Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

спокойный

Жена драгоценная

Я рассматриваю фотографии с хасидской свадьбы — их прислала мне мама невесты, моя коллега. На фотографиях смущенная хорошенькая невеста смеется, окруженная родней. В семье там одиннадцать детей. Двое женатых старших братьев с гордостью демонстрируют нарядных малышей, рядом жены в красиво уложенных париках. Невеста тоже в парике — на свадьбе она считается уже замужней. Тонкое лицо светится строгой красотой. Не всем идут парики, но невестам обычно идут.

Хасиды — закрытая еврейская община, живущая по строгим традициям восемнадцатого века. Мужчины учат Тору в ешивах, женщины воспитывают детей. Учатся мальчики с девочками раздельно и не пересекаются нигде. Когда они подрастают, им подыскивают пару при помощи «шидуха» — сватовства. Пара знакомится, встречается пару раз и, если все в порядке, считается помолвленной. Между помолвкой и свадьбой проходит примерно год, в течение которого жених с невестой не общаются. Поженятся, тогда и знакомятся потихоньку. Лучше всего узнаешь человека, когда родишь с ним нескольких детей. А тех, с кем у тебя нет детей, зачем их знать?

(Действительно, зачем? Моя колонка в журнале "Психология эффективной жизни")
спокойный

Эстер, красный цвет

Протирала стол, сломала палец. Не сломала, порезала сильно — махнула резко вдоль края стола. Когда-нибудь я себе так шею сломаю, на нервной почве. В газетах напишут: «разбилась насмерть, упав с дивана». Зато не поеду под бомбежку, учить солдат мирной жизни. Зачем солдатам мирная жизнь… А мне зачем, с моими членовредительскими замашками?
Промыла палец, наклеила пластырь. Болит, зараза. Хорошо, хоть чемодан заранее собрала.


* * *
Здравствуй, папа!

Это сколько же мы не разговаривали? Ты ушел в девяносто втором, Эйтан ушел с тобой, мама сменила телефон и два дверных замка, и все напрасно, потому что вы ни разу нас не искали. Впрочем, и я тебя не искала.
Не ищу и сейчас, у меня нет твоего адреса, и это письмо никто не собирается отправлять. Но так получилось, что я еду на войну. Смешно.

Меня позвали на семинар в Сдерот — готовить боевых солдат к демобилизации. Отправили ценного специалиста на важный участок фронта. Солдаты во время семинара живут в молодежной деревне, и преподаватель тоже там живет. За год на тот район (я вот проверила сейчас) падает около полутора тысяч кассамов. Раздели на триста шестьдесят пять и узнаешь, сколько это в день. Впрочем, «падает» не значит «попадает». До сих пор в Сдероте убито шесть человек, а ранено около трехсот. За четыре года! В автокатастрофах и то больше гибнет.
У нас на работе все отказались ехать: «семьи, дети, времени нет». А у меня ни семьи, ни детей. Как-то стыдно признаться, что мне тоже хочется жить.
Еду на десять дней. Значит, на мою голову свалится около сорока «кассамов». Надеюсь, не все попадут.

Мама, я знаю, ты это читаешь (ты все читаешь). Если я не вернулась, найди способ отправить это папе, заодно узнаешь, жив ли он вообще. А если я вернулась, немедленно прекрати читать!
Эстер (герой)


