Category: спорт

Category was added automatically. Read all entries about "спорт".

спокойный

Слом шаблона об колено

Ханука — праздник бытовых чудес. Он не о том, что бывает, если хорошо себя вести, он о том, что вообще бывает. Немножко тут, капельку там, по сусекам поскрести, по подвалам подмести, искоса посмотреть, голову наклонить, добавить масла и размешать. И, конечно, зажечь свечу.

Я хожу по улицам и ловлю глазами праздничную мелочь. Рассовываю по карманам, коплю на черный день. Смотри, смотри. Всю неделю прямо сейчас здесь происходит крошечное домашнее чудо, которое заключается только в том, что нигде другом месте такого нет.

* * *
Молодая религиозная пара зажигает ханукальные свечи. Не в доме, не возле дома, не у подъезда и даже не где-нибудь в парке, а просто на улице, возле дороги. Надеюсь, им просто так захотелось, а не то что бы лучшего места для них не нашлось. Впрочем, место вполне подходящее: здесь до сих пор не горит ни одной свечи.

А теперь вот горят, толстенькие рядком, важно покачивая пламенем.

Мужчина возится вокруг закрытого подсвечника-ханукии, ставя его потверже и поправляя стекло. Мимо быстрым шагом идут прохожие. А женщина, совсем еще юная девочка в высоком платке-тюрбане, тихонько что-то поет - напевает свечкам, ласково и мелодично, чтобы на незнакомой улице им не было страшно. Свечи жмурятся от ее голоса как котята и, кажется, вот-вот заурчат.

* * *
На поле в парке играют две женские футбольные команды. Я застреваю посмотреть: красиво играют.

С краю поля болеют зрители, среди них кудрявый малыш в футболке с надписью «чемпион». Смотрит, не отрываясь.
- Папа, - спрашивает завороженно, - а мальчики тоже могут играть в футбол?
Задерживаю дыхание. Длинный папа, держащий чемпиона на плечах, косится по сторонам и веско отвечает:
- Безусловно, Рони. В футбол могут играть АБСОЛЮТНО ВСЕ.

* * *
В рифму, совершенно в другом городе компания тоже гоняет мяч. Трое смуглых ребят восточного вида, белокурый русский, вратарь с длинными пейсами, двое эфиопов и араб.

- Елена! - кричат игроки высокому русскому, - Елена, бей на правый край!

Я вспоминаю, что в футбол могут играть абсолютно все: у светловолосого нападающего Елены из-под куртки видна помятая юбка. Елена подпрыгивает и бьет, игроки задирают головы и глядят, мяч летит по дуге, отражаясь в лужах. Тут бы появиться пяти разноцветным мамам (две темнокожих, три горбоносых, одна в хиджабе, одна в парике, ну и последняя, видимо, с балалайкой наперевес), но вместо них раздается приятный бас:

- Пончики, пончики! Налетай! - это хабадники несут Слово Божье, воплощенное в калориях и варенье.

Команда распадается и бежит наперегонки. Бородатый податель пончиков покачивает подносом, видит их восьмерых и комментирует:
- О! Ханукия!

Вдоль подноса идет полосатый кот, делая вид, что он тут просто так.

* * *
В районе пабов за уличным столиком сидит компания их трех усталых человек. Отдельно, рядом, стоит их запах. Ленц сказал бы: «Коньяк, ром, вишневая настойка, абсент...» - а еще, подозреваю, стеклоочиститель «Блик два».
Огибая запах, ловлю разговор:
(первый собеседник, с неподдельным удивлением)
- Что? У тебя — сценофобия? Серьезно?
(второй, с прекрасной дикцией, печально)
- Ну да. А у кого ее нет?

Интересно, а сценофобы могут играть в футбол?

* * *
Возле шоссе стоит рекламный щит, разделенный на две части — так, что плакаты на двух половинках щита не связаны между собой. Еду мимо, прищуриваюсь. На верхней - портрет недавно покойного главного сефардского раввина, с посвящением: «Отец, мы продолжаем». На нижней, вплотную к верхней — огнедышащий дракон и подпись: «Наши игры с огнем».

* * *
Двое высоких плечистых парней, переругиваясь, возятся возле открытого автомобиля, широкими спинами загораживая происходящее. «Труп прячут» - мелькает в голове, и я немедленно подхожу поближе.

Вблизи выясняется, что парни деловито и споро собирают на обочине резное деревянное трюмо. Вечерний дождик кропит кокетливый силуэт на гнутых ножках. Трюмо покачивается, волнами отражая улицу, фонари, лужи и горящие свечки в доме напротив.

- Дерево треснуло, сука, - сплевывает один из парней. - Шатается, тля.
- Гонишь, тля, - отвечает второй. - Это, сука, семнадцатый век.

Мимо трюмо идет девчонка, ловит свое отражение и быстро поправляет влажные кудри, приводя их в ей одной заметный порядок. Зеркало семнадцатого века отражает ее расплывчатой и таинственной. Один из парней затихает и тоже во что-то всматривается. Другой закуривает, обволакивая дымом волнистое стекло.

Я любуюсь семнадцатым веком на обочине нового года и тоже машинально что-то на себе поправляю. «Вот бы, - думаю, - они его здесь насовсем оставили». Парни устало курят, и свечки расплываются в старой раме, напоминая, что нигде и ничего не остается насовсем.
спокойный

Третий тайм

Рабинович, тоскливо, глядя на экран: Ну бей уже... бей, дорогой... бей, любимый, бей...

Входит Николай Иванович.

Николай Иванович: Так, быстро, сели, ребята, играем, играем, не стоять. (садится, подтягивает брюки). Так, сейчас соображу. Быстро. Защитника - на левый фланг, полузащитника - на правый, в середину нападающего и удар! Удар! Ну!
Рабинович, с интересом: Куда удар?
Николай Иванович, тыча пальцем в левые ворота: Туда.
Рабинович: Это их собственные ворота.
Николай Иванович: Тогда туда! (тычет пальцем в правые ворота)
Рабинович: Это тоже их собственные ворота. Это разминка.
Николай Иванович: Не может быть! Дай-ка мне программу. (притягивает к себе газету) Так. Хм. Действительно. Ладно, ребята, не стоять, разминаемся, разминаемся, давай, давай, бегай, бегай, бегай, не стоять!

Входят Коко и Агнес.

Коко, радостно: Сборная Аргентины - команда гениев ядра. Сборная Германии - стадо роботов. Кого вы предпочитаете, господа?
Рабинович, меланхолично: Францию.
Коко, возмущенно: Вы - франкофил?
Рабинович: Нет, просто они сегодня играют.
Коко, растеряно: А сборная Аргентины?
Николай Иванович: А эти играли вчера.
Коко, растеряно: А что же мне теперь делать? Я болею за Аргентину!
Агнес: Ничего страшного, дорогой. Там всё равно футбол, он всегда выглядит одинаково. Смотри на экран и представляй себе, что это - Аргентина.
Коко, щурясь на экран: Но там одни негры! Это сборная Тринидада!
Рабинович, меланхолично: Это - сборная Франции.
Коко, сбито с толку: И это тоже?
Николай Иванович: почему "тоже"? Те - сборная Бразилии.
Коко: Ладно, тогда я буду болеть за них. Они все-таки ближе к Аргентине, чем Тринидад.
Агнес, вздыхая: Красавцы.
Коко, мрачно: Это реклама, дорогая.

Входит Роза с мрачным видом.

Роза, с отвращением: Опять?
Коко: Розочка, садись, будем вместе болеть.
Роза, с отвращением: Еще чего не хватало.
(садится)
Коко, протягивая ей бутерброд: Тебе не нравится Франция?
Роза, с отвращением беря бутерброд: Нет.
Николай Иванович, протягивая ей бутылку пива: А Бразилия?
Роза, с отвращением, беря бутылку пива: Нет.
Коко: А кто же тебе нравится, Роза?
Рабинович, меланхолично: Я.
Роза, с отвращением: Он.

Входят Ричард и Уильям, в черном.

Ричард: Минута молчания, господа.
(все встают)
Уильям, после паузы: Спасибо, господа.
(все садятся)

На экране появляется Робиньо.

Николай Иванович, оживившись: о, Рональдиньо.
Агнес: Какой самец!
Роза: Фу.
Рабинович: это Робиньо.
Агнес: Какой самец!
Роза: Фу.

Входит Лиза.

Лиза, горя глазами: Дети в Африке голодают!
Рабинович, протягивая бутерброд: На, отдай им.
Лиза, возмущенно: Мир полон катастроф!
Коко, кивая на экран: Умница, так и есть - смотри, что он делает! Ай, болван, что же он делает, мир полон катастроф...
Лиза, нервно: Негры в Африке тоже голодают!
Рабинович, кивая на экран: Эти?
На экране крупным планом Анри.
Агнес: Какой самец!
Роза: Какая жалость, что он голодает.
Лиза: Вы - стадо леммингов.
Рабинович, меланхолично: Миллионы леммингов не могут ошибаться.
Лиза: Еще как могут.
Показывает Анри кукиш, выходит.

Комментатор:

- Робиньо передает мяч Рональдо, Рональдо передает мяч Робиньо, Робиньо передает мяч Же Роберто, Же Роберто передает мяч Виере...

Коко, недоуменно: Зачем? Виера же из другой команды!
Агнес: Какая разница?
Роза: Какая гадость!
Рабинович: Виера по крайней мере умеет играть в футбол.
Коко: А Робиньо, по-твоему, не умеет?
Рабинович: Умеет. Но плохо.
Коко: Сам ты умеешь, но плохо!
Рабинович, меланхолично: Я вообще не умею.

