, выставку чего: достижений народного здравоохранения под названием "вечная память героям", или в павильон "мы гордимся нашей свиноматкой". Почему свиноматкой? Потому что если непрерывно кашлять с таким носом, который и сам-то по себе еще тот, а в распухшем виде - уже ого, то глаза куда-то деваются, а вместо них появляются милые такие щелочки. Сквозь которые хорошо видно одно: куда бегать кашлять. Впрочем, и на том спасибо, так как что бы то ни было, кроме как бегать кашлять, меня нынче как-то не очень интересует.

Но я не о том, я о температуре. Тут мама звонит. Температура, спрашивает, есть? Ну что тебе, мама, сказать. Это смотря относительно чего температура. Относительно абсолютного нуля - безусловно есть, и слава Тому, Который. Относительно кота моего Васи, у которого, как у всех здоровых кошек, температура тридцать девять где-то, температуры можно сказать и нет, потому что у меня только тридцать восемь и три. Относительно горячей лавы я вообще ледяная, а вот относительно куска льда - отнюдь. Относительно подушки я горячая, как чайник, поэтому подушка всё время нагревается, и её приходится переворачивать, потому что противно. Но вот зато относительно чайника!!! Мама, милая, у меня совсем нет температуры относительно чайника! Потому что он вот как раз закипел, а вода кипит при ста градусах, как известно, а никак не при тридцати восьми и трех каких-то несчастных, что ты, мама, разве ж это температура. Так что можно сказать, что температуры у меня нет: вода во мне не кипит, лавой я не плююсь, и даже до кота Васи мне пока далеко. Правда, я стараюсь, потому что температура на месте тоже не стоит, а планомерно так поднимается. Всё хочется её спросить - эй, ты куда??? Будем приближаться к температуре чайника? А может, не надо? Надо, говорит температура и быстро-быстро шпарит вверх. Коза. Я что-то глотаю, после чего она обижается как бы и шпарить на какое-то время перестаёт, потом я кашляю и это что-то проглоченное - в общем, неважно, что с ним там происходит, это неаппетитно. Но тут же она опять... В общем, наши с ней отношения сильно смахивают на отношения Ромео и Джульетты, из которых всегда жив кто-нибудь один. Если она вверх - я вниз, то есть уже совсем вниз, практически ниже пола. Если она вниз - я чуть-чуть вверх, голову хотя бы поднимать чтобы, вот тут в сообществе "малыши" видела интерес "держать головку", ну так вот этот интерес сейчас вполне мой. Правда, мне не очень удаётся этот самый интерес держать, потому что, говорю же, сплошные мы с моей температурой Ромео и Джульетта. Роман у нас, блин. Страстный до нету сил. Вот, лежу вся поперёк дивана. Страстям предаюсь. С температурой.

Пока писала, дважды убежала кашлять, дважды вернулась. Уже хорошо: что вернулась. Могла бы, между прочим, и там остаться. Где кашляла. А там уютно, безусловно, но кафель всё-таки и стены холодные. Лучше я тут посижу. Пока дают. Кхе-кхе. Во, уже не дают. Кха-кха. О, опять дают. Спасибо партии родной. Партия у нас одна, стучать надо чаще. Вот я и стучу. Лбом в подушку. А чего - хорошо и мягко. Куда лучше, чем в кафель стучать.

Благодаря высокой температуре и общей невменяемости организма, все дела делаются дважды. Никаких особых дел у меня нынче, собственно, нет (ну какие могут быть в таком виде дела? похныть да полежать наши дела, оно понятно), но всё-таки минимальные обязанности намечаются. Кота, скажем, покормить. Покормила. Не сразу, а только от души покашляв, но покормила. Потом походила, покашляла, повспоминала - что-то мне надо было сделать, что-то мне... А! Кота покормить!!! Покормила. Он съел, ему ничего. Пока ел, я вспомнила, что это уже второй раз за последние полчаса, потому что я просто забыла, что покорм уже произошел. Ну ладно, кот не в обиде, он в нашем жестоком доме и не такие издевательства терпит. Пошла чай пить. Насыпала в чашку с чаем свои четыре ложки сахара, увидела, что в сахарнице больше сахара нет. Достала Банку с Сахаром. Наполнила сахарницу. И... правильно, логично насыпала в свою же чашку свои же четыре ложки сахара. Не могу же я всё помнить, в самом деле. Зато из одной чашки чая в результате получились две. Благодать.