* * *
В первый раз сирена застала меня в машине. Шоссе пустое, в макушку солнце, и вдруг раздается голос:
- Красный цвет… красный цвет... красный цвет…
Хорошо, я в новости заглянула, иначе решила бы, небо заговорило. А на самом деле, к нам летит «кассам».
Мне заранее выдали брошюру Минобороны: нужно остановиться, выйти и лечь под ближайшую стену. Нет стены — залезай под машину. Но не сиди в ней, она же готовый гроб, если что.
Остановиться я смогла, а выйти — нет. Сидела в машине, сжимала руль, смотрела перед собой. Лучше готовый гроб, чем на асфальт под кассамы. Не знаю, чем они думали, когда писали свою брошюру.
Ничего не случилось, даже взрыва не донеслось. То есть взрыв-то, наверное, был, но вдали. Примерно там, куда я направлялась. Я сосчитала до двадцати, как велели в брошюре, и поехала дальше, одна на пустой дороге. Кому сюда надо.
Доехала скучно, без происшествий. Возле деревни — красивый сосновый парк, я запарковалась и посидела в машине еще немного. Чего тут бояться? Тишина, пахнет соснами, птицы щебечут. Может, белки живут. Если от страха не передохли.
Вылезла, наконец. Пошла с чемоданом по длинной аллее, смотрела на солнце дышала хвоей. На меня упала иголка, потом другая, а потом посыпались иглы прямо дождем. Где-то сверху мелькнул рыжий хвост. И послышался тоненький голос:
- Привет.
Я отряхнула блузку.
- Привет! А ты там кто?
В сосне повозились, пошебуршали, упала шишка.
- Я Йона. А ты?
- А я Эстер. Ты живешь на сосне?
Сосна затряслась, и оттуда спрыгнула ярко-рыжая девочка лет восьми, в рваной майке и джинсовых шортах.
- Смешная ты, Эстер! Разве человек может жить на сосне?
- Думаю, может, если это сосновый человек.
Девчонка почесала веснушки на щеке.
- Да, я наверное, сосновый человек. А еще я песочный человек, цветочный человек, бассейный человек, костровый человек и колбасный человек. Потому что колбасу люблю. А еще я рыжая!
Она посмотрела на меня с вызовом. Я состроила удивленное лицо.
- Серьезно? Никогда бы не подумала.
Девочка с важностью кивнула.
- Точно. Теперь ты всё обо мне знаешь. Папа говорит, когда знакомишься, нужно рассказывать о себе. Я всё о себе рассказала, теперь ты!
Не люблю всё рассказывать. Вообще не люблю рассказывать о себе. Наверное, я усталый человек.
- Я не рыжая, но тоже люблю колбасу. Приехала сюда преподавать. Проводишь меня в деревню?
Мы немножко поспорили, кто понесет чемодан (Йона хотела проверить, правда ли он тяжелый), в итоге я с чемоданом пошла по аллее, а Йона скакала вокруг.
- Тут сейчас солдаты живут! Русские! Много! Эстер, а коса у тебя настоящая? Ночами шумят! Папа им запретил! А они все равно!
- Настоящая. Бедный папа. Он здесь работает, да?
Йона на секунду остановилась.
- Папа не бедный, папа - главный! Он здесь командует всем! И все его слушаются. Ой, вон он идет!
Тут сосновый человек исчез со скоростью белки. Только сухие иглы прошуршали.
- Йона! Быстро домой! Опять гулять вместо школы? Я же тебе запретил!
Навстречу нам быстро шел немолодой рыжебородый мужчина. Поравнялся со мной и сказал:
- Шалом.
Одновременно с этим размеренно загудел женский голос:
- Красный цвет… красный цвет… красный цвет…
От страха я застыла на месте. Рыжебородый поставил руки рупором и протрубил так, что посыпались шишки:
- Йона! Азака!!!
Рядом с ним мгновенно материализовалась послушная девочка, руки в карманах, в зубах травинка. Он толкнул нас обеих под прикрытие толстого дерева и загородил собой. Раздался отдаленный взрыв, у меня резко заболела голова. От мужчины пахло стиркой и немного потом. После второго взрыва сосна лениво качнула веткой.
- Ты что, никогда не стриглась? - Йона вывернулась из-под его руки и дотянулась до моих волос. - Папа, я тоже хочу такую косу! Это Эстер, она приехала преподавать!
Папа ловко втянул ее обратно.
- Добро пожаловать, Эстер! Меня зовут Натан, я заведующий хозяйством. Сейчас проводим тебя в администрацию. Только нужно сосчитать до двадцати, верно, Йона?
Та замяла девять и десять, восемнадцать заменила на девятнадцать и энергично вырвалась.
- Двадцать, двадцать, отбой! Пора идти!
Хорошо быть бездумной белкой. Натан взял мой чемодан и пошел по аллее, перед ним вприпрыжку бежала Йона, а я тащилась сзади и думала, где достать лекарство от головы. А лучше яду.

* * *
Папа, я тут вспомнила - один раз мы на улице повидались. Вы шли с Эйтаном, ты погладил меня по волосам и спросил, как дела с гимнастикой, а я ответила, что хорошо. За два месяца до того я сломала локоть и уже было ясно, что больше не смогу выступать. Ты сказал: «Умница, занимайся! И косу не отрезай, тебе не пойдет». Я кивнула, как кукла, Эйтан тебя потянул, и вы ушли.

Ты всегда говорил, что страх — признак глупости. Я была умницей, занималась, прыгала без страховки, подвижность локтя полностью не вернулась, из спорта пришлось уйти. Потом я еще танцевала. А год назад упала на ту же руку, перелом со смещением, осложнения, короче, сейчас я отличница в аспирантуре. Мама считает, это благодаря тому, что я осталась с ней. Ну, не знаю. Мне кажется, любой человек как-то устроен сам по себе. Я устроена как отличница, а Эйтан — как герой. Ты устроен как ты, а мама как мама, и дело между вами было совсем не в том, что ты за гроши работал кладовщиком, а она была всем недовольна. Она и после развода не стала довольной, а ты так и остался кладовщиком. Люди редко меняются, да?