Комментатор:

- Виера передает мяч Же Роберто, Же Роберто передает мячь Робиньо, Робиньо передает мяч Рональдо, Рональдо передает мяч Робиньо...

Уильям: Минута молчания, господа.
Ричард: Уильям, подожди.
Уильям: Чего ждать?
Ричард: Может, обойдется.
Уильям: Этого я и боюсь.

Входит Кайзер.

Кайзер: Опять продувают? Разумеется. Потому что играть надо, а не мяч катать ногами. Чего вы хотите, когда в защите одни столбы?
Николай Иванович, возмущенно: А Кофу?
Кайзер: Бездарь.
Николай Иванович, возмущенно: А Лусио?
Кайзер: Позер.
Николай Иванович, возмущенно: А Роберто Карлос?!?
Кайзер: Одно имя чего стоит.
Рабинович, меланхолично: Это точно.
Коко, заводясь: А ты вообще молчи! Ты болеешь за Францию!
Рабинович: А разве это плохо - болеть за Францию?
Николай Иванович: Да хуже этого - только болеть за Англию!

Ричард, поспешно: Минута молчания, господа.
(все встают)
Уильям, после паузы: Спасибо, господа.
(все садятся)

Комментатор: Робиньо передает мяч Рональдо, Рональдо передает мяч Робиньо, Робиньо передает мяч Же Роберто, Же Роберто передает мяч Виере...

Рабинович: Опять заело. Стукните кто-нибудь по ящику.
(Николай Иванович с силой бьет по телевизору)

Комментатор: ...кхмтрррпшшдтттсмячом Зинедин Зидан. Пас! Анри! Пас! Зидан! Анри! Зидан! Анри! Зидан! Зидан! Зидан! Зидан!

Коко: Черт, опять заело. Стукните кто-нибудь по ящику.

(Николай Иванович с силой бьет по телевизору)

Комментатор, упрямо: Зидан! Зидан! Зидаа-а-а-ан!!!

Входит Пудин в нимбе. Становится спиной к экрану.

Пудин:
- Печально я гляжу на наше поколенье...

Коко: Что он делает? Нет, вы только посмотрите, что он делает? Кому ты отдаешь мяч? Нет, куда ты отдаешь мяч? Там же даже судья уже не стоит!
Кайзер: А всё потому что в футбол играть надо, а не дурочку валять.
Ричард: Нужно было отдавать пас назад!
Уильям: Да нет, нужно было отдавать пас вперед!
Коко: Прошел бы по краю, отдал бы полузащитнику, взял бы назад, продвинулся бы в штрафную - и пожалуйста. Гол. А это что?
(на экране Эрик Абидаль)
Рабинович: Это - сборная Франции.
Коко: Не может быть.
Кайзер: Среди этих людей французов вообще нет.
Николай Иванович: Есть один. Зинедин Зидан.
Лиза, просовывая голову в дверь: Вы расисты!
Николай Иванович, напоминая: Дети в Африке голодают.
Лиза, спохватываясь: Ах, да. (исчезает)

Пудин, поправляя нимб:
- Я памятник себе воздвиг нерукотворный...

Комментатор:
- Игроку явно не хватает кого-то справа... Оп, а теперь игроку не хватает кого-то слева...

Кайзер: Мозгов ему не хватает, а не кого-то слева! Зачем тебе кто-то слева, когда у тебя есть мяч? Тебе ноги нужны! Бей давай!
Коко: Ну почему они не могут забить? Я вас спрашиваю, ну почему они никак не могут забить? Вот же, добежал до ворот, получил мяч, размахнулся, ударил - и что? И ничего. А почему?
Рабинович, меланхолично: Там вратарь.
Коко, грустно: А зачем?
Рабинович: Так принято.
Агнес: Но ведь он мешает бить мячом в ворота!
Коко, печально: Не всегда.

Уильям и Ричард тихо плачут.

Кайзер: У французов очень старый вратарь.
Коко, с надеждой: думаешь, его старость спасёт бразильцев?
Рабинович, меланхолично: Вряд ли он умрет от старости прямо здесь.
Коко: Жаль...
Рабинович: Зато и бразильский нападающий не умрет.
Коко: Жаль...
Кайзер: Ну вот смотри, смотри, что он делает. Он подает длинный пас, а тут как раз нужен был короткий!
Николай Иванович: А теперь что, лучше что ли? Он бьет короткий пас, а здесь как раз необходим длинный!

Комментатор:
- А теперь он стоит и смотрит, как его обводят по краю.

Роза, с отвращением: Тот умрет от старости, а этот - от атрофии мышц.
Агнес: И оба - прямо сейчас? Как интересно!

Пудин, с надрывом:
- Погиб поэт, невольник чести...

Коко, махнув рукой: Простите, можно потише? вы заглушаете трибуны.
Пудин, интонируя:
- Пал, оклеветанный молвой!
Комментатор:
- ...в падении задевая рукой французского нападающего...
Пудин:
- С свинцом в груди и с жаждой мести!
Рабинович, меланхолично: На спор, сейчас комментатор скажет что-то вроде "отбив подачу головой".
Комментатор:
- ...и получая за это желтую карточку.
Коко: Лучше бы красную.
Агнес: Да, красное лучше сочетается с цветом его формы.
Роза: Фу.

Николай Иванович: Ну чем ты бьешь? Нет, ну я не могу, чем ты бьешь!
Агнес: А чем он бьет? Как все, ногой. Ужасно неэстетично.
Николай Иванович: Да, но какой ногой! он бьет левой, а тут необходима правая!
Агнес: А разве их не учат бить обеими ногами одновременно?
Рабинович: Нет, им тогда не на чем будет стоять.

Комментатор: ...на этом мы заканчиваем трансляцию матча.

Уильям и Ричард, строго: Минута молчания, господа.
(все встают)

Входит Роберто Карлос.

Николай Иванович, нарушая минуту молчания: Ну куда ты смотрел? Ты мне скажи - куда ты смотрел? Тебя вообще в футбол играть учили?
Роберто Карлос, уныло: Учили.
Николай Иванович: И давно?
Кайзер: в прошлой жизни.
Уильям и Ричард, напоминая: Господа! минута молчания!

Роберто Карлос уныло встает и молчит.
Николай Иванович недовольно встаёт и молчит.
Рабинович меланхолично встаёт и молчит.
Роза с отвращением встаёт и молчит.
Ангес разочарованно встаёт и молчит.
Кайзер, негодуя, встаёт и молчит.
Пудин стоит спиной к экрану и молчит.
Коко молчит и плачет.

Входит Зинедин Зидан.

Зидан, оживлённо: Народ, а вот мы сегодня бразильцам накидали, а они...

Роберто Карлос не слушает и молчит.
Николай Иварович задумался и молчит.
Рабинович в меланхолии и молчит.
Роза с отвращением изучает Зидана и молчит.
Агнес с интересом разглядывает Зидана и молчит.
Пудин поправляет сползающий нимб и молчит.
Кайзер нахмурился и молчит.
Коко молчит и плачет.

Зидан, растеряно: Народ, но ведь мы сегодня бразильцам накидали, а они...

Уильям и Ричард торжественно молчат.
Роберто Карлос убито молчит.
Рабинович меланхолично молчит.
Роза с отвращением молчит.
Агнес просто молчит.
Кайзер выразительно молчит.
Коко молчит и плачет.

Николай Иванович, подходя к Зидану и обнимая его за плечи: Ничего, сынок, ничего. Ты еще будешь большой и еще научишься в футбол играть. Пойдем, я тебе объясню пару моментов, ты способный, может, и усвоишь что-нибудь. Ты пойми. Когда ты обходишь его слева, тебе нужно не сразу бить, а подождать, пока... (выходят из комнаты)
Кайзер, бросаясь следом: Он его там научит. Я могу себе представить, чему он его там научит. Что за народ. Пока лично не вмешаешься, никакого толку не бу... (выходит из комнаты)
Коко, переставая плакать, задумчиво: Нет, все-таки там не одни негры... (выходит из комнаты)

Роберто Карлос, вздохнув: Ну ладно, я пошел меня дома ждут.
Агнес, задумчиво: А может, тебе политическое убежище предоставить?
Роберто Карлос, мрачно: бесполезно. Меня найдут везде. (выходит из комнаты)
Агнес, задумчиво: Так уж и везде... (выходит из комнаты)

Пудин, с выражением: Хулу и похвалу приемли равнодушно. И не оспоривай глупца! (спиной вперед выходит из комнаты)

Уильям и Ричард молча стоят по углам.
Рабинович какое-то время переключает телевизионные каналы, находит повтор матча, садится, замирает.
Роза замирает рядом с ним.

Рабинович, тоскливо, глядя на экран: Ну бей уже... бей, дорогой... бей, любимый, бей...

Ричард из правого угла подмигивает Уильяму.
Уильям из левого угла подмигивает Ричарду.

Роза с отвращением смотрит на них обоих.
спокойный

Битый час

Клара, ты ничего не понимаешь. Ты морщишься и говоришь "футбольные фанаты все дебилы, им лишь бы хором поорать и ерундой позаниматься". Клара, это исключительно не так. Хором поорать можно и с котами на заборе, а для занятий ерундой не требуется вообще никаких условий. И понятие "фанаты", душа моя, чересчур широко, чтобы распространять их на всех тех, кому сейчас хорошо. Не надо меня спрашивать, Клара, а кому сейчас хорошо. Хорошо сейчас тому, кто умеет ценить красоту. Я не про Эрмитаж. Если бы его открывали раз в четыре года на три недели, я бы про него с удовольствием поговорил. А до тех пор, пока Эрмитаж открыт куда чаще, чем мой собственный рот, орущий "гол!", я говорю не про него.

