Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

me

Расписание у нас плотное, зато интенсивное

В Фейсбуке все довольно живо, а тут потише (за что и любим). На всякий случай, вот ивенты моих американских выступлений. Там все нужные пароли, явки, адреса и телефоны.
Если у вас нет фейсбука, можно просто воспользоваться этими данными и придти туда.
(подумав) Если у вас есть фейсбук, то тоже.

Вашингтон 19 октября: https://www.facebook.com/events/402300250433384/
Филадельфия 20 октября: https://www.facebook.com/events/463550891170585/
Бостон 25 октября: https://www.facebook.com/events/1154292061423143/
Нью-Йорк 26 октября: https://www.facebook.com/events/3020801501323534/
Нью-Джерси 27 октября: https://www.facebook.com/events/1398397026993734/

Офигеть Нормально все, ага.
спокойный

Анонс

Когда-нибудь я утону в диване. Закинусь стихами Лонгфелло, вставлю в вену концерт Гершвина для фортепиано с окрестром, заполирую жареными зелеными помидорами и больше не встану. Это будет прекрасное самоубийство, и длиться оно будет вечно.

В этом месте самое время сказать, что на следующей неделе я еду в Америку. Выступать. С текстами. Если этого недостаточно, то еду я в три штата, где в четырех городах пройдут пять моих выступлений. Вашингтон, Филадельфия, Бостон, Нью-Йорк.

Диван не едет. Говорит, Гершвин с Лонгфелло уже там, и хватит с вас. Я буду скучать, говорю. Не ври, говорит.

Washington DC, 19 октября, вопросы - к Arkadi Doubintchik.
Филадельфия 20го, у Olga Donskoy.
Бостон, 25 октября, MIT.
НЙ, Мишкаленки, 26 октября Yelena Postolova
Новые Джерси (Secaucus), Sergei Shmulyian, 27 октября.

Все, с кем мы когда-то говорили — а как же Америка, в Америку-то когда же? Ну вот. Уже сейчас.
хорош

Так получилось в Тель-Авиве

Ну вот, а теперь «Так получилось» в Тель-Авиве. Точнее — в Яффо.
В мастерской художника. Точнее — скульптора.
Формат немного другой, менее официальный, более камерный. Приходить попросили, по возможности, со своими стульями, спальниками и палатками.
Ладно, про спальники и палатки наврала. Про стулья правда.

Пятнадцатого марта, в 18:30, по адресу Ха-Тхия 14, studio 121 Яффо

Фейсбук event вот здесь.
Записываться там в комментариях или здесь в комментариях. При записи уточните, пожалуйста, сколько вас человек.

Пароль - бутерброд с сыром.


VR-33
спокойный

Ядреный синтез

Вы когда-нибудь стирали пальто в раковине самолетного туалета? А в летящем самолете? А в день рожденья? А в самолете, летящем не туда?

Начну с начала. Я заранее решила, что в свой юбилейный день рожденья хочу быть с Димой вдвоем, заграницей, в каком-нибудь приятном городе. Желательно, чтобы было не очень холодно. Желательно, чтобы было не слишком дорого. Еще более желательно, чтобы было море. Все остальное меня устроит.

Уехать надо было двадцатого, в четверг, и вернуться двадцать третьего, в воскресенье. Больше график не позволяет, меньше не имеет смысла. Дима поколдовал с турагенством и придумал: Варна. Город, море, уже достаточно тепло, нестрашно по цене и прекрасно по сути. Вылет в четверг во второй половине дня, обратный вылет - в ночь на понедельник. Надо брать.

К тому же, в Варне живет krissja.

Крыся свою повседневную жизнь описывает так, что везде, где она случайно проходила, хочется немедленно поселиться. Вокруг нее как-то сам собой образуется уют, поблизости продается вкусное, над головой показывают красивое, а в душе возникает урчание. Невозможно не хотеть поехать туда, где она живет.

Министерству Туризма Болгарии давно пора выплачивать Крысе регулярную зарплату. Но до тех пор, пока до этого не додумались, она еще и делает украшения. Вдвоем с подругой, мастером-стеклодувом. И у них есть такие стеклянные ягоды… Как бы так объяснить. Не то что бы без этих ягод жить нельзя. Можно. Но плохо.

Я связалась с Крысей, и за двадцать минут разбогатела на целый город. К тому же, мне пообещали ягод. Еще и ультимативно в подарок, что совсем уже безобразие. Так жить точно нельзя, поняли мы, и купили билет.

* * *
День вылета был рассчитан по минутам. Подъем, сборы, завтрак, заброска Роми к Диминым родителям – и вперед, в аэропорт. Выйти надо в двенадцать дня.

В половину одиннадцатого мы тихо собирались, никуда не торопясь. Ромочка пела песни (Ромочка всегда поет песни), Дима варил кофе (Дима каждое утро варит кофе). Я медитативно перемещалась по дому с чашкой и ложкой, размышляя, нужно ли класть в чемодан соковыжималку, кофеварку и утюг.
В этот момент позвонили из турагенства.
- Ой, - сказали из турагенства. – А вы знаете, а полет у вас в двенадцать.
Еще раз: время – половина одиннадцатого. Мы дома, с ребенком, неодетые, и за час нам физически не успеть. Там чистой дороги больше часа. И никто не будет держать рейс, чтобы мы смогли зарегистрироваться через пять минут после того, как самолет улетит.
Короче, можно считать, что он уже улетел.
- Ой, - сказали мы. – А что же делать?
- Черт, - ответили из турагенства. – Черт. Черт. Черт.

Произошла какая-то коллективная накладка: рейс накануне перенесли, фирма не позвонила нашему представителю, наш представитель не перепроверил, высланный нам билет содержал пустой файл, мы удовлетворились ваучером (он был на изначальное время), никто особо не виноват, но, как в анекдоте, поезд на Воркутю – тю-тю.

К счастью, турагентом была наша подруга, прекрасный добрый человек, которая расстроилась еще сильнее нас. «Погоди, - сказала она, - мы что-нибудь придумаем».
Мы с Димой хором сели мимо стула и застыли, свесив руки. Через полчаса перезвонили из турагентства.

- Вика, - сказала подруга-турагент голосом такой степени раскаяния, что я мысленно поклялась больше никогда не ездить в отпуск, - я устрою вам «Шератон». Это лучшая гостиница Софии, в самом центре. Хотите?

Ого, лучшая гостиница Соф… какого города?

Полетов в Варну сегодня больше нет. Зато есть полет в Софию! Правда, только в полвосьмого вечера. Зато там нам устроят «Шератон»! Где мы окажемся в районе двенадцати ночи. Зато это самый центр! И мы сможем тут же выйти погулять. Правда, у нас такси в аэропорт в пять утра… Потому что единственный рейс в Варну из Софии – в семь. Зато он долетит всего за час! И в восемь мы будем уже гулять по Варне. Правда, после бессонной ночи. Зато нам устроят «Шератон»…

- Шератон София Хотел Балкан, - я помнила полное название отеля по нашей прошлой поездке в Болгарию. – Ну, что же. Хотел – получил.

Мы привели себя в чувство при помощи кофе на крепком словарном запасе, покидали вещи и покатили. Нам предстояло все-таки доехать до Диминых родителей, сдать ребенка, заехать за подарком Крысе и не спеша попасть в аэропорт. С тем, чтобы вечерним рейсом улететь оттуда в Софию, провести пять часов в лучшем отеле города, вернуться в самолет и через час оказаться на три (уже неполных) дня в вожделенной Варне. Прекрасный план. Других все равно нет.

Когда мы уже проехали полдороги, я вспомнила, что забыла верхнюю одежду. В Варне как раз началось потепление, которое выглядит как обычная израильская зима (как выглядит в этих рамках «похолодание», я предпочитаю не думать). В обычную израильскую зиму я ношу теплую шкурку из ангорской шерсти. Шкурка осталась дома. «Нестрашно, - подумала я, - стрельну чего-нибудь у свекрови».

Свекровь без звука выдала мне легкое золотисто-бежевое пальто. Пальто оказалось очень приятным на ощупь, я завернулась в него практически целиком. Мы быстро забежали за подарком (Крыся еще и готовит как фанат, а у нас недавно начали продавать деликатесную соль с разными вкусами и добавками) и покатили в аэропорт.

* * *
На регистрации у нас попросили обратный билет (его в последний момент, после всех новостей, все-таки прислали из турагенства). Дима, не глядя, подал этот билет.

А вот я на него, к сожалению, посмотрела - на билет, не на Диму. На Диму, взглянув на билет, я смотреть уже боялась.

Билет, как и ожидалось, был на воскресенье, но не на вечер, как мы заказывали. А на утро. Обратный рейс, оказывается, тоже перенесли (и тоже нам не сказали). Последний день, с гостями, ягодами и гуляньем, отменялся целиком.

Если учесть, что в Варну мы попадали на полсуток позже, первую ночь делили между двумя самолетами и подъемом в полпятого, а ехали всего на три дня – это был сильный ход. Я бы даже сказала, козырной.

На посадку мы подошли вчетвером: Дима, я, золотисто-бежевое пальто моей свекрови и вконец убитый вид. Убитый вид, ломая руки, тащился впереди, поминутно оглядываясь, идем ли мы вообще. Дима стоически нес рюкзак и три фотоаппарата (на два дня). Я несла пальто.

Самолет взмахнул крыльями, закрякал и взлетел, земля отпала и за окном замелькали красивые огоньки. Убитый вид приклеился к окну. В конце концов, мы все-таки летим. Все-таки в отпуск, все-таки вдвоем. Не на три с половиной дня и даже не на три, и не туда, и не по доброй воле, но все-таки летим, в конце концов!

Стюардесса как раз разносила напитки. Мы взяли болгарского красного вина, романтически посмотрели друг на друга и подняли тост: за нас, за отпуск, за день рожденья, за все хорошее, что было и предстоит. Тут самолет слегка тряхнуло, и на меня вылился полный стакан болгарского красного вина. На золотисто-бежевое пальто моей свекрови, в которое я так уютно завернулась.

«Пиф-паф», - сказало висевшее на стенке пальто ружье.

Ничего не скажешь, прием сработал. Дорожки, пятна, потеки, ручейки и реки, сливаясь в лужицы и озера, превратили стильную вещь в жертву зверской поножовщины. На пол закапали красные точки. Вот это был настоящий убитый вид. Мы с Димой переглянулись и дружно начали ржать.
Пассажиры зашевелились и стали передавать по рядам салфетки, салфетки стайкой японских журавликов поплыли к нам с пальто. Я раскланялась, взяла страдальца за шкирку, промокнула ему наиболее глубокие раны и смылась в туалет.

А теперь к началу. Вы когда-нибудь стирали пальто в раковине самолетного туалета? Ну да, самолетным мылом. Если нет, попробуйте как-нибудь. Вам понравится, обещаю. Во всяком случае, вы не забудете этого никогда.

Дело в том, что оно отстиралось. Нет, серьезно. К моменту посадки у нас было переполненное впечатлениями золотисто-бежевое пальто без единого винного пятнышка. Кап, потрясенно говорило пальто каждые пару секунд. Кап, кап. Кап.