Когда в первый раз была сирена, я думала, прямо на месте умру. Но не умерла, и вообще никто не умер, просто где-то рвануло, и все затихло. Смешно.

Здесь есть завхоз, Натан, у него ярко-рыжая борода. Из-за этого кажется, что он вот-вот рассмеется. Но Натан не смеется, он, наоборот, со всеми ругается. С солдатами спорит, дочку воспитывает, они не слушаются, он звереет, а мне его жалко. Наверное, из-за того, что рыжий. Его наверняка дразнили в школе. Мне кажется, он чем-то похож на тебя. Помнишь, ты рассказывал, как тебя в школе дразнили «помпон»? Хорошо, что ты потом похудел. Интересно, а Эйтан похудел? У меня перед армией был недовес (пушечное мясо в упаковке меньше сорока килограммов в армию не берут), и я, когда ходила в военкомат, заранее сунула в лифчик пару камней. Жаль, что так мало проблем решается таким простым путем.
Эстер (философ)

* * *
Сначала мне показалось, они дерутся. Здоровенные парни наскакивали друг на друга, размахивали руками, кричали, кто-то картинно падал. Но это была разминка, гимнастика для самцов. Один снял форменную рубашку и делал мостик, демонстрируя мышцы, другой пытался ходить колесом. Худой «Голани» спал на траве, раскинув руки.
- Пора, ребята. Девять утра.
У меня не очень громкий голос. Рядом со спящим валялась винтовка. Может, выстрелить в воздух?
- Эстер, ты умеешь делать мостик? - здесь же крутилась Йона.
Когда я напрягаюсь, у меня начинает побаливать локоть.
- Люди! Урок!
Йона меня поддержала:
- Люди! Мостик!
Тут над моей головой раздался зычный голос:
- Красный цвет! Красный цвет! Красный цвет! - к нам повернулось несколько голов. - Придурки, тихо! Учительница пришла!
Посреди лужайки стоял крупный чернокожий солдат и вопил с заметным русским акцентом.
- Санек, достал валяться! Костик, сопри у него винтовку. Руська, Игорь, ребята, хватит! Учительница ждет.
Солдаты тянулись, но очень неспешно. Чернокожий развернулся ко мне:
- Шалом, я Максим. Это вы научите нас выживать в гражданских джунглях?
- Попытаюсь, - я натянуто улыбнулась. Локоть заныл сильней.
- И я хочу в джунгли, - вмешалась Йона.
А я хочу таблетку, всех убить и чтобы не было войны.
«Красный цвет, красный цвет, красный цвет», - сказало небо. Сердце мгновенно вскочило в горло.
- О, - сказала я. - Отлично. Какие правила безопасности, солдаты? При объявлении тревоги немедленно под крышу. А ну пошли.

* * *
Начинаешь работать, и сразу легче. В детстве так было: тренируешься, не получается, тут болит, там болит, нервы, слезы, крики. А на ковер выходишь, и как не было ничего. Только тело, внимание и тишина. В конце еще и аплодисменты. Будто целую жизнь прожила.

Солдаты — сплошные герои. В стране по четыре года, год ульпана и три в боевых частях. На лекции по экономике спорят, на рассказе о банковской системе возражают, про безопасность с ними лучше не говорить. Вчера наскакивали на Натана — почему он им запрещает хватать винтовки во время тревоги.
- Я же снайпер, я лучший в роте! - кипятился сутулый Илья, некрасивый, но с каким-то носатым обаянием. - Я тебе того стрелка снесу быстрее, чем досюда кассам долетит!
- Прекрасно, - кивал Натан. - Снесешь. Через всю деревню. У меня как раз сто детей с Украины приехали на лечение. Сразу вылечим всех.
Натан мне признался, что лучшие снайперы роты — его главная головная боль. Насчет головной боли это он точно попал. Днем я ходила в аптеку за таблетками от мигрени, сказала, что приехала из Иерусалима, преподавать. Флегматичный аптекарь порекомендовал психиатра. Кажется, психиатр нам тут всем бы не помешал.
Самый уравновешенный на курсе — тот чернокожий Максим. Он не опаздывает, не ленится, уроков не просыпает, еще и строит других. Командир подразделения, «Голани». Приехал, сказал, из Самары. Я стеснялась его расспрашивать, он сам на занятии рассказал.

- Дед всю войну прослужил в разведке, он тоже снайпер, до старости белок стрелял. Один раз зимой, дед уже еле ходил, у них в поселке парни повадились свастики рисовать. На снегу. Ну как рисовать, - он усмехнулся, - этим самым, желтым. Дед один раз сказал при всех — ребята, кончайте. Другой раз сказал. А на третий дождался парней за домами, вынул вальтер и начал по ним стрелять. Один упал, другие сбежали. А дед ушел.