Начнем с определений. Ты говоришь - двадцать две потных бестолочи носятся по липовой траве, отбирая друг у друга кожаную тряпку. Спрашивается, станет ли нормальный человек носиться по липовой траве, отбирая у своих товарищей кожаную тряпку - причем орудуя ногами, потому что руками в этой дурацкой игре орудовать нельзя? Стадо обезьян, дескать, и то б вело себя умней. Но послушай, Клара. Что бы ты сказала, если бы я предложил тебе оценить в тех же терминах деятельность, допустим, очкариков в костюмах, которые способны годами протирать штаны об стул, в попытках покрасивей расставить фигурные кусочки дерева на клетчатой доске? А разнополые пары нимфоманов, кидающие друг друга в воздух, соревнуясь, кто выше ногу задерет? Скажи мне честно, Клара, как называется человек, полжизни проводящий в попытке задрать повыше ногу? Ты считаешь, прима-балерина? А я говорю - собачка. И перестань махать на меня руками. Или признай, наконец, что мои двадцать два дегенерата ничем не хуже.

И ладно даже руки-ноги, перейдем к интеллектуальному труду. Может ли считаться полноценным лысый монстр, годами изучающий какую-нибудь гадость, дающую дуба в капле крашеной воды? Или клиент, потративший жизнь на выведение математической формулы, которую помимо него самого поймут от силы десять человек? Ты говоришь "великая идея", ты говоришь "спасение людей". Но, во-первых, никакая плавучая гадость еще не избавила человечество от СПИДа, я не говорю уже о гриппе. А во-вторых, именно на спасение людей уходит в лучшем случае половина всей так называемой научной деятельности, а вторая половина направлена на их же уничтожение - и, поверь мне, чем делать ядерную бомбу, лучше уж мячики кидать. Ты же женщина, Клара, у тебя милосердие написано на лбу. Учти: вокруг футбола в мире погибло куда меньше людей, чем от усилий так называемой науки.

Кстати, о женщинах. Если мы опять-таки попытаемся объяснять явления и события с точки зрения их технического описания, любое влечение к конкретной женщине можно смело рассматривать как абсурд. Для чего сжигать калории и нервные клетки, добиваясь контакта с одной конкретной самкой, если по миру вольно бродят два с половиной миллиарда практически таких же? Ты недавно читала "Ромео и Джульетту" и плакала, не спорь, я это видел. Ну так ответь мне, Клара, чем лучше твой Ромео моего Рональдо? Ромео протратил свою молодую жизнь, бегая за красивой девочкой - чего ж, достойный выбор, я сам смотрел кино и тоже плакал. Но Рональдо бегает быстрей! У Рональдо куда лучше реакция и куда сильней удар. Не его вина, что он до сих пор жив - и разве не обязано нежное женское сердце, с таким трепетом воспринимающее желание молодого самца владеть красавицей, посочувствовать ничуть не худшему самцу, желающему радовать своей прекрасной физической формой целый мир?

К тому же, дело далеко не только в физической форме. Допустим, я убедил тебя, что не стоит описывать процессы созидания тремя-четырьмя словами - а то так можно далеко зайти. Но ты продолжаешь хмурить нос: "а какой, дескать, в этом вашем футболе смы-ы-ысл?".

Футбол, Клара - это страсть. Не тупая страсть убийцы, режущего быка, а высокая страсть художника, творящего красоту. Нелюбимые тобой двадцать два денегерата не сильны в ядерной физике, это правда. Но разве сама ты, Клара, сильный ядерный физик? А когда Пирло отдает пас Гроссо, а тот обводящим ударом посылает мяч в дальний угол ворот ровнехонько впритирку с штангой, и происходит это за две минуты до окончания дополнительного времени полуфинала - это красота, Клара. Это смелость. Это ритм. Это неожиданность. Это счастье. Не потому, что кусок надутой кожи в очередной раз поколебал сплетение капроновых нитей, а потому, что ради этого гола десятки людей не спали четыре года. Они плели не капроновые нити, а стратегию игры. Они выдумывали, каким еще тренировкам подвергнуть Гроссо, чтобы он сильнее бил. Или выше прыгал. Или быстрее бегал. Запомни, Клара, Марчелло Липпи - гений. Не хуже Марчелло Мастрояни. Снять фильм, который заставит плакать тысячи людей - это, конечно, великое дело. Но создать из двадцати двух племенных быков ювелирную композицию под названием "мы прошли в финал" - задача ничуть не более простая. Буковки к буковкам притирать, чтобы они огнем играли, оно полезно. А ты попробуй притереть Дель Пьеро к Джилардино так, чтобы от ног одного шел ток к ногам другого. Попробуй, Клара. И вот когда у тебя это получится, я разрешу тебе сказать "толпа уродов". Один раз.

Футбол, Клара, это искусство. Вот, допустим, пусти тебя туда на поле - чего ты сможешь? Ты каждую неделю в спортзал ходишь и в бассейне плаваешь, так? А самого простого мяча, даже не пенальти, даже не штрафного, в жизни не сможешь взять. Даже руками поймать не сможешь, я уже не говорю головой отбить. Вот и получается, Клара, что пусти тебя на Мондиаль - пользы от тебя там будет меньше, чем от сборной Бразилии, хотя она и не прошла в полуфинал. Ладно, сборная Аргентины тоже не прошла. Но и сборная Аргентины, и даже сборная Тринидада, Клара, куда полезней для мирового футбола, чем ты. Ты говоришь "а они зато не старший экономист" - но, Клара, мало ли кто не старший экономист! Я, например, тоже не старший экономист. Ты же не смеешься надо мной за это. Я умею разнообразно тебя любить, ты умеешь подводить годовой баланс, а Йенс Леманн умеет брать мячи, причем лучше, чем Лео Франко, хотя это и не его вина. Тебе может быть плевать на Лео Франко, но признай, что быть мастером своего дела всегда почетно. А Мондиаль, Клара - это схватка мастеров своего дела. Это люди, которые посвящают оттачиванию мастерства куда больше часов в день, чем ты - подведению годового баланса. Потому что футбол, Клара - это наука. Для того, чтобы правильно выпустить запасного игрока за двадцать минут до конца второго тайма, не нужно оканчивать экономический факультет. Но если игрок выпущен правильно, будет гол. А если будет гол, будет смысл. Смысл победы одного ума над другим - а вовсе не одной пары ног над другой такой же парой.

Футбол, Клара, это война. Это сотни тысяч сидят плечом к плечу. Это фронтовая солидарность соседей по лестничной клетке, это готовность поделиться последним пивом и местом у экрана, это единый порыв, равных которому нет в мирной жизни. Мужчинам нужна война, Клара, и если не будет футбола, будет ядерная атака. Мужчинам нужно сидеть под общей крышей и плакать, обнявшись, не стыдясь и зная, что именно в этот момент рыдает Дэвид Бэкхем. Мужчинам нужно пробивать головой потолок и орать. Мужчинам нужно уметь напиваться. Мужчина - это тот, кто может умереть от радости за любимую футбольную команду, просто потому, что это - чистое счастье. Не меркантильное, не мелочное, не местное, не привязанное к одной-единственной душе. Сборная Италии победила, и у меня хорошее настроение. У тебя же бывает хорошее настроение, Клара. Почему оно у тебя бывает? Потому, что тебе идет новое платье или потому, что ты сбросила полкило? Но, скажи мне сама, что более важно - пятьсот никому не заметных грамм с отдельно взятого бедра или пятьсот тысяч радостных людей?

Потому что футбол, Клара - это любовь. И тогда, когда я ругаю нападающего сборной Бразилии, и тогда, когда я спорю о его достоинствах и недостатках со своим лучшим другом, и тогда, когда мы вместе ожидаем вечернего мачта, заранее зная, что в этой любви не будет проигравших, даже если она и принесет нам слезы. А особенно тогда, когда красавец-нападающий (а любой нападающий во время атаки, Клара, всегда красавец) обводит одного защитника, другого, выходит один на один с вратарем, отдает пас налево, получает его обратно, перемещается на полсантиметра, подходит к воротам, размахивается, теряет мяч от ноги защиты, перемещается чуть левей, выжидает, пока его товарищ по команде виртуозно выкручивает мяч из-под ноги капитана соперников, подпрыгивает, еще не дождавшись, пока мяч прилетит к нему - и в прыжке, размахнувшись, с силой бьет по мячу, казалось бы не глядя, но абсолютно точно, и вколачивает мяч в правый угол ровно миллиметром выше недопрыгнувших рук почти как птица взлетевшего вратаря.

Это оргазм, Клара. Ты ведь знаешь, что такое оргазм - так вот поверь мне, что это он. Причем публичный, всеобщий и разделенный еще приблизительно с миллионом людей. Ты когда-нибудь делила оргазм с миллионом людей? Нет? Ну и не говори мне тогда ничего. Пойди и найди миллион человек, согласных заорать одновременно с тобой любые слова, вырывающие из души фонтан энергии такой силы, что подпрыгивает планета. Пойди и найди их. Когда найдешь и вы добьетесь того, что каждый ваш вопль "гоооол!" будет приводить к сдвигу земной орбиты - приходи и излагай мне свою точку зрения, отличную от точки зрения тупых фанатов. А пока молчи. Молчи, женщина, и не мешай мне жить полной жизнью. Ты же не хочешь, чтобы я в поисках ощущений ходил по бабам или шел убивать соседа? Вот и веди себя тихо. И принеси мне пива. И отойди от экрана, ради Бога.
спокойный

transference redirected

А вот ту девочку, которая стоит на балконе. Которая стоит на балконе, и смотрит вниз понимающими глазами. И улыбается, когда надо и только когда надо. И глаз не отводит никогда. Ту девочку, которая стоит на балконе, ту девочку, которая не отворачивается, что бы ни случилось, которая всегда правильно всё понимает, которая никогда ничего не требует (а чего ей требовать? всё, что нужно, у неё и так есть), ту девочку в белом платье, или, чаще, в черном, или иногда в футболке на голое тело, девочку ту, с чуть раскосыми широко расставленными глазами. Которая смотрит и смотрит вниз, радостная, потому что ты там стоишь, или грустная, потому что тебя там нет. И всё, что она делает - это на тебя смотрит и смотрит, а что ей еще делать.