Посадка прошла удачно. Вокруг царила ночь, три градуса тепла и другие курортные удовольствия.
«Не прощу же себе потом», - подумала я и уже практически с трапа вернулась к стюардессе. Спросить, как называлось то вино.
Стюардесса немного удивилась. Видимо, это у них нечасто спрашивают.
- Вино называлось «Ловико Мавруд». Но это не самое лучшее вино в Болгарии! У нас есть и лучшие вина!
- Я в этом не сомневаюсь, - вежливо сказала я в Диминой куртке.
- Пойдем скорее, - сказал Дима в легкой рубашке.
- Кап, - сказало пальто.

* * *
Расстроенное пальто, конечно, не годилось в партнеры на ближайшую ночь. Но у меня была спортивная ветровка, а у Димы – теплый шарф. Их сочетания хватало, чтобы отправиться покорять Софию. Но сначала нужно было заселиться в «Шератон».

- А вы к нам ненадолго, - почтительно заметила ночная дежурная. Гости, которые могут позволить себе «Шератон» на пять часов – как правило, очень уважаемые люди.

Очень уважаемые люди расправили капающее пальто на фирменных плечиках «Шератона», намотали шарф поверх ветровки и выскочили в ночь.

В весеннем городе было красиво, холодно и пусто. Мы ведь хотели остаться наедине, и чтобы нас никто не трогал? И впечатлений. Мы получили сразу все. Широкие пустые парки, весенний запах, аллеи, фотовыставка на бульваре (Дима читал пояснения к фотографиям, я подсвечивала телефоном), театральные афиши с группой плохо одетых парней в кепарях (премьера «Страшната момчета»: дословно «страшные мальчики», по сути, видимо, «Шпана»), памятники, соборы, клумбы и цветущие деревья, а на каждом стайками «мартенички» - красно-белые мартовские ленточки, символ весны. В середине прогулки я устала, и Дима посадил меня на плечи. Так и шли. Могли бы распугать всех прохожих, но никого не распугали: не было никого.

Нашли на скамейке местный журнал, научно-популярный, Дима взял полистать. И тут же уткнулся в статью о новейших физических исследованиях. Я скосила глаза на название – и поняла, что нашла достойное определение нашей поездке. Вот этой, с дважды перенесенным рейсом, забытой кофтой, перепутанным багажом, разлитым вином, бессонной ночью, ледяной весенней Софией и грядущим подъемом в половину пятого утра.
Статья называлась «Ядреный синтез».

* * *
В гостинице «Шератон София Хотел Балкан» очень удобные кровати. Широкие, длинные, с толстым матрасом, горой подушек и мягким одеялом размером с площадь небольшого европейского городка. Я проспала в такой кровати полтора часа. Это был прекрасный, глубокий сон, похожий на невесомость. Я спала и во сне наслаждалась тем, что сплю.

Поэтому в половину пятого, когда одновременно зазвонил будильник, зажегся свет и вежливо позвонили снизу, мне быстро стало очень нехорошо. О, я умею впадать в отчаяние. Отпуск безнадежно испорчен, это ясно: сейчас я едва жива, завтра уже суббота, послезавтра мы снова едем в аэропорт (откуда толком еще не уехали), я устану, я уже устала, я так и не отдохну, а еще день рождения, сорок лет, какого черта, следующий юбилей только в пятьдесят, к пятидесяти я точно кони двину, если отдыхать таким путем… Я ныла, шаталась и натыкалась на стены. Дима за плечи направлял меня в дверные проемы, откуда я вываливалась навстречу следующей стене. Мне хотелось исключительно сдохнуть, лучше всего прямо здесь. Ядреный синтез, это был бы красивый финал.

Дорога в аэропорт заняла пятнадцать минут, регистрация – десять. Выезд в пять утра был сильно преждевременным, но кто же знал. До рейса оставалось полтора часа.

Местный терминал софийского аэропорта – не гостиница «Шератон». Из мебели там есть железные скамейки и каменный пол. Валяться на каменном полу мне с детства не разрешали. Поэтому Дима сел на скамейку, я рухнула головой на его колени, поджала ноги (кто-то умный так разделил скамейки поручнями, что там в длину не умещаюсь даже я), захлопнула глаза и провалилась в сон. Международные террористы могли взрывать аэропорт, мне бы это не помешало. Я спала в невесомости, и во сне наслаждалась тем, что сплю.

Через час я открыла глаза – никто не будил, сама проснулась. И вдруг обнаружила, что мы сидим перед огромным окном. А в окне дают сотворение мира.

Голая черная земля была изрыта глубокими впадинами. В них, как в кастрюлях, клубился белый туман. Из тумана тоненькими штрихами тянулись голые черные деревья. Выше шла синяя линия гор, над ней висело прозрачное небо. И горы от неба отделяла воспаленная розовая полоска: восход.

Это было так красиво, что у меня физически заболело сердце. И одновременно стало очень легко: неважно, как и на сколько мы сюда попали. Важно, что этот восход, такой как есть, достался нам целиком.
Никто не торопил, и мы досмотрели всё до финальной точки, когда высокое небо затопило оранжевым, горы стали замшевыми, как карамельный зефир, а порозовевший мир внизу начал выглядеть так, будто никогда не был черно-белым. Разве что во сне.

Только тут я заметила, что весь терминал смотрел на это вместе с нами, из «нашего» окна. Молча и практически не шевелясь. А после сразу объявили посадку.

В восемь утра мы были в Варне.

* * *
Варна оказалась очень правильным местом. Уютным, спокойным, приятным, приморским и каким-то не нервным, что ли. Или «не нервирующим»? В Варне было свободно и хорошо, будто впереди у нас месяц каникул, погода летняя, а все нужные вещи мы взяли с собой.

Роль летней погоды играл дубняк. Два его вида: солнечный и теневой. Солнечный дубняк отличался румяной свежестью, как Снегурочка, идущая замуж за Леля. Теневой был похож на закаленного моряка, который слишком долго плавал. В смысле красного носа и всего такого, я имею в виду.

Вокруг бродила начинающая весна, виды показывали как в кино, а воздух пах морем и периодически пончиками. Пончики Варне особенно удались. Еще ей особенно удались лепешки с сыром, ореховые эклеры и кофе со взбитыми сливками. Очень удачно, что из-за холода приходилось много шевелиться. Если бы в Варне было теплее, нас бы оттуда пришлось выкатывать.

А еще, в Варне чайки. Чайки! Я раньше считала, что «чайки» - это птицы. Что-то пугливое в небесах, романтичное, плавное и недосягаемое (слава богу). С этой точки зрения, чайки в Варне – вообще не птицы. Это помесь бродячих котов с профсоюзом портовых нищих. Чайки в Варне ходят! Бредут вперевалку, помавая боками, и перекладывают вправо-влево хищный нос: так, чего дают? Сядешь на лавочку – собираются неподалеку. И смотрят презрительно: так, чего сидишь? Возле кафе тусуются стайкой. Проходишь мимо, могут и обругать: так, чего пришел? Жрать, небось? Вали давай, самим не хватает.

Хотя я бы вот не сказала, что им не хватает. Если смотреть на внешний вид. Если смотреть на внешний вид, то не хватает, наоборот, нам. И потрошить батон ногами мы тоже не умеем, нам слабо.

Чтобы закрыть тему птиц. На следующий день, в субботу, мы видели на море шеренгу дрейфующих лебедей.
Лебедей. На море. В волнах. Нормально? Обычные лебеди, я таких раньше в парках встречала, у них еще часто деревянный домик посреди пруда. А эти подпрыгивали с волнами, будто их чайки научили. Чайки там тоже были. Смотрели на лебедей как на мусор (они на всё так смотрят). Беда с этими чайками, видите: про что ни начнешь рассказывать, к концу обязательно вылезет чайка. С этим своим презрительным взглядом: так, чего наврал?

* * *
Дома мы умудрились забыть практически все. Ангорская кофта оказалась только началом. Мы забыли зубную пасту (при том, что я зубнопастовый наркоман – не в том смысле, что я ее ем, а в том смысле, что совсем без нее не могу), половину запланированной одежды (это очень смешно обнаруживать вещь за вещью), мы забыли переходник для подключения зарядок (нашли в какой-то электрической лавочке, хотя Дима уже собрался выламывать из нашей вилки лишний штырь), в общем, если бы мы приехали в Варну на чемпионат мира по забывчивости, то забыли бы на него придти.

Поехав к Крысе, забыли в гостинице соль. Которую везли ей в подарок. За которой специально заезжали по пути в аэропорт. Когда мы это поняли, я чуть не вышла из автобуса на ходу. Гостиница загородом, время вечернее, туда-сюда не накататься. За дорогу мы успели спланировать десяток способов спастись: начиная с подкупа гостиничного курьера, и кончая забыванием завтра соли в номере (привет чемпионату), чтобы потом, из Израиля, дать гостиничной службе адрес в Варне – пересылайте, мол, туда.

Весь этот сон разума Крыся отмела одной ладонью, сказав: «Ну и отлично, мы подъедем завтра в аэропорт. Будет повод повидаться лишний раз».
В этот момент я поняла, что день рожденья окончательно удался.

* * *
У Крыси дома топилась печка, распространяя пьяное ленивое тепло. В этом тепле хотелось сидеть как в норе. Вокруг мяукал трикотаж, разговаривая ушами и выражениями глаз, и можно было периодически цапать кого-нибудь из них за толстый бок (они при этом Делали Лицо, но терпели). Мы то болтали, то молчали. За окном аккуратно темнело, будто кисточкой закрашивали небеса, в руках у меня был сырный пирог, а на шее – стеклянные ягоды. Классическое триединство: действия, времени и места. И три кота шевелили ушами в такт огню.

Вечер субботы мы провели в гостях, а поздний вечер – вдвоем, на балконе, с бутылкой болгарского айс-вайна. Вайн оказался не айс, просто что-то сладкое десертное. Но, по крайней мере, я не лила его на пальто.

Внизу спал парк, вокруг стояла тишина, воздух заледенел настолько, что мы с пальто накрылись одеялом. Дима курил трубку, фоном шумело море, блики огня в слипающихся глазах мешались с шумом воды. Пожалуй, настолько концентрированного отпуска у нас еще не было. Точнее, уже есть.

Утром привычно были подъем и сборы. Варну затянуло туманом, море исчезло, небо тоже. Мы пошли попрощаться. Прошлись по пустому пляжу, набрали ракушек, бросили в море монетку, поразглядывали туман. Туман пах морем, дождем и немного пончиками. Он съел монетку и сделал вид, что ничего не получал. С берега в туман неодобрительно вглядывалась чайка. Кажется, искала лебедей.

* * *
В аэропорт из нашей гостиницы ехала большая группа израильтян, поэтому в качестве подвозки дали целый автобус. А с ним был гид, который каждые несколько минут повторял в микрофон:
- Народ, проверьте, что вы забрали из гостиницы паспорта! Пожалуйста, проверьте – забрали ли вы из гостиницы паспорта? Паспорта все забрали?
К нам это не относилось. Группа прилетела на день раньше, тем самым рейсом, на который мы не успели. Они организованно заселились в гостиницу и у них (судя по напоминаниям гида) организованно забрали паспорта. Мы прилетели неорганизованно, и у нас никто ничего не забирал.
Автобус запыхтел и встал на цыпочки, гид засобирался на выход и воззвал в последний раз:
- Ребята! Паспорта!!!
Хорошо не иметь хотя бы каких-нибудь проблем. Мы переглянулись с Димой, и он картинным жестом распахнул сумочку-портмоне, где носит документы. И где в отдельном кармане хранятся наши паспорта.