Еще вот хорошее занятие есть - поиски носовых платков называется. Носовые платки, бумажные, у меня живут в таком пакетике. В своём родном пакетике целлофановом живут, ничего особенного. А пакетик живет у меня в кармане. Но иногда я при выемке платков пакетик в карман не возвращаю, а сую куда-нибудь непонятно, куда. После этого пятнадцать минут кружу по дому в поисках носовых платков. Нахожу. Кладу в карман. И тупо продолжаю кружиться по дому в поисках всё тех же носовых платков. В какой-то момент плюю, беру новую пачку, распечатываю, пользуюсь одним изделием, остальное кладу в карман, где немедленно нахожу старую искомую пачку. Радуюсь и через какое-то время кружусь себе в поисках носовых платков дальше. Благодать, говорю же, сплошная благодать.

Тут по телефону разговаривала (это во время болезни хорошее такое занятие, правильное, потому что во время разговора я ощущаю свою ответственность перед собеседником и кашляю чуть-чуть поменьше), про врача разговор зашел. Ну, про того, к которому я может быть все-таки когда-нибудь пойду, хотя обычно не люблю я это дело и полезным не считаю. Что надо, то само пройдет, а что само не пройдет, то нам не надо. Но вот как-то все подталкивают меня в сторону эскулапов, подталкивают, и мне уже неудобно как-то делается, особенно когда Дима строит зверскую рожу и обещает, что на руках понесёт. Я его знаю, он ведь понесёт. Не то что бы это было таким уж страшным наказанием, но перед врачом неудобно.

Тут подумалось, во время всё того же телефонного разговора: вот если бы я машину водила, всё было бы проще. Я бы села в машину и раз-раз, поехала бы себе к врачу. Неееет, говорят мне, ты бы сказала "ну как я в таком состоянии за руль сяду, не поеду я никуда". И то верно, подумалось мне, ну куда в таком виде за руль, а вот зато если бы я в городе была, я бы раз-раз, и села бы в автобус, и проехала бы себе три остановки до того же врача. Неееет, говорят мне, ты бы ныла "ну как я в автобус войду в таком состоянии, перед людьми неудобно, да и микробы там, в автобусе, так и бегают, так и бегают, не поеду я никуда". И то верно, подумалось мне, а ведь автобусы еще и взрываются, а это уже совсем свинство - взорваться в таком виде. Вот представьте себе, попадает человек в больницу после взрыва, у него оторвана нога какая-нибудь там, а в придачу - дикий кашель и высокая температура. Да они там в больнице мозги сломают, что этому человеку такое при взрыве повредили!!! Нехорошо, нехорошо. Неудобно. Сразу вспомнилась причина, по которой в начале века английских девочек учили ВСЕГДА носить на себе чистое, чистейшее, ну практически стерильное нижнее бельё. Вот, говорили английским девочкам, поедешь ты в поезде, и попадёт поезд в катастрофу, и доставят тебя в больницу, и разденут там, и врач, незнакомый МУЖЧИНА, увидит, что у тебя нестерильное нижнее бельё... Стыд, сплошной стыд. Тут уже быстро бежать топиться, куда уж после такого жить. Топиться мне пока, несмотря ни на что, как-то не хочется, да и с бельём у меня всё в порядке, но пугать врачей больниц своим диким кашлем я не буду. Тем более, что автобусы взрываются, за руль я в таком виде не сяду, и уже неважно, что у меня и прав нет, в поезд мне попасть сложно, бо их в Израиле не так много, поездов, а английскому языку меня учили в хорошей московской спецшколе, поэтому будем считать, что я и так вполне себе леди. Такая вся из себя нежная, с горячим чаем, высокой температурой и непрерывным кашлем. Это уже не "кхе-кхе", это уже "гав-гав". Нормальная лающая английская леди. Не бывает таких, говорите? Э, да вы в их парламенте не бывали...

У Муси есть замечательное выражение: "другой-нибудь". Какой ты хочешь мультик? Другой-нибудь! Что ты будешь есть на ужин, хочешь салат? Нет, хочу другое-нибудь. Сразу понятно, о чем речь, и можно дальше ничего не предлагать, просто ставить на стол что угодно и объявлять "другое-нибудь!!!". Так вот. Я хочу другое-нибудь самочувствие. Больше я пока ничего не хочу, а вот если с самочувствием повезёт, тогда можно и в парламент, причём в любой. На кого мне там полаять, я найду.
  • Current Music
    мне что-то стало трудно дышать... кхе! кхе! ГАВ!!!