А ты там внизу поешь, пляшешь, чертей пугаешь, восьмёрки вычерчиваешь. Радуешься, потому что у тебя там - толпа. Или радуешься, потому что ты там - один. Или не радуешься, потому что не до радостей тебе. Ты поешь, пляшешь, чертей пугаешь, косички плетёшь, лыжами скребёшь по асфальту, коньками царапаешь снег, пальцами разрываешь землю, выискиваешь полезные корни. Ты там, под балконом, живешь себе и горя не знаешь, а когда знаешь - ну, значит, знаешь, нельзя же совсем так жить, чтобы горя не знать.

И ту девочку, которая стоит на балконе. Смотрит на тебя, не отрываясь, а на что ей еще смотреть. Ты уйдешь - она там. Ты придёшь - она там. Она приклеена, что ли, там, на балконе? Тоже Джульетта. Но не Джульетта, нет, ей просто нравится на тебя смотреть. Ты вообще не там, ты ушел, ты уехал, тебя давно уже нет, у тебя другая, другие, ты забыл - а она стоит. И везде находясь, среди других, среди любых, ты точно знаешь: она - там. На балконе.
Девочку ту, с насмешливой и нежной улыбкой, с тонкими пальцами. Девочку, в черной юбке и пёстрой кофте. Цыганщина какая-то. Она ведь никогда не всерьёз. Она просто стоит, и кто тебе чего обещал, какие слова красивые где. И не то что бы ты ей один свет в окошке, у неё просто и окошка-то нет. У неё есть ты и балкон, и она на тебя с балкона смотрит. Уходи, она всё равно там стоит. Приходи - она всегда там будет. Делай, что хочешь. Она от тебя не зависит. Она - самое независимое от тебя на свете существо. Она смотрит на тебя всегда.

Девочку ту, которая там. Которая всегда там стоит, куда бы ты ни шел. Которая ничего не хочет. Которая никогда не перестанет на тебя смотреть.

Где её взять?

Да поставь ты там себе зеркало, что ли. На пустом балконе, делов. Всё равно же туда, наверх, к ней, ты не поднимешься никогда.

И, приходя, будешь видеть свой в зеркале силуэт и знать: она там. И, уходя, не будешь переживать, потому что не денется она никуда, куда ей деваться, из зеркала-то.

А однажды, исхитрившись, подглядишь издали, перед зеркалом не находясь, и вдруг заметишь: стоит. В зеркале. Тебя перед зеркалом - нет. А она - есть, стоит, на тебя смотрит. Тебя ждёт. Живая.

И подумаешь спокойно себе: получилось, ага.
  • Current Music
    моя белая мама сидит
спокойный

То, что хотел бы я высказать

То, что хотел бы я высказать, высказыванию не подлежит,
ибо вот то, что я высказать хотел бы, оно таково,
что, когда его все же высказать пытаешься, оно бежит,
а когда не пытаешься, век не избавишься от него.

(Щербаков, конечно)

Вот и я о том же. То, что хотел бы я высказать, высказыванию не подлежит. Не потому, что в нём есть что-то тайное или неверное (откуда я вообще знаю, что в нём есть, если оно высказыванию не подлежит, даже перед самой собой?), а просто потому, что когда его все же высказать пытаешься, оно бежит (в том числе и от меня), а когда не пытаешься (невозможно ведь всё время пытаться), век не избавишься от него. И не просто "не избавишься", а как-то даже немного неприлично получается. Как в выражении "чего-то хочется, то ли музыки и цветов, то ли убить кого". Убивать мне, впрочем, никого не хочется, меня, в общем, все устраивают, с музыкой и цветами дела обстоят неплохо в том смысле, что отстань, Петька, не до грибов, но вот хочется мне явно см. начало всего этого безобразия.

Слава Богу, меня в жизни хоть чему-то учили (девушку в седьмом ряду, похожую на птицу, я убедительно прошу прекратить хихикать). А чему меня в жизни учили? (с тем, кто крикнул с галёрки "ничему", я поговорю отдельно). Меня в жизни учили, что когда состояние выражено до конца, оно меняется. То есть если тебе, допустим, скучно, надо подойти к стенке и крикнуть в неё "мне скучно!". Изменилось что-нибудь? Ни фига? Значит, еще раз крикнуть. И еще раз. И пока не заржёшь в голос (ну смешно же, ёлки, как говорит одна моя знакомая). Если заржал в голос - значит, уже не скучно. Ну какое там скучно, если стоит человек перед стенкой и в голос ржёт...

Да нет же, нет, не стою я перед стенкой. То есть я могу встать, если надо, вот я уже встала, вот я уже стою, вот так - хорошо? Левее? Уже. Хорошо? Спасибо. Ногу поджать? Поджа... это еще зачем, собственно? Чтобы служба мёдом не? А зачем мне службу мёдом да? Я, между прочим, состояние выражать пришла, а не службу мёдом мазать. К тому же, моя служба - она и не мёд. Она так, брага. В том смысле, что что-то где-то бродит, а что именно бродит, и куда оно бредёт - непонятно. Я бы и рада бы понять, я бы и счастлива бы, потому что очень как-то так себе бродить с чем-то внутри бродящим и куда-то бредущим, при том, что вы с ним незнакомы - но понять у меня пока что не получается. У меня сейчас вообще мало что получается. Читать, например, не получается - потому что для чтения нужен минимальный уровень сосредоточенности, а с этим у меня не очень хорошо, в смысле, с этим у меня слишком хорошо - я так сосредоточена сама не знаю, на чем (то есть на попытках понять, а на чем же, собственно, я так сосредоточена), что сосредотачиваться ни на чем другом я уже просто не в состоянии. Писать получается еще хуже, чем читать, потому что если читать не зная, о чем ты читаешь, еще как-то можно, то писать, понятия не имея, о чем ты пишешь, уже сложнее. А того, кто ехидно спросил "а чем ты тогда в данный момент занимаешься", я прошу найти себе какой-нибудь другой кроме меня автоответчик и оставить меня, наконец, в покое.

О покое. Один раз в жизни я мечтала, чтобы на меня упал потолок. Потолок, который, по моей задумке, должен был на меня упасть, был высоченным потолком старого московского дома, с лепниной по углам и люстрой по центру. Над потолком гнездилась крыша, тоже довольно тяжелая - в том плане, что если бы потолок на самом деле на меня упал, а вслед за ним (видимо, от удивления), упала бы и крыша, мне бы вряд ли пришлось когда-либо решать еще какие бы то ни было проблемы. То есть я лежала в кровати и мечтала, как бы было хорошо, если бы на меня сейчас упал потолок. Нет, мне вовсе не было запредельно плохо. Наоборот, мне было запредельно хорошо. Мне было пятнадцать лет и у меня было всё.

На следующее утро меня ожидало очень давно ожидаемое свидание с тем, кто на тот момент составлял более или менее весь смысл моей жизни, плюс пенилась и кипела вокруг меня и с моим участием масса разных интересных дел, плюс через несколько месяцев мне предстоял отъезд в Израиль, куда я очень хотела уехать, да. И вот лежала я в квартире у своей бабушки, ночью, на кровати, любовалась белеющим в темноте высоким потолком, балдела от того, сколько же всего хорошего меня в жизни ждёт, не могла заснуть от бурлящего адреналина и вдруг подумала: а вот хорошо бы на меня сейчас упал потолок.

Зачем? Затем, что, по моему ощущению, тот конкретный момент был моментом полного, максимального и исчерпывающего счастья. У меня пятнадцатилетней в тот момент было в душевном плане всё, в чем я, пятнадцатилетняя, на тот момент в этом плане нуждалась. У меня были любовь, творчество и будущее. Ничего, кроме этого, мне не было нужно. Ничего, кроме этого, у меня и не было (если не считать ценным имуществом дикий нрав и жуткий нос). Если бы на меня сейчас упал потолок, думала я, улыбаясь в темноте сама себе, это был бы исчерпывающий конец всего, что со мной было в жизни. Мне так хорошо сейчас, что лучше уже вряд ли будет - и не потому, что ничего хорошего со мной уже не произойдет, а просто потому, что любая эмоциональная шкала имеет свои границы. Если я сейчас ощущаю, что мне беспредельно хорошо, и ничего лучше я ощутить уже просто не в силах, значит, это - моя верхняя граница. А если я УЖЕ там, то зачем мне дальше? Тем более, что никакое "дальше" (а тем более - любовь, творчество и будущее) не обходится без неожиданностей и разочарований. Тем более, что необязательно в реальности испытать то, чего так ждёшь - достаточно вплотную к нему подойти. Тем более, что "а предвкушенье слаще, чем вкушенье". Тем более, что.