Паспортов не было.

Дима, не отрываясь, смотрел в пустой карман. Будто паспорта, страшната момчета, сбежали за пивом и вот-вот, запыхавшись, прибегут. Автобус захлопнул двери.

И тут, напрягшись почти до гипнотического транса, я вспомнила: когда мы добрались до гостиницы, хрустальные после софийской ночи, девушка на регистрации что-то у нас попросила. И что-то я ей отдала. Не помню, что. Но, может, паспорта? Она мне ничего не возвращала…

Я испарилась из автобуса, кажется, через окно. Трансгрессировала к стойке регистрации, выдала самую стоматологическую из всех своих улыбок, получила две синеньких книжечки, сиротливо лежащие среди пустых ячеек (бедолаги, а мы еще про них – «за пивом, за пивом») и через секунду благодарно махала гиду из окна отъезжающего автобуса. Хороший гид оказался. Такую речь толкнул про паспорта.

(Дима еще долго недоумевал: «как мы умудрились не заметить, что отдаем паспорта?». Как-как. Силой воли, как всё).

* * *
Через несколько часов мы уже были дома. Разбирали багаж: куча ракушек, стеклянные ягоды, ночная София, дневная Варна, коллекция поздравлений, вино, эклер, автобусный билет, соль на обветренных губах.

Свекровь с интересом оглядела приятно пахнущее пальто. Какого-то… немного другого цвета, что ли. Дима сделал каменное лицо (у него это выходит лучше, чем у меня).
- Мы его постирали.
- Вот спасибо, - изумилась свекровь. Пальто – не совсем та вещь, которую ожидаешь получить назад постиранной, отдавая на два дня. – В общем, необязательно было…
- Обязательно, - заверили мы.

Она встряхнула пальто, и вокруг на секунду запахло пончиками. И где-то очень вдали насмешливо закричала чайка.
лукавый

Не форсируйте Рейн!

Беату Вайцману


Дома знают: если меня после рабочего дня о чем-нибудь спросить, я обязательно отвечу. Иногда в тот же день, иногда – на следующий. В крайнем случае, через неделю. Есть даже шанс, что отвечу на тот вопрос, который задан. Хотя могу и на какой-нибудь другой.
Когда расстояние между вопросом и ответом начинает превышать продолжительность жизни, возникает вопрос об отпуске. Вопрос об отпуске обычно возникает у всех остальных, потому что я обычно на работе. Как говорит моя младшая дочь, «мама мамаботе».

В общем, мама была мамаботе, а все остальные решили ехать в Эльзас. На лодке. На вопрос «а почему вы не выслушали моих предложений» Дима честно ответил: «Потому, что ты бы предложила остаться дома и помолчать». Я всегда предлагаю остаться дома и помолчать, это мое любимое занятие после работы.
Я сказала, что на лодке меня укачивает. Меня везде укачивает, включая кресло для кормления. Дима ответил, что мы будем ходить по каналам шириной с нашу спальню, на таких просторах максимальная высота волны – полтора сантиметра. Если будет выше, он снимет мне комнату в гостинице на берегу.
Я сказала, что на лодке будет шумно, и я устану. Дима пообещал, что я смогу молчать всю поездку. Если я даже от этого устану, он снимет мне комнату в гостинице на берегу.
Я предложила сразу снять мне комнату в гостинице на берегу. Дима любит воду, путешествия и меня, а я люблю работать, дом и Диму. Угадайте, кто победил в споре «а давайте никуда не поедем в этом году».
Воду я, между прочим, не люблю. Я считаю неестественным для человека лезть в стихию, непригодную для дыхания. Но Дима пообещал, что никакая вода не попадет в каюту, где я буду прятаться от остальных. Он лично проследит.

Да, про остальных. Вместе с нами ехали наши любимые друзья, Мариша и Паша, тоже с детьми. Я уже говорила, что больше всего после работы люблю молчать? А еще – тишину. На мой вопрос, где на лодке размером с нашу спальню я найду тишину в такой толпе, Дима не ответил.

* * *
Плавсредство ждало нас в маленькой французской деревне с поэтичным названием «Буфзхейм», тысячей жителей и без всякого аэропорта. А прилетели мы в Цюрих. Значит, нужна машина.
Даже две машины – на две семьи. Мы сняли их в Цюрихе и прекрасно проехались по городам сначала Швейцарии, а после – Франции. Доехали до канала и пересели на лодку (Дима уверяет, что ее модель – «плавучее корыто», хотя меня больше успокаивает определение «моторный катер»). За первый час нахождения на борту я успела заметить, что основное свойство этого катера – звукопроводность. Его можно запросто использовать как репродуктор. Или как микрофон, кому как удобно. Я попыталась использовать его в качестве кровати, но у меня не вышло, потому что все остальные дружно ходили мне по голове. Они не нарочно. Так устроен моторный катер.
Я поняла, что моя хрупкая психика не готова к спуску на воду, и нужно ее акклиматизировать к отпуску постепенно. Поэтому, когда возник вопрос, кто поедет сдавать машины, я была уже практически за рулем.

А теперь детали. Чтобы сдать машину, взятую напрокат в Швейцарии, нужно находиться, опять-таки, в Швейцарии. А вовсе не во Франции, куда мы приехали из Швейцарии на прокатных машинах, взятых специально для того, чтобы переехать из Швейцарии во Францию. Улавливаете логический парадокс?

Точнее, сдать швейцарские машины можно где угодно, хоть на Барбадосе. Но, если этот Барбадос не расположен на территории Швейцарии, будет очень обидно в смысле денег.
Чтобы не было обидно, нами был разработан хитрый план: после того, как люди и вещи доставлены на лодку, два члена экипажа садятся в машины и едут их сдавать в ближайшую Швейцарию. Благо, тут не Барбадос, и Швейцария практически за углом.

Тонкость заключалась в том, что нужно было еще вернуться обратно на лодку. Без машин. Из Швейцарии. В Буфзхейм, где из транспорта есть собаки и велосипеды, а из общественного транспорта – велосипеды и собаки. У нас, конечно, были и карты, и интернет, и расписания всех возможных поездов. А также рекомендация турагента «ехать пораньше, а то застрянете». Но кому пораньше, а у кого и дел полно – пока добрались, пока перетащили вещи, пока съездили за едой (ближайший супермаркет тоже практически в Швейцарии), в общем, уже начало темнеть.

Пашка сказал «разберемся». А я очень люблю ситуации с элементом «разберемся» - обычно именно в них мне удается по-настоящему отдохнуть. Да, сдавать машины мы поехали с Пашкой. Дима, будучи капитаном, не мог покинуть лодку, а Мариша не очень любит водить.

Мы оседлали двух мощных серых зверей (пробег – тысяч по пять у каждого, и двигатели по два с половиной литра) и покатили по европейским дорогам. Полтора часа чистого удовольствия, стремительный набег на бензоколонку – спасибо, Господи, за глобализацию всей Европы – и аккуратный финиш. Доехали, заправились, проверили, закрыли, кинули ключи. Огляделись, выдохнули. Всё. Легкая часть дороги была окончена.

* * *
Перед нами расстилался город Базель – ровный, зеленый и скучный, как конгресс. Мы немного поспорили, в какую сторону идти, потом увидели невдалеке молодую женщину с коляской и болонкой. Я бросилась к ней, на ходу объясняя Пашке, что никто из туристов не потащится с ребенком и собакой в этот офис на природе. Дама, действительно, оказалась местной, гуляла в тапочках с помпонами и охотно объяснила, как добраться до вокзала. Можно трамваем, можно пешком. Мы решили пешком. Как сказал Пашка, «заодно посмотрим Базель».

Ну что ж, Базель мы посмотрели. Срок минут быстрым шагом, серые стены, деревья по линейке, зато сплошные василиски – basilisks – на каждом углу. На мосту, в названиях учреждений, в каменных медальонах, даже цирк-шапито на поляне назывался «Цирк Василиска». Василиски мне понравились. В детали мы не углублялись: нам, пожалуйста, вокзал. Уже стемнело.

Вокзал нашелся - огромный, гулкий и практически пустой. Расписание поездов предлагало всего несколько неярких строчек (одна из них была «Флоренция», а другая – «Москва, Белорусский вокзал»), усталые уборщики мыли пол, усталые местные жители располагались на ночлег, подкладывая под голову скомканные газеты. Всё туристическое было уже закрыто. Все остальное тоже было закрыто.
Мы прикинули, что нас больше притягивает в смысле ночлега – вокзал или лодка со свойствами репродуктора, и выбрали бунгало на берегу океана. Океан потребовал Пашка, я бы согласилась и на обычный бункер где-нибудь под землей.
Ситуация мне откровенно нравилась. Будто во сне или в детстве: стоишь посреди чужой страны, никого не понимаешь, никуда не едешь, ничего не должен. Можно развлекаться, как в голову взбредет.

В голову нам взбрело поискать круглосуточную информацию – я знала, что на немецких вокзалах такая есть. В этой информации обычно сидят вежливые молодые люди, говорящие по-английски и привычные к любому размеру глаз в двенадцать ночи. А также к вопросам: «куда-куда?», «неужели никак?» и «сколько-сколько???..».
Если что-то существует в Германии, оно должно найтись и в Швейцарии, решили мы и неожиданно оказались правы. Швейцарская «Информация» действительно существовала, действительно была открыта, и в ней действительно сидел приятный молодой человек с хорошим английским. Молодой человек был одет в отглаженную белую рубашку, и на фоне засыпающего вокзала выглядел плодом нашего воспаленного воображения. Плод звали Беат Вайцман.

(Я подозреваю, что фамилию ему выдумывали в последний момент, уже завидев нас).

Беат Вайцман с сожалением сообщил, что поездов во Францию больше не будет. Совсем.
- Как «совсем»? Никогда? – испугались мы.
- Зачем «никогда», - испугался Беат. – До завтра.
Пашка хмуро оглядел вокзал. Видимо, в поисках океана.
- А где здесь можно взять такси?
- Такси во Францию? - Беат Вайцман высунулся из окошка и осмотрел нас с ног до головы. Видимо, искал значок «я – миллионер». Не нашел и втянулся обратно в окошко. – Я не советую вам ночью брать такси во Францию из Швейцарии. Это, - он понизил голос до шепота, - очень дорого. Very expensive.
Помолчал и добавил:
- Very-very.
- А гостиницы поблизости есть? – Ладно, не вышло вернуться во Францию, переночуем под каким-нибудь василиском.
Беат Вайцман посмотрел на часы и покачал головой:
- Я не советую вам ночью идти в гостиницу в Швейцарии. Это…
- …very expensive? - догадались мы.
- Very-very, - согласился Беат. – Не стоит этого делать.
Судя по его интонациям, в Швейцарии ночью вообще ничего не стоило делать. Так сказать, первая заповедь для желающих застрять в Швейцарии: застревайте лучше где-нибудь еще.
- Гарлем, - предложила я. – Или Южный Тель-Авив.
- Чикаго, - придумал Пашка. – В шестидесятые годы.

Беат Вайцман в белой рубашке озарял нас смирением из своего окошка. Ему при любом раскладе предстояло сидеть здесь до утра.