Потолок на меня, как нетрудно догадаться, в ту ночь так и не упал, более того - как тоже нетрудно догадаться - я не особо и расстроилась. Просто запомнила идею: что вот был в моей жизни такой момент, когда я была настолько счастлива, что мечтала, чтобы на меня упал потолок. Я потом довольно часто вспоминала эту идею. Даже говорила иногда: вот, мне сейчас ТАК хорошо, что... Кстати, тогда, наутро после той ночи, всё почему-то пошло наперекосяк. Интересные творческие дела принесли сильно меньше удовлетворения, чем хотелось, долгожданное свидание состоялось и окончилось стрррррашной ссорой, длившейся еще полный месяц из немногих оставшихся мне на жизнь в России, а отъезд в Израиль, как прекрасно знают все пережившие подобное, был не "хорош" и не "плох", он был просто другой жизнью, огромным этапом, изломом всего и прорывом через всё, и его очень сложно было определять в понятиях "счастлива" или "нет", особенно в первые годы. В общем, ничего лучше, чем та ночь под тем потолком, меня действительно еще долго не ждало. Потом-то ждало, конечно, потом я начала взрослеть и расти, потом были пережиты такие вещи, пережить которые уже само по себе - счастье, не говоря уже обо всём остальном, но еще несколько лет, когда я думала иногда: а хорошо ли, что на меня в ту ночь не упал потолок? - у меня не было ответа. Теперь-то есть, конечно. Но то теперь.

То, что хотел бы я высказать, высказыванию ну никак не подлежит. Не подлежит оно высказыванию, хоть ты тресни. Ну о чем ты, скажи на милость? О потолке? О счастье? Об этапе? Об этапе, конечно. У меня что ни день, то этап, что ни год, то этап, что ни жизнь, то этап. Пережили - ладушки. Собрали в коробочку памяти всё интересное-нужное-важное, собрали в другую всё сложное-печальное-отчаяное, взяли в руки обе коробочки, тщательно забыли, в которой руке - какая, и перешли себе дальше. Так и живём. Так и живу.

Если бы хотя бы мочь объяснить, о чем. Даже ладно уже высказать - просто объяснить. Вот просто сказать: я, мол, о том-то. Или об этом-то. Один мой приятель, когда мы собираемся, чтобы поиграть в бридж, на мой из вечной задумчивости задаваемый вопрос "ну, во что играем?" неизменно отвечает "в футбол". Можно о футболе, да. Но зачем же я буду писать о футболе, если то, что хотел бы я высказать, высказыванию не подлежит? Низачем. Не пишу.

Из чего? Господи, из чего? Из каких-таких слов и фраз вынуть, извлечь, вытащить, выразить, выкристаллизовать (какое длинное слово) всё то, что так угрюмо тяжело ворочается там, откуда выход один - сюда? Проблема-то не в словах, не в словах и не в темах, и тем немало, и слова (ну в самом деле) подобрать несложно, проблемы высказать то, что высказыванию не подлежит - хотя бы потому, что высказать его тяжело, и только дойдя до какого-то уровня себя, вообще возможно (вечный вопрос - дошла? нет?), но и потому, что, когда его высказать не пытаешься, век не избавишься от него. Век. Что такое "век"? Это окончание слова "человек", да? Человек - это чело (лоб, голова - может, мысли?), которое живёт век. Свой век, не чужой. Потом умирает, и вместо него поднимается другое чело, на другой век. Моё чело бьётся о стекло. Моё стекло бьётся о чело. Садомазохизм какой-то. Тоже неплохо, если подумать, но сводить всё на свете к садомазохизму - это всё-таки некоторый примитив. Есть же, в конце концов, и другие способы познать себя, попутно доставив удовольствие окружающим.

Я еще долго могу плести слова (кто бы сомневался), но есть ли смысл? Сплетая слова, ухожу от темы. Но темы нет (вру: тема есть), есть сильное желание написать то, о чем можно написать, только выразив до конца уровень его невыразимости. А тот, кто понял это объяснение, не нуждается в этом объяснении... Мне тяжело, мне хорошо. Мне так, как и должно быть, и только страх не смочь, не договорить, не успеть (не поймать?) толкает меня вперёд в моём упрямстве. Ну зачем тебе, спрашивается, биться головой об забор? Затем, что пока не пробьёшь забор, не выйдешь на свет. А зачем именно головой? А голова крепче остальных частей тела. А зачем именно своей головой? А чужой пробьёшь - выйдешь на чужой свет. Чужой свет - он прерывист и переливчат, он хитёр и обманчив, он светит, но не греет, он греет, но не тебя, он душевен, но не нужен. А свой свет - это то, что находится за тем, что нужно пробить для того, чтобы попасть туда, куда без этого не попасть. А тот, кто понял эту фразу, не нуждается в этой фразе. А всё-таки хорошо, что на меня тогда не упал потолок.

Собственно, я тогда просто не знала, о чем мечтать. Мечтать о падении потолка - глупость, мальчишество, детский сад. Если ты видишь над собой потолок, и чем-то он тебе смутно мешает, и хочется его куда-нибудь сдвинуть, даже если в крайнем случае и на себя - не надо его ронять. И пробивать головой его тоже не надо. Сквозь потолок просто можно пройти, не задумываясь особо о самом потолке, а будучи сосредоточенным на том, что за ним, пройти сквозь, мельком отметив присутствие этого самого потолка, пройти и выйти на свет - свой, не чужой - и вдохнуть полной грудью, и ощутить внезапно этот бывший потолок как нынешний пол, и задрать голову повыше в приступе восторга (хорошо-то как, Господи!), и немедленно увидеть над головой другой потолок. Следующий. И подумать: я сейчас так счастлив, так счастлив, хорошо бы сейчас этот потолок на меня упал!

А это всё от лени, на самом деле. Потому что куда проще дойти до момента высшего счастья и браво уронить на себя потолок, нежели этот момент высшего счастья пройти, и потолок над собой отменить, и ощущение неравновесия пережить, и выйти, наконец, туда, где... Где? Э, то, что хотел бы я высказать, высказыванию не подлежит. Просто каждый раз находишь еще одно измерение, вот и всё. И живёшь уже там, в нём, и задумываешься над совсем другими вещами, и видишь вещи совсем по-иному, не потому, что в прошлый раз было хуже, а потому, что каждый раз измерение - другое, и вещи - другие, и смысл - другой, да и ты другой, если подумать. Тот же, но другой. Умеющий и могущий настолько больше, чем раньше, что тебя это своё знание и умение уже просто не интересует. Есть вещи и поинтересней, чем собственное знание и умение, право слово.

И никаких потолков. Не потому, что их нет. А потому, что они тебе уже не нужны. Ничего, как-нибудь впоследствии ты им тоже не пригодишься.
  • Current Music
    guess
спокойный

экспериментальное танго

чего мы искали, на самом-то деле,
никак не узнаешь, пока не рискнёшь.
ни срезы на стали, ни шрамы на теле -
тебя не заставишь, меня не заткнёшь.
умолкнуть не сложно. но верно ли дело,
когда, умолкая, скрываешь очаг?
облыжно и ложно ссылаться на тело
сквозь ропот лукавый в горящих очах.
умолкнуть не нужно. гарцуя картинно,
витийствую сочно, сама не своя.
сливаться недужно в осколках рутины
куда как порочней отмены ея.

отмены закона, отмены устоя,
отмены у моря, под пальмой, в песках,
допустим и конно, допустим и стоя,
в беседке, на лыжах, на льду, на коньках,
бессрочно, вальяжно, поточно, легально
летально (спокойно!), вольготно, в обрез,
поспешно, успешно, неспешно, печально,
в зелёном, в красивом и собственно без.
до риз, до безумства, до песни, до драки,
до полного ге и до полного пи,
до скотства, сиротства, на свистнувшем раке,
на пятой ноге и в бескрайней степи.

не сметь отказаться. не сметь перегреться.
не сметь разогнаться, не биться в борьбе,
не просто казаться, не чисто смотреться,
а хитро сознаться в безумном себе.
найти, избегая случайного стана,
иные манеры, иные виски,
камея другая - другая гитана,
другие химеры, другие тиски.
и нерв на пороге сжигая до тлена,
и черных ворон ужасая, грубя,
подняться в итоге всё в те же колена
на сотни сторон отпустивших тебя.
  • Current Music
    ничего не поделаешь, период такой
спокойный

Скажи сама

Хотя и не суть, кем оно было в том своём воплощении: девочкой или мальчиком, кажется, всё-таки девочкой, да, девочкой, точно. У этой девочки той, которой оно в том своём воплощении оказалось, даже имя было, Матрёна, или там Фёкла, или даже Нюра или Алина, какое-нибудь было хорошее женское имя, и её им звали, допустим, Майя, Маечка, а что, красиво, пусть. И вот живёт эта Майечка-Майя, потому что родилась в мае, мама хотела мальчика, кстати, и если бы всё-таки повезло, то мальчик был бы Павел, она давно так решила, но Павла не получилось, может, поэтому девочка Майя была такая немножечко неудачная, неважно, многие дети такими бывают, но с ней не дружил никто, зачем. И девочка тогда учится в четвёртом классе, нет, в третьем, ну в том, где еще носят по праздникам такие знаете формы - с юбкой и блузкой, называются эти формы "пионерские", и юбка в складку, а блузка жесткая, мальчикового немножко покроя (опять мальчики - Павел?), и галстук пионерский обязательно, нельзя же без галстука, потому что девочка Майя живёт ровно в начале восьмидесятых каких-то годов, и там, в этих восьмидесятых годах, у неё школа и класс, и пионерский галстук, и скоро праздник, тоже майский, как её имя, и поэтому ей нужно юбку в складку и белую блузку, и гольфы. Ах да, ну вот я и вспомнила - девочка, точно оно тогда было девочка, а не мальчик, потому что у неё же были гольфы, конечно, у вас таких не было, а у неё они были.