- Ну, хорошо, - я искренне сочувствовала Беату. – Во Францию уже не попасть, в Швейцарии ничего не светит. Давайте подойдем к вопросу иначе: как нам отсюда уехать?
Пашка – математик и любит точность. Поэтому он добавил:
- И куда?
Беат углубился в недра компьютера, сверяясь с Гугл-картой и чуть ли не Википедией. Наконец, вынырнул к нам и протянул распечатку.
- Езжайте в Германию, - радостно сказал он. – Только поторопитесь. Через пять минут уходит последний поезд Базель-Амстердам!

Логично. Если вам среди ночи требуется попасть во Францию, самое лучшее – это рвануть в Германию на поезде Базель-Амстердам. Мы с Пашкой тоже всегда так считали.

- Только не нужно доезжать до конечной, - спохватился Беат. – Вам нужно выйти в Оффенбурге. Вот здесь.
Он развернул экран компьютера и ткнул пальцем в карту.
- Оффенбург – это Германия. И оттуда достаточно близко до вашего… как его…
- Амстердама! – хором подсказали мы с Пашкой. Беат на секунду забыл, что он швейцарец, и заржал.
- Почти. Буфзхейма. Там уже разберетесь как-нибудь. Удачи вам!

Как потом оказалось, Беат Вайцман и был нашей удачей на эту ночь.

***
Поезд «Базель-Амстердам» нашелся быстро. Это был единственный поезд, который вообще там стоял.
Мы заскочили внутрь и почти упали на сурового господина, затянутого в мундир. На лице господина царили усы и осуждение.
«Швейцарский банк», - подумала я.
«Мафия», - подумал Пашка.
- Администрация поезда, - представился господин. – Чем могу помочь?
Мы спросили, идет ли вверенное ему транспортное средство в Оффенбург.
- Нет! - с негодованием открестился господин. – Но вот первые два вагона… - он понизил голос, как человек, выдающий постыдную семейную тайну, - первые два вагона – да.
Мы побежали вдоль поезда, надеясь, что доберемся до первых двух вагонов раньше, чем первые два вагона доберутся до Оффенбурга.
Добрались. Вскочили в первый вагон, пустой настолько, что даже скамейки в нем выглядели одиноко.
- Куда сядем? – спросил Пашка, крутя головой.
- Выбирай сам, - предложила я. Мне нельзя доверять выбор мест в пустых вагонах. Друзья до сих пор поминают ресторан, где я спросила, оглядев штук пятьдесят свободных столиков: «Простите, а второй этаж у вас есть?».

Поезд лязгнул, дернулся и покатил. Вокзал исчез, следом за ним исчез и весь город Базель. В черных окнах не было ни огней, ни указателей, ни домов, только матовая темнота со стуком летела нам навстречу. Мы понятия не имели, что будем делать в Германии, как скоро туда приедем и что нас там ждет. Я смотрела в пустое окно и думала, что абсолютно счастлива сейчас.
Пашка послал смс на лодку, объясняя, докуда мы добрались. Телефон пискнул, передавая ответ.
- Дима пишет, не форсируйте Рейн вплавь. Говорит – оштрафуют.
- Не будем, - легко согласилась я. – Если что, перейдем по дну.

* * *
На перроне стоял автомат с шоколадками, играя роль комиссии по встрече. Из мусорного бака со значением поглядывал свежий труп скамейки. Мы доехали до Оффенбурга.

Вокруг вокзала гомонили девушки в очень коротких юбках, рядом кружили молодые люди в восточных усах. Стайка шумных подростков оккупировала сквер напротив. Вереница такси мигала вдоль длинного здания, по виду больше всего напоминающего тюрьму. Из привокзального бара, пошатываясь, вышел человек в длиннополом пальто, и его тут же вырвало на тротуар.

Пашка поправил очки. Как я уже говорила, Пашка - математик, а еще – у него абсолютный слух, и в детстве он учился играть на скрипке. В свободное время Пашка увлекается шахматами. Я не сомневаюсь, что дневной Оффенбург – прекрасный город, где в каждом доме действует шахматный клуб, а в каждом парке играет симфонический оркестр. Но ночной Оффенбург не выглядел местом, в котором Пашке нашлось бы чем заняться.
Мне было легче. Во-первых, чем абсурдней окружающая реальность, тем больше она мне нравится. Во-вторых, во сне я всегда знаю, что все закончится хорошо. В-третьих, со мной был Пашка.

Мы вышли с вокзала, переглянулись и пошли вперед, не зная, что искать. По идее, такси, чтобы узнать, сколько стоит попасть во Францию. И можно ли вообще туда попасть (Беат что-то говорил по поводу мостов, которые то ли разводят, то ли нет). Но, если такси стоит как билет на самолет, тогда, наверное, гостиницу. А если и гостиница стоит столько же, тогда, наверное…
- Аэропорт? – предположил Пашка.
- И улететь отсюда к такой-то матери, - согласилась я.

Такая-то мать нашла нас безо всякого аэропорта – от ближайшего такси неожиданно резануло отборным русским матом, отчего мы сходу перешли на иврит. Следующее такси темпераментно кричало по-арабски, а изнутри третьего громко и сладко храпели, и нам стало жалко их будить.
Некстати вспомнилось, как в мои пятнадцать лет, на даче, лихая приятельница Катька уговаривала меня ночью пойти гулять в Домодедово.
- Ну что с нами случится? Максимум – затащат в мужской сортир и изнасилуют, - авторитетно говорила она.
- Ну, что уже с нами случится, - сказала я Пашке. - Максимум – завезут подальше, ограбят и выкинут в Рейн.

Мы чинно гуляли по довольно широкой улице и обсуждали немецкую поэзию. Через пять минут над нами сверкнула вывеска «Отель».
Внутри было тихо, чисто и пусто, за крошечной конторкой скучал красивый портье. Я с некоторым трудом вспомнила, что теперь вокруг – Германия, следовательно, мой зачаточный французский здесь не пригодится, и закрыла рот. Ночью в гостинице должен объясняться мужчина, я так считаю.
- Можно ли сейчас снять у вас комнату до утра? – осведомился Пашка светским тоном. Я листала проспекты на стойке и пыталась выглядеть посетителем библиотеки, выбирающим, что почитать: Гейне или Гёте.
- Можно, - равнодушно ответил портье. И назвал вполне приемлемую цену – не как за билет на самолет, и вообще нестрашную. Тем более, на двоих.
- Спасибо. Мы подумаем и вернемся, - Пашка развернулся с видом королевы Елизаветы, которой предложили по сходной цене купить «Хилтон». Нам хотелось осмотреться в Оффенбурге с позиции людей, которым неожиданно есть, куда податься.

- Интересно, что он подумает, - задумчиво сказал Пашка уже на улице, - когда мы вернемся через полчаса, и попросим комнату with separate beds.

Ужасно захотелось сыграть такую сцену, чтобы посмотреть при этом на портье. Пашка хмыкал и поправлял очки. Но тут в стоящем такси, мимо которого мы проходили, мне привиделось смутно знакомое лицо. Лицо читало книгу, поправляя тонкие очки такого же фасона, как у Пашки.
- Пошли, - скомандовала я. – Узнаем в этой передвижной библиотеке, сколько нынче стоит попасть во Францию.

Таксист оказался совершенно немецким, очень приветливым и не знал ни одного иностранного языка. Ни французского, ни английского. Поэтому объяснялись мы при помощи жестов, ручки, блокнота и немецких числительных до семи. Этим нехитрым способом, оказывается, можно сказать практически все.
Очень быстро выяснилось, что мы можем себе позволить прямо сейчас махнуть до места. Мосты не разводят, ехать недалеко, цена подъемная (гостиница дороже). Одна печаль: навигатор в такси не знает нашего Буфзхейма. И таксист его не знает. Зато у Пашки в телефоне есть карта, где Буфзхейм заранее отмечен, и даже есть объяснение, как туда попасть. Правда, объяснение по-английски, но какая уже разница. Разберемся, да?

Пашка решительно сказал «едем». Я выторговала еще пять евро, уже из чистого хулиганства. Мы залезли в темное такси и поехали в очередное никуда.

Водитель расслабленно рулил, поглядывая в Пашкину карту. Он всю дорогу говорил с нами по-немецки, хотя мы ни слова не понимали, мы упорно отвечали по-английски, хотя он ни слова не понимал. При этом ощущалось совершенно невозможным перейти на русский или на иврит – хотя, строго говоря, почему бы и нет? Но, как выражалась одна моя давняя знакомая, «надо соблюсти моветон».

До Буфзхейма мы доехали за двадцать пять минут, не переставая благословлять Беата Вайцмана. Пашка широким жестом выдал таксисту на чай все те же пять евро, тот заулыбался, шутливо отдал честь – и тут я вспомнила, откуда мне знакомо его лицо. Водитель был копией оберстгруппенфюрера Карла Вольфа. Только в очках.

После, уже в Израиле, я рассказала моей старшей коллеге историю про separate beds. А она сказала:
- Портье бы совершенно не удивился. У вас же было полчаса. Вы просто всё успели.

Мы шли по мокрой тропинке вдоль кустов, и между спящими яхтами видели качающийся свет. Там были Дима и Мариша, жарили картошку с сыром, стоял деревянный стол, покачивалась оранжевая лампа и наши смеющиеся тени среди молчаливой воды. Нас ждали и дождались. Мы всё успели.

* * *
А потом была неделя на лодке. И оказалось – нет, не что я рождена для воды (не дождетесь). Но на воде и правда можно неплохо помолчать. А вокруг там расположена стая маленьких городков, похожих на картинки в книге сказок. По-моему, каждый кирпич в этих городках моют с мылом, и каждый листик, и каждый цветок. А кубики и мячи разбросаны по траве исключительно в шахматном порядке. «Вот, дети, - сказали мы, вытирая слезы. – Смотрите, как могут выглядеть дом и сад».
- Конечно, - радостно сказали дети, - у нас дома все примерно так и есть!
Да. У нас дома все примерно так и есть.

Вдоль каналов бежит велосипедная дорожка. Можно долго катиться рядом с идущей лодкой, или свернуть в лес за черешней, или уехать в горы. Мы добрались на велосипедах до каких-то совсем уже нелюдимых мест, где нет вообще ничего, только сверху смотрят высокомерные красные скалы, а внизу вода заросла травой. И там, среди этой совершенной глухоты, неожиданно оказался домик. Нормальный домик, с занавесками на окнах, ухоженным маленьким палисадником и дымом из трубы. Заборчик, клумбочка, розы на окнах. И тишина.
Дима ткнул пальцем в это жилище и покосился на меня:
- Вот! Тихо и далеко от всего на свете. Хочешь так?
Да, там действительно было тихо. И далеко от всего на свете.
Я осмотрелась и сказала «да». Потому что рядом с домом стоял еще и автомобиль. И на нем до всего на свете можно доехать за полчаса.

Мы не купили тот дом (хотя хотелось), мы благополучно проплавали неделю и вернулись, и у меня под ногами уже даже перестал покачиваться пол. Но теперь я знаю, что должен включать настоящий отдых.

Три страны за полночи, василиска, болонку, спящий вокзал, поезд из пустоты, Гейне, Гёте, separate beds, пять евро, свет на темной воде, жареную картошку, скалы, черешню, дым из трубы, велосипеды, тишину.