Син-те-ти-ка. Раньше она носила носки, если уже совсем жарко, но обычно совсем не жарко, поэтому колготки, противные колготки гармошкой, вечно сваливаются и нужно подтягивать, а как подтягивать, если кругом мальчики, не задирать же юбку, один раз задрала за углом, и это видели, ужас. Потом долго дразнили, её вообще часто и нудно дразнили, ну она была такая немножечко странная, маленькая, светленькая, стриженая под мальчика, лесенкой, у мамы денег на парикмахера нет, откуда, папы тоже нет, откуда, был когда-то, потом ушел, не суть. Юбка чуть-чуть длинная, как от сестры старшей, хотя никакой, конечно, сестры никогда, просто навырост, а блузка эта пионерская всегда немножко серая, когда я тут тебе буду стирать, когда она тут нам будет стирать, понятно. Но двоюродная мамина сестра Тётианя ездила куда-то в Болгарию, чуть ли не в Венгрию, и оттуда привезла - ничего особенного, по мелочи, но вот девочке Майе гольфы, белые, тянущиеся, прозрачные. Так ведь не бывает, чтобы одновременно и белые, и прозрачные, да? И девочка Майя их натягивала на руку и рассматривала сквозь них свои пальцы, а пальцы были сквозь эти гольфы даже ничего себе, и на улице был май, и тепло уже почти что, хотя немножко холодно, хотя кому это важно, ведь вот же, вот - гольфы. Сбоку на каждом гольфе - картинка, какой-то цветной квадратик на круге или, наоборот, цветной же круг на квадрате, не очень понятно, современный такой рисунок, хотя не в нём же дело. Гольфы натягиваются на ноги, высоко натягиваются, до колена, и сразу ноги таинственные такие, немножко белые и немножко прозрачные, красивые ноги, вообще-то, кажется. Майя не знает, красивые или нет, но гольфы ей очень нравятся, и даже делается повеселей, хотя обычно она в эти майские зелёные-белые-красные праздники грустит, сильно грустит - потому что она боится войны.

Если бы она в то её воплощение была всё-таки мальчиком, может быть, ему и было бы легче со всем этим, со знанием что вот-вот, через пять минут буквально (и так - каждый день) американские империалисты начнут бомбить, и, наверное, бомба будет ядерная, потому что это называется оружие нового века. В школе надо проводить политинформации, и проводят, и рассказывают про Америку, как там все хотят войны, империалисты, вообще. Девочка Майя, хоть и не мальчик, но газеты читает и еще она смотрит программу "Время", там какие-то негры, какие-то взрывы, оранжевые. И ночами Майе снятся оранжевые взрывы и летящие руки-ноги, это один раз была картинка такая в газете, называется "карикатура", в ней летали руки и ноги от взрывов и почему-то это должно было быть смешно, почему смешно, не понять. А потом осенью с неба на землю упал самолёт и президент Рейган сказал, а по радио передали, "я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка", Майя слышала это точно, она как раз шла по даче, было лето и они еще жили на тётианиной даче, и там радио стояло на окне, так, чтобы можно было его из сада слушать, и вот Майя как раз шла по саду, а по радио как раз такое сказали, а Майя и без того уже три ночи не спала, потому что как спать, если каждую минуту с неба на землю может упасть самолёт, ну как.

Спать началось плохо и плохо же продолжалось, а мама говорила "ты бледная, ты слишком мало бываешь на улице", и гнала во двор, и там были девочки, но это же очень страшно - девочки, это почти так же страшно, как война. Войны Майя боялась очень сильно, до тошноты в горле и каждую минуту, а девочек она боялась, когда встречала. Потому что сразу же выяснялось, что с ними надо как-то разговаривать (как?), и что-то им отвечать (что?), и они обязательно будут дразнить, например, высокая Оля скажет что-нибудь, а остальные засмеются, и надо будет смеяться тоже, наверное, но Майя не может, она и отвечать не может, у неё, когда над нею смеются, мысли сразу делаются неповоротливые, как деревенские гуси, и все куда-то убредают разом. У неё остаётся только ноющее такое ощущение в животе, и мысль, что надо будет что-то сказать, но она никогда не успевает, потому что девочки сразу уходят, куда они уходят, Майя не знает, её туда не зовут. И тогда она идёт сидеть где-нибудь одна, и играет, придумывает сама себе какие-нибудь сюжеты, она вечно играет и вечно придумывает, в классе однажды вытащили из парты её тетрадку, она туда записала разное, с картинками, и девочки смеялись громко, подумаешь, мало кто над тобой смеётся, будь выше этого, сказала мама, мало ли кто над тобой смеётся, скажи им тоже что-нибудь смешное про них, сказала мама и жарила яичницу, скажи им, скажи, легко сказать, а мысли как гуси, а как я скажу, а как же я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка? Мало ли, сказала мама, не вслушиваясь, мало ли кто над тобой.

И вот тогда потом сразу гольфы, такое счастье, и май, и девятое даже мая, и можно один день войны, наверное, не бояться, потому что когда парад на Красной Площади и отовсюду видно, какая сильная у нас армия, то кто же будет именно в этот день кидать бомбу, не смогут, наверное, так Майя сидит на балконе, и сама себя успокаивает, и в руках у неё новые гольфы, потому что на ноги она их пока не надела, босиком сидит, тепло, солнце, и наверное не будет бомбы сегодня никакой, потому что все ведь знают, что это мы победили фашистов почти сорок лет назад, а значит, и всех остальных тоже победим, если на нас будут что-нибудь кидать, поэтому не будут, дураки они, что ли. Оттого, что "они", наверное, не дураки и войны сегодня, судя по всему, не будет, Майе вдруг делается легко. Хочется куда-нибудь бежать и что-нибудь делать, хочется тут же надеть новые гольфы, Майя наденет их вечером, будет салют и праздничный вечер в школе, а до тех пор пойти некуда, занятий нет, в классе все заняты подготовкой к вечеру, а ей там не нашлось никакого дела, поэтому новые гольфы некуда пока надевать, Майя, Майя, это мама кричит из коридора, к тебе пришли.

Потому что девочки вдруг подумали, понимаешь, Майя, что это нехорошо, что никто с тобою не дружит, это несправедливо, и давай поэтому мы теперь будем с тобою дружить, вот я, Оля, буду, и Люба будет тоже, и Настя, мы пришли специально тебе это сказать, потому что нельзя чтобы девятое мая, а с кем-то чтобы при этом никто не дружил, хочешь, Майя, дружить?

Майя хочет. Она хочет и смотрит на высоко от неё поднятое лицо правильное лицо большеглазой Оли, и на круглое, в веснушках, лицо Любы, и на мышиного цвета волосы Насти и на её маленькие глаза. Настя Майе не нравится, потому что она вечно не сама смеётся, а только когда смеётся кто-то другой, но тогда уже - громче всех, и это она в прошлом году выудила у Майи из парты ту тетрадку с картинками, и это она щиплется больно, если случайно проходит мимо, Майе совсем не нравится Настя с мышиными волосами и острым носом, но Майе очень нравится Оля, высокая Оля с большими глазами, и добрая весёлая Люба, они очень дружат - Оля и Люба, они вечно вместе и им всё время весело, неужели и у Майи может быть так? Ей уже неважно, что рядом Настя, пусть будет и Настя, может быть, она тоже хорошая, как Майя, ведь вот Майя хорошая, а до сегодняшнего дня никто об этом не знал, а сегодня, Майя, мы ходим по квартирам микрорайона, это у нас пионерское поручение такое - ходить по квартирам микрорайона, мы зовём всех жильцов нашего микрорайона к нам в школу на праздничный концерт, надо все квартиры обойти и позвать, нам досталось три восьмиэтажки, если кого-то не будет дома, надо подсунуть приглашение под дверь, вот, Майя, видишь, у нас и приглашения есть, мы сами сделали и как раз сейчас идём ходить, хочешь с нами?

Майя хочет. Она кивает без слов, потому что в горле, наверное, опять противный комок, и если заговорить, получится только пискнуть, и все снова будут смеяться, а так - так нормально так получается, кивнула и всё, как будто о простом деле договорились, мол, Майя, хочешь с нами, ну, хочу, мелочь какая, подружки зашли, с собой позвали, у других такое бывает каждый день. Они же не обязаны знать, что у Майи такого не бывает, это мама знает и смотрит на Майю с беспокойством, смотрит, но молчит, а что тут скажешь, Майя торопливо надевает пионерскую форму и новые белые синтетические гольфы, натягивая их как можно выше, что бы ноги казались белыми и прозрачными одновременно.

И потом они ходят вот так по квартирам, Оля, Люба, Настя и Майя, и Майя с ними, как будто всё нормально, как будто так и должно быть, и ни один жилец из тех, кто открывает им дверь, не спрашивает: а что это с вами Майя делает, почему это вы её взяли, вы же никогда её не берёте с собой, никто не спрашивает, и под конец Майя тоже перестаёт ощущать, что почему это её взяли, жильцы на неё смотрят нормально, не отличают от остальных, а на ней еще и новые красивые гольфы, да, и одна бабушка даёт им пирожки с повидлом, по пирожку на каждого, и Майе тоже даёт, и это тоже как будто нормально - вот так взять и Майе дать пирожок, и ни Оля, ни Люба, ни даже Настя не говорят "а ей не давайте", они берут каждая свой пирожок, и Майя тоже берёт, и ест, и почему бы ей не съесть пирожок в компании с девочками, они забираются на самый последний этаж, где уже нет никаких квартир, а только дверь на чердак, но она заперта, они туда забираются, и жуют свои пирожки, и пьют какую-то воду, там кран тоже, оказывается, есть, и вот они там сидят и пьют, и смеются, и Майя с ними смеётся тоже, и всё это так, будто всегда так было и должно быть. Пирожки липкие и повидло течет по пальцам, смешно.