И Беата Вайцмана.
спокойный

Прямая передача

спокойный

Дневник наблюдений

Я люблю холода. И каждые новые холода заново об этом вспоминаю. Летом я помню об этом теоретически, потому что летом моя любовь к холодам - это, скорее, нелюбовь к жаре и усталое "когда же это кончится". "Это" у нас не кончается практически никогда, нам завидуют жители северных стран. А для меня жара - постоянное требование, непрестанная слежка. Жаре от тебя все время чего-то надо, солнце встало - и всё, ты уже на работе. Неважно, лежишь ты при этом в постели или делаешь утреннюю зарядку на сеновале (покажите мне в Израиле сеновал). Солнце у нас девять месяцев в году встает в шесть утра, и, что бы ни говорили те, у кого оно девять месяцев в году почти не встает, наш вариант налагает некоторую ответственность. Оно уже встало, а ты еще валяешься. Оно уже жарит, а ты еще сопишь. Оно уже да, а ты еще нет, и неважно, что оно и ты - в общем, разные величины, важно то, что оно должно и ты тоже должен. Мы как-то ездили встречать восход на Мертвое море. Оказалось, что солнце, чье восхождение на небо ты наблюдал с утра, целый день воспринимается тобой кем-то вроде приятеля. Или прохожего, с которым довелось вместе пережить что-нибудь эмоциональное, и теперь вас, в сущности незнакомых, связывает некоторая абстрактная близость. Я целый день понимающе подмигивала светилу. Ты, мол, там ага? Ну и я тут ага. А классно было с утра, скажи?
Но каждый день встречать восход у меня в принципе не выходит. Я сова и даже тот восход встречала потому, что спать не легла, а не потому, что рано встала. А для сов ежедневное солнце - не знакомец, а конвой. С конвоем не дружат. Девять месяцев в году солнце как штык стоит над головой и напоминает, что надо жить. Я люблю жить, но, когда прямо в макушку светит солнце, любовь не имеет значения: "надо" сильнее любви. Вытянулся, отдал пионерский салют, пошел, побежал. Страна жаркая, люди быстрые, все кипит. Я тоже киплю. А потом задувает пахнущий травами ветер, налетают пушистые облака, прекращается прогревание крыш горячим светом и я физически чувствую: отпустило. Отпустило, отстало, дало передышку, можно жить. Города затихают с дождями, улицы становятся менее страстными (даже страсть иногда утомляет) и на на три коротких месяца отступает натёршая ноги горячая суета.

Строго говоря, в Израиле есть всего два времени года: лето и нелето. Нелето короткое и отличается от лета тем, что хоть чем-то от него отличается. По погоде наше нелето похоже то на суровый питерский август, то на удачный московский октябрь. Но мы делаем вид, что у нас ТОЖЕ есть сезоны, а полторы недели между летом и нелетом гордо называем "осенью". Осень - это когда купаться еще можно, но уже не хочется, дождя скорее всего не будет, но теоретически он мог бы и пойти, праздники кончились, до новых еще далеко и "возьми куртку, вечером похолодает" - уже не шутка.
Свежесть и влажность, свобода воздуха, расслабившегося, наконец, после сжатой пружины жары. Запах цитрусовых корок от моих желтеющих мандариновым соком рук, запах крема для мягкости кожи (сыро), запах хлеба, живущий вокруг хлебозавода и теплой ладонью ласкающий обветренное лицо, запах дождя, земли, холодов, покоя. Свобода, свобода, нас отпустили, шуршат листья, нестройно валясь на землю. Большая часть деревьев не осыпается на зиму - новые листья растут быстрее, чем изнашиваются старые. Но осенью даже деревьям удается слегка распустить корсеты. Южная природа ко многому обязывает и их: нужно успеть отрастить все, что нужно, за короткий сезон дождей, а потом торжественно засохнуть, честно подставив солнцу молитвенно-жесткие сучья. Тем, кто цветет, нужно цвести, тем, кто зеленеет, нужно зеленеть, нужно, нужно, нужно, беги, время, беги. Лето - постоянное напоминание о времени: все пройдет, все сгорит. А осень - это перерыв. Может, все и сгорит, но не сегодня.
Некоторое время назад я потеряла паспорт. Сложно сказать, где именно я его потеряла, мне до сих пор кажется, что он где-то дома, а то, что я никак не могу его найти - проблема исключительно моей ненаходчивости, а никак не его отсутствия. Было это довольно давно, я привыкла говорить "пару лет назад", но, если честно, я так говорю уже лет пять. Собственную личность в Израиле можно по закону подтверждать как внутренним паспортом (теудат-зеутом), так и внешним, с которым ездят заграницу (дарконом). Вот с таким дарконом я уже "пару лет" и живу. Это немного удивляет, к примеру, служащих поликлиники или работников банка, но закон есть закон: проблем обычно не возникает. До последних выборов теудат-зеут был ультимативно необходим для того, чтобы проголосовать, но недавно и это изменили, теперь с дарконом голосовать тоже можно. В общем, мне неплохо. Все, кто в курсе ситуации, время от времени спрашивают меня, когда я собираюсь пойти и сделать новый паспорт, я честно говорю "пойду, пойду", и в целом не тороплюсь. Не то что даже не тороплюсь, просто руки не доходят. Будет время - обязательно пойду.
Стою сегодня в очереди на почту, передо мной получает посылку изящный старичок.
- Ой, - слышу смех девочки-приемщицы, - у вас совсем новый теудат-зеут...
Вытягиваю шею. Теудат-зеут у старика - года создания государства Израиль. Израильский паспорт первого официального образца. Желтая бумага гармошкой, черно-белая фотография совсем молодого человека с лихими турецкими усами.
- Вам надо его поменять, - говорит приемщица. - Он уже сто лет как устарел!
- Поменяю, поменяю, - кивает старик. - Будет время - обязательно поменяю. - И протягивает в окошко квитанцию. - Мне посылку, пожалуйста.
Он поправляет немолодую шляпу, забирает посылку и выходит с почты, представленный удостоверением личности сорок восьмого года выдачи. У него легкая походка и нет времени поменять теудат-зеут. Осень.
  • Current Mood
    calm calm
хорош

Годовой доход, подоходный налог и альтернативная одаренность

- Ты хотя бы свои данные можешь сама заполнить? - осторожно спросила Коллега, не надеясь на положительный ответ.
- Могу, - соврала я.
- Заполняй, - Коллега сунула мне под нос простыню размером километр на километр и углубилась в свои подсчеты. Я тоскливо уставилась в простыню.

Первый же вопрос поставил меня в тупик. Мне предлагалось решить, кто в моей семье является "супругом", а кто - "зарегистрированным супругом". Моим супругом является мой муж Дима. Моим зарегистрированным супругом является он же. Вопрос отдавал неуместной игривостью. Неуверенной рукой я вписала Диму в графу "зарегистрированный супруг" и намертво зависла над соседней графой. Коллега услышала тишину вместо шуршания ручки по бумаге и подняла глаза.
- Скажи мне, - нерешительно попросила я, - кого мне вписывать во вторую графу?
- В какую "вторую", - нахмурилась Коллега. - Там одна графа. Имена, фамилии. Чего тебе еще?
- Там не одна графа! - возмутилась я, - там две! Супруг и... еще один... супруг... Скажи мне, их это точно интересует?
- Супругов, - терпеливо пояснила Коллега, - чаще всего бывает двое.
- Кхм. Дорогая. Ты уверена, что Налоговое Управление тоже так считает?
- Уверена. Первый супруг - это твой муж Дима. А второй супруг - это ты.

Разобрались. Логически, они конечно правы, но кто же знал.

Я вписала себя в графу "супруг", переписала адрес, привычно сообщила Налоговому Управлению, что мой год рождения - две тысячи седьмой, и по ходу дела умилилась определению "семейное положение в налоговом году". Оптимисты.

Коллега тем временем окончила свои подсчеты, отобрала у меня простыню и принялась зачитывать параграфы, отметая ненужные по ходу дела. "Доходы, облагающиеся обычным налогом" (а есть необычный?), "доходы, облагающиеся особым налогом" (это какие же должны быть доходы, а?), "личные доходы" (а какие еще бывают?), "финансовые учреждения" (это точно не я), "доходы от капитала, от вложений, от продажи земель, от использования земель, от земельных вложений", "субсидии на научные открытия", "доходы от внедрения научных открытий"... Потом пошли расходы. "Расходы на содержание родственников" (а кот-то, кот!), "расходы на организации", "пожертвования в особо крупных масштабах", "расходы на обучение за границей", "расходы на расширение предприятия", "расходы на пересадку органов", "расходы на перезахоронение"...

На перезахоронении я сломалась.
- Анна. Умоляю. Кто все эти люди?

Анна сумрачно отбросила со лба кудрявую прядь волос.

- Все эти люди - это твоя очередная налоговая декларация. За давно уже, между прочим, истекший год.

Мне стало грустно. Коллега пробормотала что-то по поводу особо одаренных божьих птиц, которые при виде декларации каждый год падают в обморок, и это в двадцать первом веке. Я сделала над собой усилие и в обморок не упала. За это мне вручили калькулятор. Вообще-то сначала Коллега хотела подсчитать всё сама, но я возмутилась, чего это мне ничего не поручают, и она поручила. Я возложила перед собой кучу выданных мной в течение года квитанций и принялась суммировать их содержание.

С содержанием моих доходов все было хорошо. Оно увеличивалось с каждым следующим подсчетом. И если в первый раз выглядело довольно пристойно и без излишней мишуры, то раз на седьмой дошло до таких цифр, про которые я читала только в книжках серии "Золотой теленок". Колега отобрала у меня калькулятор и принялась подсчитывать сама. Результат её подсчетов приблизительно равнялся стоимости двух килограммов апельсинов. Зато с дробью. Тихо выругавшись, Коллега пересчитала еще раз и на этот раз получила сумму, которой бы хватило всей моей семье на десять лет безбедной жизни на острове Тенериф.
- Ты нажала лишний ноль, - кротко указала я. - Тут. И еще вот здесь.

Ликвидировав лишний ноль и слегка потолкавшись локтями, мы все-таки сумели в результате получить адекватную сумму. Особенно нас порадовало, что мы сумели получить её дважды. Теперь я понимаю, почему многие бухгалтеры говорят, что когда сходится годовой отчет, ощущение напоминает оргазм. Одноразовый подсчет суммы некоторого количества слагаемых - это, конечно, не годовой отчет, да и оргазм в нашем случае напоминал скорее астму. Но идею я поняла, да. Вполне.

После получения суммы доходов нужно было подсчитать сумму расходов. Предусмотрительная Коллега заранее прислала мне файл со своими собственными расходами, поскольку справедливо предположила, что мои рабочие расходы не слишком отличаются от её. И всё шло гладко, пока мы не дошли до графы "поездки". Коллега водит машину. А я нет. Поэтому у неё в этой графе стояли расходы на бензин. А у меня должны были бы стоять расходы на автобус. Но я, как в том анекдоте, не покупала автобус.

- Сколько ты тратишь на поездки в неделю? Ну сколько? - допытывалась Коллега.
Я работаю и езжу по всей стране. Причем каждый месяц - в разные места. Но не всегда. В некоторые места я езжу регулярно. Но тоже не всегда. Ну сколько же я трачу в неделю на поездки?
- В неделю на поездки... - я маялась. - Я трачу... трачу... дохрена. - Вздохнула и уточнила: - В неделю.
- Отлично. - Согласилась Коллега. - Так и запишем в декларацию. "Поездки. Дохрена в неделю".
Погрустнела и добавила:
- И возьмем от этого тридцать три процента. Ты не подскажешь, сколько будет тридцать три процента от дохрена?

Я не подсказала, но идея мне понравилась. Вообще, нужно упразднить все эти цифры и перейти на чистую психологию. "Доходы?" - "Так себе". Это одна статья. Или "Вау". Это другая. Расходы? "Дохрена". Это один налоговый порог. Или "Да ну, ерунда". Это уже другой.

А налоговые декларации нужно строить в форме американского экзамена.

Сколько вы заработали в этом году?
а) очень много, на всё хватило
б) не так уж много, но не голодал
в) ха. это вы называете "заработал"?
г) сыпьте, сыпьте соль на раны

Какой налог вы бы хотели заплатить?
а) максимальный, стране нужны налоги
б) какой-нибудь, а то будут проблемы
в) никакой, а можно?
г) это у вас такие шутки?

И, пожалуй, достаточно. Больше - это утомительно и вызывает в заполняющем декларацию острое предубеждение против налогов. Вот я бы запросто их заплатила. Но содержание налоговой декларации возбуждает во мне преступника. Мне хочется тут же уклониться от всего сразу. И то, что я не уклоняюсь - это результат многолетней работы над собой, а вовсе не заслуга составителей декларации. Они, по-моему, плохие писатели. Уж больно всё в лоб, оперируют острыми эмоциями, бьют наотмашь. "Сколько вы зарабатываете на официальной работе?". "Сколько вы вкладываете в свой бизнес?". "По какой категории вы платите налоги?" Ну вот, уже в слезы. Куда, куда побежала? Задели человека за живое, а зачем, для чего? Линейная проза. Я бы не стала так писать.
  • Current Mood
    working working
спокойный

Болгария. Как да устоиш

Вернувшийся из другой страны какое-то время болен. Он только что был где-то, где его больше нет, он какое-то время не был там, где он есть сейчас, его мир какое-то время существовал без него (и не развалился, что интересно - хотя ощутимо поскрипывал, что придаёт всему происходящему минимальный смысл), а тот мир, откуда он только что уехал и где его больше не будет, нахально продолжает и дальше сам по себе существовать. Это, пожалуй, самое удивительное.

Ты ходил по улицам города, в котором пробыл полчаса. Эти улицы раскрывались перед тобой охотно, как давняя любовница, но не без кокетства - они к тебе не привыкли, они ведь тебе не жена. Они не обязаны тебе ничем, ты им не нужен - хотя приятен. Они тебе чужие, они были без тебя и будут дальше, ты пришел по ним походить - ходи. Ощущение, что они возникают прямо у тебя на глазах и тают за твой спиной, неверно. Загляни за угол. Видишь вон тот колодец? Четырнадцатый век. Что? Пять минут назад на его месте была часовня - пятнадцатого? Бывает. Недосмотрели. Не придирайся. Говорят же тебе - было, есть и будет. А что именно было, будет и есть - не твоя печаль. Ты всё равно никогда не увидишь того, что существует тут вне твоего взгляда. Никогда. Никогда. Никогда?

* * *
Я была в довольно большом количестве городов, красивых и не очень, и в некоем количестве стран, богатых и победней. Я видела улицы, по которым мне страстно хотелось гулять, и места, где мне не менее страстно хотелось быть захороненной (впрочем, это со мной случается часто - я вообще, как вижу удачное место, так сразу немедленно хочу в нем захорониться, это у меня такой национальный спорт). Но ни разу с момента приезда в Израиль я не попадала в другую страну, куда мне хотелось бы переехать. Нет, всерьёз мне и сейчас не хочется никуда переезжать. Но София. "Мудрость", конечно, но на слух-то - просто женское имя. У неё есть еще одно (я так понимаю, есть еще много, это просто еще одно из этих многих) - Сердика. То ли от "середина", то ли от "сердце", а впрочем, и то, и это - одно и то же.

София, Сердика, сердце моё, почему я успокоилась, попав на твои совершенно чужие аллеи? Обычно заграница меня либо волнует, либо нервирует (а чаще - и то, и другое разом), я медленно привыкаю к чужому воздуху. Чужая страна вызывает у меня огромное количество ассоциаций и ощущений, они шквалом мечутся во мне и осложняют процесс адаптации ввосьмеро. В общем, с моим сложным устройством нужно либо никуда не ездить (вот уж хрен), либо спокойно воспринимать тот факт, что любой переезд мне непрост, и мне всегда требуется время на то, чтобы как-то совместить взрыв эмоций по поводу нового вокруг, с собой любимой. Потом-то всё обычно хорошо, потому что я люблю новые страны и очень радуюсь им. Но это потом. А привыкание идёт нервно.

В Софии привыкания не было никакого совсем. Пробыв в Болгарии полдня и оказавшись на кружевных тенистых улицах Софии, я поняла, что хоронить меня на этот раз будут, видимо, где-нибудь еще, а вот жить я хочу здесь. Более того. Я здесь, собственно, уже живу. Полчаса. Ну и что.

София. Неважно, что моё реальное "я" живет не здесь (а где оно в принципе живёт, вопрос особый и вряд ли географический). Неважно, что я видела города и гораздо красивей, и гораздо богаче, и гораздо интересней, чем она. Неважно, что я-то - ей-то - совершенно не нужна.

Впрочем, по поводу последнего я в какой-то момент начала сомневаться. Потому что совершенно ненужных не принимают с такой нежностью - нежностью успокаивающей, как прохладная рука. София успокаивала меня видом своим, воздухом своим, звуком своим, успокаивала всем. Она гладила по голове и шептала "перемелется", она смеялась липами в лицо и мелькала брызгами городской воды. Уютный город, сказал Дима. И правда - уютный. Она потрясла меня - но не как элегантное праздничное платье, а как мягкие домашние тапочки, пришедшиеся ровно впору без единой примерки.

"Она похожа на Москву", сказал Дима. Это тоже верно. София действительно похожа на Москву. Только не на Москву сегодняшнюю, а на Москву давнюю, бывшую много лет назад. София больше похожа на Москву - на ту Москву, которая когда-то была моей - нежели та Москва, в которой я время от времени бываю теперь и которая не является моей ни с какой стороны. Но одна похожесть на Москву вряд ли вызывала бы у меня столь теплые чувства, скорее уж - наоборот. Я не люблю городов, похожих на города, в которых мне непросто. Если уж ты Москва, так ей и будь. А если ты - не она, так и не надо. Но больше всего София похожа не на Москву. Больше всего София похожа - на себя. Сердика - сердце. Дышит. Стучит.

Я не знаю, что София делает с приезжими и что сделала со мной. Я ходила по улицам и дышала. Я заглядывала во все переулки, тыкала пальцем и сообщала "хочу туда!". Мы на пару с Димой обошли столько Софии, сколько успели, неспешно, но почти без пауз. Мы обошли явно недостаточно Софии для того, чтобы говорить "мы видели её" - но мы её видели. Чтобы жить в стране, необязательно в ней жить. Я жила в Софии, пока жила. Какой-то частью себя я и сейчас там живу.

* * *
А еще язык. Болгарский. Такого красивого языка я, по-моему, не встречала (впрочем, я явно знаю недостаточно языков, чтобы об этом судить). Разве что иврит. При этом болгарский не просто красив, красив - это-то ладно, любой язык красив, если его хорошо знать и со вкусом любить. Болгарский еще и строг, как черный свадебный костюм. Мне говорили "болгарский похож на русский" - так вот, это не "болгарский на русский", это русский - на болгарский. При этом оба похожи на старославянский, причем болгарский - гораздо больше. Этот язык - строгий и торжественный, он не разболтался по всем швам за годы развития, он не стал проще в выражениях или "ближе к народу". Поэтому, кстати, мне и вспомнился иврит: на болгарском тоже можно молиться, и это не звучит адаптацией. При этом на нём можно и жить, и это не звучит пафосом. Впрочем, нет, звучит. Но какой-то это домашний пафос, уютный, свой. Прибавляющий строгости в обращении и порядка в жизни.

Вместо нашего последнего в алфавите и довольно-таки нахального "я" в болгарском живёт торжественный и величественный "аз". Не конец, простите за ассоциацию, а начало. Смысл тот же, на самом деле, а акцент - другой. Начало начал. Не эгоизм, нет. Исток. Вместо "хочу" говорят - "желая". Аз желая. После "аз желая", по-моему, никак не вставишь "твою мать", контекст не даст. Поэтому все разговоры поневоле становятся строже - язык держит. Наверное, в болгарском, как в любом языке, есть свои грубости и гадости (иначе ведь и не бывает, не может быть, чтобы "жопа есть, а слова - нет"). Но и грубости с гадостями на языке, на котором "аз желая", звучат иначе.

"Пожалуйста" будет "моля". Ударение на "о", но смысл-то всё равно понятно какой. Гостиничная табличка, которую вешают на дверь, когда хотят, чтобы в комнате убрали, выглядит так: "Моля, почистите". По-моему, такой мольбе не внять нельзя. В гостинице, кстати, чисто.

И на всех помойках надпись: "чистота". Я не очень поняла точный смысл идеи - то ли имеется в виду, что если все будут пользоваться помойками, то рядом с помойками будет чистота, то ли "чистота" - это призыв, то ли название фирмы по вывозу мусора. Но когда видишь помойку с надписью "чистота", бросить бумажку на землю уже сложнее. Нет, я-то и так особо бумажек на землю не кидаю. Просто представилось сразу: скажем, на автобусе вместо номера писать "работа". А на автобусе, идущем в обратную сторону - "дом". На рабочем учреждении по такой системе нужно прямо писать: "деньги". На школе - "образование". На кровати - "интеллект" (в смысле, хочешь хорошо соображать - чаще пользуйся кроватью). На проститутке - "оргазм". Какая-то сразу в жизни проявляется конкретность. Опять-таки успокаивает: меньше лишней кутерьмы.

Даже реклама - вечный враг мой и вечное страдание для глаз, в Болгарии выглядит хорошо. Во-первых, её, слава Богу, мало. То есть по сравнению с Болгарией советских времен, может, и много (но тогда везде, наверное, висели лозунги типа "верной дорогой идёте, товарищи", так что баш на баш), но по сравнению, скажем, с той же Словакией - просто нет. В Словакии (и не только там) меня в своё время поразило количество голых задниц на плакатах и сексуальный подтекст в любой рекламе, причем такого уровня, что любая реклама выглядит рекламой презервативов, исчезающих при облизывании. В Болгарии не так. Рекламы там не слишком много, на ней в основном - аллелуйя! - лица (да-да, а не станки, станки, станки), а при этих лицах - тексты. Тексты прекрасны. На рекламе Макдональдса - девушка, пробующая мороженое. Подпись: "как да устоиш?". Если ко мне обратиться подобным образом, я не устою никак. Гимназия английска и немска. Строительско складение "Няма-няма". Я доставала блокнот и старательно переписывала все тексты, которые попадались мне на глаза. Как да устоиш?

В маленьком придорожном кафе, над стойкой, вывеска-благословение. "Боже, пази това заведение от огън и вода, зли очи и безпаричны клиенти. Амин". Зли очи, понимаете. Зли. Очи. Это не "чтоб тебе повылазило". Глядя в очи, думаешь иначе. Пази от зли очи, Боже. Благодаря те, Боже. Амин.