Потом им остаются всего три этажа, самые последние три этажа, которые нужно обойти и в каждую открывшуюся дверь сказать "здравствуйте мы приглашаем вас сегодня в семь на праздничный вечер", а потом спросят "где это", и тогда нужно сказать "в школе", все знают, в какой школе, потому что школа в микрорайоне одна, и тогда человек обычно говорит "спасибо, придём", или "мы не можем, но всё равно спасибо", и тогда нужно сказать "до свидания", и уходить. А если никто не откроет, нужно подсунуть под дверь приглашение, там на картонке нарисован букет цветов и костёр, и написана большая цифра "Девять", а пониже - красивым почерком отличницы Оли - то же самое, насчет "приглашаем в семь на праздничный вечер". Подсунуть картонку легко, ходить по квартирам тоже нетрудно, люди обычно открывают с улыбкой, конфеты предлагают, чай, вот только был один, который стал по-дурацки ругаться и говорить всякие плохие слова и даже замахнулся на девочек кулаком, но он, наверное, был пьяный, и они от него убежали на другой вообще этаж, и было страшно, что он их догонит, но он не догнал, и тогда стало смешно, и они долго смеялись на чьем-то чужом этаже над этим смешным дядькой, который орёт неизвестно что, его скоро, наверное, милиция заберёт. Смешно.

И Майя сначала смеётся вместе со всеми, но потом начинает смеяться тише и в какой-то момент смеяться вообще перестаёт, потому что ей уже не смешно, потому что ей ужасно, просто ужасно-ужасно, хочется в туалет. И уже давно. Только потому что в туалет попроситься стыдно, Майя и молчала, потому что иначе бы она не молчала, а просто сказала бы тихо, например, "я хочу в туалет", или еще как-нибудь, и в любую квартиру можно было бы зайти, наверное, но ей это в голову не пришло, потому что сказать вслух про туалет рядом с теми девочками, которые вот только-только приняли её в свою компанию, она ну никак не могла, она вообще застенчивая была на эти темы, стеснялась, не могла там, как некоторые, сказать, типа, пописать мне надо срочно и при всех убежать, или даже просто выйти в середине урока - не могла, никак. Ей казалось, что если она про это при всех скажет, это такой стыд будет, что, в общем, ей и в голову такое сказать не могло придти. Она в туалет в школе ходила только на переменках, только, а по возможности - и вообще лучше бы только дома, это не всегда получается, к сожалению, а туалет в школе общий, без дверей, ну то есть для девочек и мальчиков, конечно, раздельно и с дверью, но вот за этой дверью - для всех и без дверей, Майя так не может, но ей пришлось, потому что а как же, но вот говорить про то, куда ей нужно в этом смысле она так и не научилась за всё время совсем. И поэтому она ходит с девочками и ходит, и старается делать вид, что ей всё нормально и всё нравится, и коленки сжимает по возможности тесно, от квартиры к квартире там же недалеко ходить, вот еще два этажа осталось, вот совсем остался один этаж, и Майя так тихо-тихо ходит, небыстро, потому что быстро ходить она уже не может, они же там пили какую-то воду, и еще что-то пили, в одной квартире чай, и давно уже ходят по этим квартирам, Майе кажется, что всегда, и девочки весёлые, им хорошо, им всё нравится, а особенно им нравится, что вместе с ними теперь ходит всеми нелюбимая Майя, то есть они хорошие и как бы почти пионеры-герои, они тимуровцы и сегодня Майе помогли. Вот только непонятно, почему у Майи такое кислое лицо, вечно она чем-нибудь недовольна, вот же, вот, взяли её с собой, ходят с ней, как с равной, хотя всем ведь понятно на самом-то деле, кто такая есть Оля и кто - Майя, но все делают вид, что ничего такого, и вместе с этой Майей едят и пьют, и смеются, и уже в какой-то момент им кажется, что ничего такого особенного плохого в Майе нет, ну странная немножко девочка, но ведь неважно, неважно, и смеяться с ней можно почти как без неё, ну чем она там опять недовольна, блин.

А Майя ходит и ходит, и думает только об одном: как бы дожить до того момента, когда можно будет добежать до школы, и заскочить там в туалет, ей уже ничего в жизни не нужно, кроме этого лысо-кафельного школьного туалета, никаких друзей, никаких праздничных вечеров, ничего. Ей нужно успеть добежать дотуда, домой уже далеко, а школа рядом, нужно успеть добежать и чтобы никто ничего не заметил, остальное неважно. Оля смотрит с непониманием, Люба не обращает внимания, а Настя вся извертелась, Настя глядит на Майю, как будто Майя что-то скрывает, но так ведь и есть, скрывает, и никак нельзя не скрывать, только бы дотерпеть, Господи, только бы дотерпеть. И Майя сжимает ноги и ходит, покачиваясь, тихонько-тихонько, и наконец остаются три квартиры, и уже можно надеяться, что удалось.

Но в первой квартире никого нет, и нужно подсовывать картонку, и выясняется, что картонки кончились, и Оля начинает кричать на Настю, что вот опять она взяла недостаточно картонок, просили же, а Настя тоже в ответ что-то кричит, что-то насчет того, что если Оля такая умная, то вот и брала бы сама эти картонки, и вообще они четыре часа уже ходят, какая разница, одна квартира. И они это кричат друг на друга, а Майя тихо стоит в сторонке, и Люба стоит, но Люба просто стоит, а Майя стоит непросто, ей нелегко стоять, лучше бы уж ходить, она стоит ровненько-ровненько, как по струнке, и боится шевельнуться, потому что она уже терпит ужасно долго и чувствует, что не дотерпит, а этаж - восьмой, и куда отсюда деваться, но вот Оля заканчивает кричать на Настю и они звонят во вторую оставшуюся квартиру, и там им открывает какой-то мужик, и говорит, что все на даче, а он никуда не пойдёт, и Майя начинает надеяться, что, может, и в последней квартире тоже никого не будет, и можно будет сбежать бегом по лестнице, не дожидаясь лифта, но в последней квартире им открывает какая-то глухая, но ласковая старушка. Она никак не может понять, что девочкам надо и почему они стоят тут у неё под дверью, и вдруг видит Майю, а Майя стоит за спинами всех, но старушка вдруг говорит "ой какая ты беленькая", и вытягивает Майю перед собой, на коврик такой перед дверью, и начинает расспрашивать, какой они класс и про разное еще, и Майя понимает, что всё, что больше она не может, и попроситься ей не приходит в голову, это же стыдно, это невозможно, ужасно стыдно, и ласковая старушка говорит что-то быстро невнятное, и у Майи начинают дрожать ноги, и подламываются чуть-чуть, и всё, и тёплое желтоватое бежит из-под Майиной юбки, протекает по новым синтетическим гольфам и растекается в лужицу на полу. Прямо перед старушкой, прямо на её коврике, на полу.

И тут Настя дёргает Майю за руку, Майя ничего не соображает, ей только понятно, что конкретно в этом месте и времени её жизни ей бы лучше всего умереть. Поэтому она плохо понимает, что теперь делать, и Настя с Любой тащат её куда-то наверх, к чердаку, от старушки и лужицы на полу, а вежливая красивая Оля остаётся сказать старушке какие-то там слова, хотя какие там скажешь слова, всё понятно и так. А потом Настя, Люба и Оля окружают Майю в каком-то закутке между чужими квартирами и спрашивают её, что же это с ней случилось, они сами немного в шоке, Настя, Люба и Оля, поэтому не нападают и ничего плохого Майе не говорят вообще, Настя спрашивает - ты больная, это такая болезнь, да, называется недержание, я читала, у тебя такая болезнь? А Майя молчит, потому что не может решить, что же хуже: сказать, что да у неё такая болезнь, которой на самом деле нет и которая ужасно стыдная, явно, или сказать правду, что нет никакой болезни, а это значит, что она просто взяла и описалась у чужих дверей, как последняя идиотка, и теперь не будет у неё никакой дружбы с Олей и Любой, и вообще ничего больше хорошего в жизни не будет. Майя не плачет, она толком ничего и не чувствует, но как жить дальше, она как-то совсем не знает, и поэтому девочки, Оля, Люба и Настя, становятся вдруг абсолютно ненужными и совершенно чужими, потому что рядом с тем, что случилось, потеря Оли, Любы и Насти - даже потеря Оли, Любы и Насти - это, в общем, неважно. Майе понятно, что завтра о ней и о том, что случилось, будет знать весь класс, это ясно, как Божий день, как пять копеек, как кленовый лист, Оля, Люба и Настя, в общем, этого и не скрывают, всем понятно, что весь класс знать будет, это и есть причина, из-за которой Майе уже неважно, как они будут дальше к ней относиться, потому что ясно же, что не будет в её жизни никакого "дальше". И она отстраняет девочек рукой, просто берёт и отстраняет, как будто имеет на это право, и они признают это право, потому что ведь должны же быть какие-то права у человека, с которым только что случился самый страшный позор в его жизни, должны. И она спускается по ступенькам, восьмой этаж и спускаться долго, но она спускается, и на ней мокрые желтоватые с одной стороны и бело-прозрачные с другой бывшие новые гольфы, и всем на улице и в мире, конечно, понятно, почему они желтоватые, но это Майе уже неинтересно, просто неинтересно, и она доходит до дома, и сидит там неизвестно сколько, можно сказать - всегда, теперь-то уже - всегда, и снимает там эти гольфы, мокрые, и скатывает в рулетики желтоватого цвета, и пихает куда-то за шкаф, ей понятно, что никогда на свете она их оттуда не вынет.