"Выход" по-болгарски будет "изход" - и это, по-моему, гораздо точней и торжественней, чем просто "выход". Исходя из гостиничных дверей, ощущаешь себя древним иудеем. Я лично постоянно себя им ощущаю, так тем более приятно. Изойти как попало - нельзя. Спускаюсь по ступенькам аккуратно: исхожу. Изойдя целиком, оглядываюсь. На двери надпись: "вход забранен!". Правильно, именно так. Корень "брань" обязан звучать в любом запрете, тогда человек, по крайней мере, четко знает, что ему грозит. Его будут бранить. Бранными словами. Такими, что вся жизнь покажется ему полем брани. И забраненный до полусмерти, изойдет он до ближайшей помойки, и сам в неё залезет от стыда, и вокруг, наконец, настанет чистота. Амин.

* * *
Аз желая. Аз много чего желая. Аз, собственно, постоянно чего-нибудь желая. Впрочем, не один аз.

На самой большой гостинице Софии - название. Полное, как имя, отчество и фамилия. Шератон София Хотел Балкан. Смысл понятен: "Шератон" - название сети, София - "место, где" (т.е. "Софийский Шератон", а не вообще Шератон), "хотел" по-болгарски - гостиница (единственное слово в этом языке, которое меня не восхищает, а смешит), а "Балкан" - это уже название самой гостиницы. То есть гостиница Балкан, София, сети "Шератон". Но кого интересует перевод? На мой взгляд, эта фраза - абсолютно законченное литературное произведение, с захватывающим сюжетом и торжественным финалом.

Был некий Шератон. Сын Софии (и тогда "Шератон София" - это что-то типа "Ицхак Бен-Авраам"), или по фамилии София. Либо, еще вариант, София - это наш адресат, слушатель нашего рассказа. Вся немаленькая София. Слушай, София, обращаемся мы к ней.

Так вот, София. Шератон, София, хотел Балкан. Видимо, ужасно хотел - раз получил, причем в таких масштабах. Получил, утвердился и водрузил на вершине своих желаний свою историю. Смотрите! Всем рассказываю! Шератон София хотел Балкан!

Вот они, Балканы. Огромные, длинные, самая большая гостиница города. Молодец, Шератон. Хотел Балкан? Хотел - получил. Финал истории прекрасен. Он изложен в камне. Мне нравятся сказки, в которых конец выражается не словами.

Кто такие (такое? такая?) при этом раскладе может быть "Балкан", в общем, неважно. А в любое приятное место Софии, куда мне хотелось зайти, я с момента знакомства с молодцом Шератоном тыкала пальцем и заявляла: "Шератон София хотел Балкан!". И Дима, охотно сворачивая, комментировал:

- Хотел - получил.

* * *
Помимо Софии, мы были в нескольких городах, а еще во многих местах, обобщенно именуемых "на природе". Природа Восточной Европы для человека с Ближнего Востока - это событие. Это апофеоз. Это явление масштаба почти космического. У нас, безусловно, тоже есть природа. И её библейское величие - каменное, коричневое, горячее - ничуть не слабее величия мезозойского: зелёного, водного, густого. Просто к собственным красотам привыкаешь и уже не застываешь каждый день, глядя вниз с Иудейских Гор (впрочем, любуешься всё равно). А там - зелёные холмы высотой с полнеба, горы, сплошь покрытые лесом (и димин тихий стон... ну не любит он голых каменных гор, что ж теперь), водопады, шумящие в темноте, горные потоки, бегущие просто так и сами по себе, лесной воздух такой вкусноты, что моё желание быстро где-нибудь там же и похорониться застучало с утроенной силой (видимо, мне смутно кажется, что только успешно похоронившись, я наконец-то смогу спокойно дышать), там - такая ширь и высота, что хочется читать благословение: "Благословен Ты, создающий такую красоту". Я читала. Дима говорил "амен". Дыши, дыши, командовала душа, дома такого уже не будет. Дома будет другое, а такого - нет. Мы поднимали головы и смотрели в небо.

В небе стояли спокойные горы. С гор стекали шумные реки. Ничего красивее я не знаю. Объяснить, "а что же в этом такого", я не могу. "Такого" в этом - ощущение полного и абсолютного величия. Не своего и не чужого, а фактического, всеобщего, что ли. Твоё бытиё определяет твою причастность. Ты не нужен этим горам, они были сильно до конкретного тебя и намного этого тебя переживут. Но конкретный ты при таких величинах неважен, а абсолютный ты абсолютно бессмертен. Горы - живое напоминание тебе об этом.

А конкретный ты стоишь под ними, поэтому в этот момент они - твои, и знают об этом. Они твои, как боги - пока в них веришь. Верить в горы можно только стоя возле них (этим они отличаются от богов, впрочем, если подумать, то и этим не отличаются). Ты стоишь и веришь - и они твои. Сейчас ты уйдёшь, и они перестанут быть твоими, но это почему-то абсолютно неважно. Видимо, именно в горах острее всего чувствуешь того себя, который - бог. Не потому, что ты стоишь тут, и не потому, что тут так хорошо. Скорее, потому, что ты - абсолютный соучастник этих гор, ты - явное они, и пока есть они, будешь и ты, и неважно, будешь ли ты при этом.

Горы - диаграмма твоего бессмертия. На эту тему с тебя довольно того, что они просто есть.

* * *
Мы решили перейти какую-то горную речку. Ничего особенного, героизмом и не пахнет, просто на той стороне - ах, что на той стороне (впрочем, "ах" уже и на этой, поэтому перейти - чисто геометрический процесс познания). Дима перешёл первым, ему хотелось поснимать, а мне - посидеть сверху, на ужасно удобном почему-то камне, откуда вниз открывалась такая панорама - в общем, см. пункт "бессмертие". Дима пошел. Я сидела. Насидевшись, встала и пошла. Дима снимает где-то на той стороне, речка, быстрая, бежит, из речки там и сям выступают камни, на моих ногах отнюдь не сапоги - в общем, самое время и место испытать судьбу.

Испытываю. Прыгаю с камня на камень, аки серная коза. Перелетаю, вскрикиваю от ужаса и радости перелёта, ни на что не обращаю внимания, ощущаю себя практически покорителем Эвереста, перехожу. В общем и целом без потерь. Нахожу Диму, углубляюсь с ним куда-то дальше, гуляем там, а потом собираемся назад. До "назад" еще плыть и плыть, причем по всё тем же крутым камням. Дима мне помогает, но даже и так оно нетривиально, вскрикиваю, ругаюсь (для антуража), ойкаю, айкаю, в общем, достойно и с удовольствием играю роль неуклюжей городской козы. А зашли мы далеко. В какой-то момент сообщаю, что сейчас умру. И сейчас - тоже. И сейчас!!!

- Ну так ты же хотела быть похороненной где-нибудь здесь, - замечает Дима, - так вот тебе и возможность представится.
- Да, - возражаю я, - но ведь я бы хотела быть похороненной в одном месте, а не под каждым камнем! Ой! Ай! Прыг! Уф! Да!

Доходим до того места, где я вначале так лихо скакала одна. Ух, говорю, а я тут перешла сама, ух, а теперь опять перейду! В прыжке!

Слушай, а тут-то зачем, интересуется Дима, смотри, вон тропинка есть!

Посмотрела. Действительно, тропинка есть. В двух метрах от того места, где я, по ощущениям, совершила одно из своих самых мощных покорений стихии (в моей жизни было мало физического покорений стихий, жизнь у меня на эти дела небогата - в рамках компенсации, очевидно). Обычная тропинка, ну чуть влажная, но в общем - никаких тебе единоборств. Нужно было только разуть глаза, отойти на два метра вбок и спокойно перейти на другую сторону. Я не видела этой тропинки. Вообще. Пока Дима не показал.

Моя задумчивость по поводу гор как диаграммы нашего всего превратилась в уверенность.

* * *
Стою в какой-то очереди на вход куда-то рядом с приятным немолодым мужиком. Обмениваемся какой-то необязательной парой фраз. Что-то то ли об Израиле, то ли о погоде. Говорю не помню что, оканчивающейся фразой:

- Но это уже будет полным расхождением с реальностью!

- А жизнь вообще постоянно расходится с реальностью, - следует задумчивый ответ.

* * *
Среди изысков, предоставляемой Болгарией туристу, я нашла два, которых не забуду: воздух и танцы на углях.

С воздухом просто. Его нужно есть. Кроме того, его нужно пить, вдыхать, хватать руками, вводить в вену и заталкивать в чемодан. Болгарский воздух (я про лес, а не про город, с городами все сложней - там машины) - это чистоган. Это смесь старой сосны, молодой травы, горячего сена, неспелой земляники, холодной земли у древесных корней, ледяной воды, мокрого камня, северного ветра и запаха пожара. Когда я выходила из очередного автобуса и делала легкими "фууууух", мне становилось понятно, что всю свою жизнь я занималась не тем. Всю свою жизнь я занималась черт знает чем, а должна была заниматься одним: дышать. Причем именно в этом конкретном лесу (парке, горном ущелье, районе водопада). Нас обманули: всё то, чем мы дышим - не воздух. Воздух - вот он, а остальное - фальшивые ёлочные игрушки, и радости от них никакой.

Впрочем, вру. Вкусного воздуха полно где угодно, в том числе на пороге моего собственного дома ночью, когда с Иудейских гор тянет смесью остывшей пустыни и мокрых звёзд. Просто каждый встреченный еще один вкусный воздух вызывает у меня непреодолимое желание (да, и похорониться под ним, не медля - тоже, но я сейчас не о том) вспомнить всё то, о чем он мне напоминает. Не получается - никогда. Воспоминания от воздуха эфемерны. Я могу только расслабить мысли и никогда не пытаться понять, почему именно этот воздух равен именно этому чувству, возникающему внутри. Но я пытаюсь. В этом, возможно, моя ошибка. А возможно - я когда-нибудь всё-таки что-нибудь вспомню, и на чем-нибудь успокоюсь, и мне уже не нужно будеть уговаривать своих спутников захоронить меня под ближайшим кустом. А то они, спутники, народ горячий. Им ведь может и надоесть. И в какой-то момент они могут озвереть и захоронить.

И всё бы ничего, но кто сказал, что именно тот куст, который они выберут для этой цели, и будет именно тем, который мне понравится больше всех?

* * *
Танцы на углях исполняли двое: мужик и дама. Мужик был вполне колоритен, усат, коренаст, разумеется, бос и идеально похож на иллюстрацию к книжке "Болгарские народные сказки". Дама была тем, из-за чего я вообще про это пишу (а так-то про нестинар писали и без меня, и ничего принципиально нового я к этому не добавлю).

Я долго выбирала слово, которым можно было бы её назвать. Она не "женщина", не "тетка", не "баба", но и не дама тоже. Она... Ну вот так, пожалуй, могла бы выглядеть какая-нибудь библейская мадонна, дожившая лет до пятидесяти, причем все это время - впроголодь. Очень худое и абсолютно отрешенное лицо. Резкий нос (у меня слабость к резким носам, ага) и узкие глаза. Длинные пегие волосы, откинутые назад. Худые руки. Идеальная осанка. Обычная, наверное, крестьянская женщина. Ну, танцует на углях, с кем не бывает. Но вот это лицо, обращенное в никуда, полностью сведённое в нос и скулы, без выражения абсолютно стоящее гордо на тонкой шее - и немолодая ведь, немолодая! - я не знаю, как они там могут рядом с ней вообще стоять. Рядом с ней хочется не стоять, а исповедоваться, что ли. Рядом с ней хочется трогать её рукой, осторожно проверяя - живая ли.

Я потрогала. Вроде живая. Босиком по углям ходила, было дело. Стояла, не истаивая, в горном воздухе. "Ну хочешь, спроси у неё что-нибудь", предложил Дима. А что у такой спросить? Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

Спрашивать у такой ничего не надо. Такую нужно бы, по хорошему, взять с собой, чтоб была, и стоять рядом с ней иногда. Но взять с собой эту изголодавшуюся мадонну - примерно как взять с собою болгарский воздух. Руками не схватишь, в чемодане не унесешь - а и схватишь, и унесёшь, так не то это будет, не то. Там, где такие растут, нужно физически быть, иначе никак.

Захороните меня там где-нибудь, что ли. И пусть эта, с худыми руками, приходит ходить по углям на мою могилу.

* * *
А жизнь, тем временем, все больше и больше расходилась с реальностью. Полностью и окончательно жизнь разошлась с реальностью в последний наш в Болгарии день, когда мы, набродившись по городу до состояния "уже даже и не хочу", приползли в гостиницу с целью поспать до утра и самолёта. Но цели у нас, как известно, это одно, а планы - другое. В гостинице еще открыт какой-то бар. "Пойдем, посидим". Пойдем.

В баре - дискотека. Хорошо быть легким на подъём. Какое там "уже даже и не хочу", мы ведь так давно не танцевали. Интересно, какая у них тут музыка?

Музыка "у них тут" никакая. Что-то современное, что-то ритмичное, одна полька, одна бабочка. Какое-то время распускаем хвосты друг перед другом, потом всё-таки идём посидеть (и на людей поглядеть, где это я откажусь от такого удовольствия). А напротив нас танцует небольшая компания нашего примерно возраста, чуть старше, чуть младше. Прыгают без затей.

Через пять минут начинаю ощущать себя на школьной дискотеке. Поймите правильно. Школу я окончила пятнадцать лет назад. Тогда же уехала оттуда, где её окончила, то есть там, где я жила дальше, дискотеки были уже другие. На школьных дискотеках к моменту окончания школы я была не то что бы дикое количество раз, ну была сколько-то там. А тут вдруг - полное соответствие, до движений, до музыки (Дима, жалея мои грядущие морщины, шепотом подсказал, что "это - Модерн Токинг"), до фигур. Ты моя жизнь, ты моя душа. То ли что-то "телл ми", то ли где-то "селл ми". Мальчики у нас в классе под это, помнится, такое выделывали...

Начинаю хихикать. Неприлично. Утыкаюсь в Диму, отворачиваюсь, но сил нет. Доехать до Болгарии и обнаружить тут мою школьную дискотеку - это нужно уметь. Но уметь нужно, как быстро выясняется, совсем не это. Потому что через пять минут начинается новая песня, и моя челюсть аккуратно отделяется от тела и ложится на пол.

Песни все на той дискотеке до того момента были либо по-английски, как тот многострадальный "токинг", либо по-болгарски. Я раньше считала, что на слух английский от болгарского отличаю. Собственно, я до сих пор так считаю. Язык, на котором исполнялась песня, начавшая звучать, был явно не английским. Значит, болгарским, сделали вывод мои примитивные мозги. Хорошая такая болгарская народная песня. Публика на площадке сильно оживилась и пошла прыгать в удвоенном темпе. Певец на эстраде радостно улыбался и пел очень старательно. Как хорошо, однако, я понимаю болгарский язык, изумилась я...

- А наш притончик гонит самогончик, - пел национальный болгарский певец на чистом болгарском языке, - а наш притончик гонит самогончик!

Танцоры подпевали, смеялись и явно знали болгарский язык не хуже меня.

- Никто, ребята не поставит нам заслончик...

Мама, когда ты будешь рожать меня обратно, пожалуйста, не рожай меня глухой! Я лишусь таких удовольствий, без которых, право, не стоит жить.

- Мы пьём с утра и до утра, - признавался болгарский народный ансамбль, - и пусть шмонают опера (ого, изумилась я, и сленг болгарский я уже тоже понимаю!), вагончик жизни покатился под уклончик...

На этом этапе я сдалась. Дело в том, что сию болгарскую народную песню я слышала впервые (это Дима мне потом пояснял, что к чему). Поэтому пока мне признавались, что их притончик гонит самогончик, я еще терпела. Когда убеждали, что никто, ребята, не поставит им заслончик - я готова была согласиться. Когда уговаривали не волноваться по поводу шмонающих (милый, я правильно написала это слово?) оперов (или фраеров? нет, всё-таки оперов), я понимающе кивала. Но когда мне сообщили, что "вагончик жизни покатился под уклончик", моё восприятие болгарского фольклора стало неадекватным. Чтобы унять мой восторг, Диме пришлось вывести меня из бара и отпаивать холодной водой где-то в холле, в мягком кресле, обмахивая рекламной брошюрой "Шератон София Хотел Балкан".

Фигуры наших ровесников, танцующих в Болгарии танцы моей средней школы под "наш притончик гонит самогончик", прыгали у меня перед глазами. Нет, это не были болгарские фигуры - я узнала. Это были туристы, причем русские, причем из Израиля. Вагончик жизни покатился под уклончик со страшной силой. Шератон София явно ОЧЕНЬ хотел Балкан. Хотел - получил.

Автобус в аэропорт ожидал нас через два часа. Эти два часа были потрачены с пользой: Дима убеждал меня прекратить петь вслух. То, что наш притончик гонит самогончик, не казалось ему убедительной причиной будить все Балканы. После продолжительного раздумья я была вынуждена с ним согласиться. Единственно что - человеку, чей вагончик жизни покатился под уклончик, это, по большому счету, уже всё равно.

* * *
А в обратном самолёте, еще до взлёта, я получила себе на сладкое замечательный кадр. Ряды кресел в салоне - три рядом, проход, потом еще три рядом. То есть многие из тех, кто летит парами и не успел вовремя встать в очередь на занимание мест, были вынуждены сидеть через проход (мы тоже так сидели, потому что в самый неподходящий момент я, как обычно... но не суть).

Я сижу с краю, на третьем из трех сидений, а через проход от меня сидит Дима. Кто сидит впереди меня, я не вижу. А перед Димой сидит усатый мужчина средних лет, с журналом в руках. Усы, очки, голубые (кажется) глаза. Мужчина читает, сосредоточен. В руке у него банан, и он его ест, не отвлекаясь от чтения. Я вижу его склоненный над журналом профиль.

Доедает. Продолжает читать, по сторонам не глядит. Поднимает руку с кожурой от банана на локте вертикально. С другой стороны прохода моментально появляется изящная женская рука, забирает кожуру, убирает. В недвинувшейся кисти мужчины немедленно оказывается абрикос. А в абрикосе-то - косточка, соображаю я. Смотрю, не отрываясь. Профиль по-прежнему склонен над журналом.

Профиль неспешно доедает абрикос. К тому моменту, когда абрикос доеден, через проход к руке с освободившейся косточкой протягивается пакет. Профиль, всё так же не глядя, кидает косточку от абрикоса в пакет, пакет исчезает. Женская рука через проход протягивает платок, вытирает пальцы, державшие косточку, уходит на место. Мужской профиль, не поворачиваясь, опускает руку и продолжает читать.

Мой вздох, полный глубокого восхищения совершенством подсмотренной сцены, заглушили двигатели самолёта.

А в тягучие секунды взлёта, когда все пассажиры тихо сидят, пристегнув ремни, поперек ничем и никем другим не занятого прохода тоже тянулась рука. Одна на весь салон. Димина. Ко мне, сидящей напротив - я немного боюсь летать.
  • Current Music
    אך היא מה שיש לי, וגם זה בקושי
спокойный

Наброском

Двадцать лет назад. Одиннадцать. Не помню.
Шестнадцать лет назад. Пятнадцать. Завтра весь класс уезжает на каникулы в Кисловодск, я остаюсь в Москве. Бабушки дарит серьги - фарфоровые цветы. Кручу их в руках и в какой-то момент сжимаю пальцы так, что хрупкая фарфоровая чашечка ломается пополам.
Пятнадцать лет назад. Шестнадцать. Последний класс, цветы мне - прямо в школу, Лейлина блузка, "ой, у вас одинаковые? - да!" (кто ж сознается-то, что не "одинаковые", а "одна на двоих"), крашу ресницы, играю глазами с кем попало. "Куда будешь поступать, красавица?" - "В МГУ!!!". Хулиганство, чистой воды хулиганство. Билеты в Израиль взяты на сентябрь.
Четырнадцать лет назад. Семнадцать. Совместный день рождения с Пашкой. Друзья в основном его, своих тут у меня еще почти нет. Но мне хорошо и тепло. Блюдо клубники (в марте! непривычно). Длинные волосы. Только через полгода я их, наконец, отрежу.
Одиннадцать лет назад. Двадцать. После операции, на шее платок. Сонька привозит мне из Америки черную бархотку с медальоном - прикрывать шов. Медальон срезаю, бархотку триумфально надеваю. Смеёмся, много. Сохранились фотографии - я с платком на шее. Еще год после этого я буду, не снимая, носить платки и бусы на месте шва. Потом надоест.
Девять лет назад. Двадцать два. Официальное предложение. Целый день шляемся по городу вдвоём.
Восемь лет назад. Двадцать три. Маленькая комната, маленькая компания, дикое количество эмоций. Пурим. Пьём. Общаемся. На следующий день я в первый и единственный раз в жизни прогуляла армию. Просто не пошла. Позвонила в середине дня, так и не придумав, что сказать. Обошлось: как выяснилось, в Пурим вместе со мной загуляло всё начальство.
Шесть лет назад. Двадцать пять. Днепропетровск, командировка. Накануне яростно ссоримся, с утра яростно миримся. Огромные розы, заказанные в городе специально для меня руководителем нашей маленькой рабочей группы. Вокруг сугробы, от которых я, как оказывается, напрочь отвыкла. Захватывающе-длинный рабочий день. Вечером киевский торт на полу - едим коллективно, вилками из коробки, запиваем шампанским. Остатки отдают мне в комнату, ночью мы их еще доедаем.
Пять лет назад. Двадцать шесть. Полный неурожай - абсолютно нет денег, ни у кого из нас. Вместо одного из подарков - письмо. Хорошо, что тогда не было денег - письмо это я время от времени перечитываю и по сей день.
Четыре года назад. Двадцать семь. Новые часы и маленькая меховая собачка с грустными глазами. Последний год, когда мне имеет смысл дарить игрушки: через полгода родится Муся.
Три года назад. Двадцать восемь. Не помню.
Два года назад. Двадцать девять. Очень мало людей, очень тепло. Неизвестно откуда взявшиеся цветы. Ну скажи, ну скажи. А ты потанцуй, потанцуй.
Год назад. Тридцать. "Книга жалоб и обожаний". За два дня до - "Летний сказ". Двумя днями после - не помню. Туман. Впрочем, всё кончилось хорошо. В дополнение к одному из подарков, уже без связи с деньгами - еще одно письмо.

Забавно восстанавливать жизнь по датам. Когда-нибудь я напишу "не помню" про сегодняшний тридцать один.
  • Current Mood
    thoughtful thoughtful