Но ведь будет война, неожиданно понимает Майя, будет война и все погибнут, и, значит, то, что со мной случилось, забудется, ведь будут дела поважнее, если будет война. Если через пять минут начнётся бомбардировка, то Оля, Люба и Настя, наверное, забудут то, что случилось с Майей, и весь мир погибнет, и будет уже неважно, что за шкафом валяются бывшие новые гольфы, и что они мокрые, и почему. И какое-то время Майя наслаждается этой мыслью, и тем, что будет война, и тем, что тогда она снова сможет считаться живой, хотя мир и погибнет - но потом ей становится ужасно жалко весь этот мир, и маму, и Тётианю, и даже Олю, Настю и Любу, и она решает, что пусть уж лучше войны не будет.

И в этот момент за окном раздаются взрывы, жуткие взрывы, и всё освещают сполохи света: это начался праздничный салют, а Майя как раз сидит у окна, у неё там кровать, у окна, и ей всё прекрасно видно. Но она не смотрит, она зарывается головою в подушку, вздрагивает и не смотрит, и не потому, что ей стыдно и плохо смотреть в такой момент на красивый салют, совершенно не потому, а потому, что взрывы салюта ужасно похожи на настоящие взрывы, и никогда ведь нельзя быть уверенным, что каждый следующий - это именно салют, а не бомбы, которые так давно обещали. Ведь бомбы взрываются с тем же звуком, Майя слышала это в кино, с точно таким же звуком, как салют, взрываются бомбы, и каждый салютный взрыв может оказаться той самой бомбардировкой, которая начнётся через пять минут по словам американского президента, и Майя дико вздрагивает и не смотрит, она лежит, уткнувшись в подушку, одна в квартире, лежит и плачет, потому что очень очень очень боится войны.
спокойный

Ода зиме, потому что нельзя же так.

Посвящается вам, shmartafer, mauz, sivilka, katenok, и - кто там еще не любит зимы? Подставьте себя сюда сами, вам это тоже посвящается. Потому что вы это заслужили. Потому что вы ничего не понимаете.

- Рабинович, вы любите потных женщин и тёплое пиво?
- Конечно, нет!
- Отлично. В отпуск пойдёте в феврале.
(анекдот)


Зима - это женщина. Но не просто. Зима - это поооолная женщина, зима - это плаааавная женщина, зима - это такая женщина, которой не идёт спешить и потеть. Потеть, безусловно, не идёт никому из женщин, да и из мужчин немногим, но этой женщине потеть не идёт совсем. У неё серые глаза и мохнатые ресницы. У неё любой цвет волос, неважно, важно, что волос много и они спадают по шее кольцами, покрывая спину. У неё широкая спина. За этой спиной можно укрываться от непогоды, а можно просто сидеть, зарываясь лицом в пряди волнистых волос.

Зима - капризная женщина. Если что не по ней, она начинает топать ногами, трясти руками и греметь сапогами, если что не по ней, она начинает ругаться и плеваться, как угрюмый пират, благо, ей есть чем. Не по ней бывает многое - в конце концов, многое в этом мире бывает не по нам - но её это особенно злит. Когда её что-то особенно злит, она рыдает. Когда она рыдает, с неба текут потоки ледяной воды. Почему ледяной? Потому что попробуйте порыдать кипятком! Сразу ослепнете, что вы. Особенно если рыдать долго - а рыдает Зима долго, потому что её часто обижают и злят, потому что её многие не любят и не понимают, вот вы говорите "фу, зима" - а кто вам сказал, что она вас не слышит?

Зима - уютная женщина.

Это женщина, для которой необходимо варить какао, приправленное ароматной корицей (готовьтесь, сейчас будет много прилагательных), ставить на огонь кофеварку и дышать горячим запахом кофе, жарить грибы и фаршировать их орехами с сыром, печь пироги, чтобы дух подконьячных яблок мешался с духом дождя над домом, и греть руки нежным фарфором, который всё не остывает и не остывает, потому что какао сварено много, и в него же налито бренди, и рядом стоит гитара, и какая разница, во сколько завтра вставать.

Это женщина, рядом с которой хочется наряжаться в пушистые свитера, приятно облегающие кожу и тело, свитера, в которых такое, знаете, высокое горло, чтобы нежилась шея, и такие длинные рукава, под которыми греются руки, и такие ворсинки лохматые, которые дрожат от колебаний дыханья. Если провести губами по поверхности такого свитера, губам будет щекотно. Над свитерами можно накидывать шали, длинные, знатные, темно-вишневые шали, с меховой оторочкой или же без, шали с карманами, с капюшоном, шали с кисточками и с помпонами (кич?), шали чуть ли не с рукавами, такие шали, что уже почти платья, такие шали, в которых можно жить, даже и не поддевая под них ничего.

Зима - это женщина, для которой нужно стелить постель. Постель для зимы стелится так: толстое, мягкое, пухлое одеяло, на него - ворсистую, гибкую, бескрайнюю покрывальную шкуру, на шкуру - лохматый плед из разных цветов. Вот между этим пледом и этой шкурой и ложитесь - с ней, с Зимой. Нет ничего упоительнее, чем лежать с Зимой, нет ничего более возбуждающего, чем лежать с Зимой, нет ничего более удовлетворяющего, чем с нею лежать. Зима ведь может не только выстудить, но и согреть, её только нужно правильно понять. Не надо выбегать на улицу в спортивных трусах и морщиться: фу, зима! Ложитесь на мягкую шкуру под теплый плед, обнимите то сонное, что подвернётся под ваши горячие руки, медленно проведите ладонью вдоль всего того, что этого заслуживает, и поймите же, наконец, что Зима, как любая женщина, требует антуража.

Лето примитивно. Оставим уже мои стоны и нои по поводу душно и жарко, я понимаю, у всех свои температурные вкусы. Но лето примитивно еще и само по себе: шорты снял, плавки надел. Делов. Летом не нужно окутывать и обвивать, летом нужно снимать и сдирать, что само по себе, быть может, приятно, но а как же тайна? Лето - не женщина, только не ловите меня на слове, мол, "лето - мужчина?", лето и не мужчина (там тоже бывают тайны, да-да, представьте себе, и вы, девушки, можете только мечтать о таком количестве тайн, которые могут найтись в том мужчине, который... простите, я отвлеклась), лето вообще бесполо. Лету ничего не надо - дыши себе, если можешь. Зиме надо всё.

Зиме нужны меха и ткани, ожерелья и аксельбанты, шарфы и шали, каблуки и стельки, Зиме нужно почитание и поклоненье, Зиме нужно уважение и покой, с ней нужно считаться (говорю же - не надо к ней в спортивных трусах!), её нужно обхаживать, а не плебейски хватать руками, её нужно оберегать. Вот вам бы хотелось, чтоб с вами - в спортивных трусах? А брюзжа "надоело"? А бесконечно жалуясь на простуду? А терпеливо морщась, пока вы есть, и ожидая, чтоб вы наконец ушли? А она ведь женщина, и, как любая женщина, может запросто оскорбиться и уйти, в наших-то кудрявых широтах, запросто уйдёт и поминай, как звали, будете вытирать с себя пот ороговевшей ладонью и плевать в вентилятор, будете с отвращением нюхать остывший кофе, будете глотать пыль вместо дождливого воздуха неба, будете кашлять горячим ветром - впрочем, я обещала, температурные предпочтения мы оставим. Но если подойти к Зиме с лаской, она отблагодарит вас за это такой нежностью и страстью, какие и не снились бесполому Лету, жадному без разбору до всего живого.

Зима - время перемен. Ветер полон сил и готов уносить всё то, что вы готовы ему отдать - беды, печали, страдания, вопли, он сам за вас повопит так, что вам и не снилось, он сам за вас повоет и пострадает, он сам поплачет за вас ледяным дождём, обняв за плечи суровую нервную Зиму, он сделает всё - вам останется только валяться с довольным видом на широкой кровати, и слушать, как стонет за вас существо, которому никогда не больно. А если уж вы валяетесь, спите, дремлете, или же наоборот, утоляете страсти, если уже вам хорошо и тепло от того самого мохнатого пледа, который тут уже всем надоел, но он бабушкин и я его очень люблю - если всё так, то почему бы за вас кому-нибудь и не постонать? Пусть постонет, постонет и унесёт, и вы с удивлением ощутите, как внутри образовывается теплая пустота на месте того, что еще совсем недавно было тяжелым прошлым.

Ну ладно, ладно. Нет у вас никакого тяжелого прошлого, не надо вам, чтобы за вас стонали, не любите вы какао с корицей, ненавидите толстые свитера, у вас аллергия на кофеин и больше любого пледа вы любите Баха. Хорошо.

Но глубокий сон под грохот шикарного, свежего, властного ливня, плавный сон в тепле и шуршаньи, сон в сплетении с теми, кого вы выбрали себе сами, или с теми, кто выбрал вас, или с котом под руками, или просто в обнимку с тяжелой, но гибкой подушкой, сон, в котором только дождь, только дождь, только дождь. И не надо мне говорить "да, но вставааааать..." - за всё хорошее надо платить, в конце-то концов. И ничего с вами не сделается, ежели даже вы отдадите в жертву по-женски корыстной Зиме пару-другую сухих носков и кусочек носа. Зато потом вы вернетесь домой, и глотнёте уюта, и уснёте под пледом, и согреете ноги и руки, и во сне увидите самое тёплое, самое дорогое, самое нежное, самое главное в этой жизни. Самое летнее, что только можно себе представить.
  • Current Mood
    satisfied satisfied