Такого я как-то не ожидала.
- Его посадили в тюрьму?
Максим качнул головой.
- Он не убил никого. Тот, который упал от страха, говорили, штаны намочил. Ночью к деду пришли вшестером, он на крыльцо, ему говорят — Максимыч, сука. А он отвечает — я коммунист, фашистов гонял и буду гонять. А вы предатели. Развернулся, сплюнул и хлопнул дверью. Эти дураки только потом сообразили, что он нарочно мимо стрелял.
Артем, сержант из разведки, сказал печально:
- Трудно быть негром…
Все заржали. Максим ответил спокойно:
- Нет, он как раз был еврей. А мама, дочка его, после школы в Самару уехала, на врача поступать. И с нею учились студенты из Конго, в том числе мой отец, - он помолчал и добавил, - только я так и не знаю, который из них.
Здорово. Я своего хотя бы знаю.
- Максим. Послушай. Когда будешь проходить интервью на работу, вот эта история с дедом…
Сверкнули белые зубы на черной коже.
- Эстер, не волнуйтесь. На интервью я скажу, что с детства люблю мацу.
Кто-то из задних рядов подсказал:
- И снег.

* * *
Знаешь, папа, эти русские думают, у нас тут Африка, и мы не видели ни черта. Дураки. Тогда, в девяносто втором, снег в Иерусалиме шел неделю подряд. Ты позвал нас с Эйтаном гулять, мама боялась простуды и не отпустила, но вечером она прилегла отдохнуть, и мы сбежали. Ты сказал, что мама спит как боевой солдат: взрывом не разбудить.

Все дороги заледенели, автобусы встали, город белый, мы плелись по проезжей части. Мне в кроссовки набился снег, зубы стали стучать, и ты заставил меня отхлебнуть из армейской фляжки. Там была водка, жуткая гадость, но я согрелась. Вы с Эйтаном тоже хлебнули, ты упал в снег и показал нам, как делают «снежного ангела» (очень мокро), потом мы втроем слепили бабу. Я слепила ей круглую грудь, а Эйтан приделал торчащую письку. В другое время я бы страшно стеснялась, но на улицах не было никого. Уже стемнело, все нормальные люди давно разошлись, а мы пили по очереди из фляжки и орали «Народ Израиля жив».
А потом ты учил Эйтана писать на снегу. Так что я знаю тот способ, о каком говорил Максим. Вы писали «Эйтан» и «папа». Я завидовала так, что у меня пошла носом кровь, салфеток у нас с собой не было и я этой красной кровью написала на белом «дураки». Мы так гоготали, что Эйтан описался, а нос мне пришлось вытирать рукавом.

Мама с ума сходила, куда мы делись. А мы явились - мокрые, с запахом водки, я в крови, Эйтан с описанными штанами и ты, по дороге допивший фляжку. Вы с ней орали так, что соседи стучали в стену. После этого ты и ушел. Развернулся, сплюнул и хлопнул дверью.
Я вот сейчас подумала, куда ты делся тогда? Автобусы не ходили, дороги закрыты. Пошел по снегу пешком до базы, к себе на склад?
Мама заставила нас с Эйтаном стирать одежду в тазу. У меня вода стала бурой, а у него — желтой. Когда вы нас потом спросили, кто с кем из вас хочет жить, Эйтан сказал, что с тобой, и мама сказала «предатель». Тогда я сказала, что с ней.
Я учу солдат, что при написании резюме нужно писать правду и только правду. Только не всю.

Не переживай по поводу той истории с мамой. Она же тоже переживала.
Эстер, пацифист

* * *
Мы с Йоной играли в змейки-лесенки и обсуждали моду на рваные джинсы. Мне такие не нравятся, а Йоне наоборот. Натан уехал до ночи по каким-то армейским делам и попросил за ней присмотреть.
- Если ночью будет тревога…
- Она испугается и заплачет?
- Если бы, - он вздохнул. - Рванет на улицу. Любоваться.
При мне тревога ночью была только одна. Считается, это не очень опасно: спи спокойно, крыша прикроет. Но меня охватил дикий ужас: невозможно лежать и ждать, когда в тебя попадут.
Я залезла под одеяло и раз за разом считала до двадцати. Сводило живот, надо было пойти в туалет, но я не могла. С утра солдаты спросили — как прошла ночь? Сказала, что ничего не слышала. С тех пор они говорят, что я сплю, как боевой солдат.
- Эстер, пожалуйста-пожалуйста, можно я тебя причешу?
Да ради бога. Йона стащила с меня резинку и собрала волосы в какой-то сложный узел. Притащила зеркало:
- Хорошо у меня получилось?
Мне хотелось, чтобы она переночевала здесь на второй кровати, но она ускакала к себе. А я заснула.

Видимо, крепко — не слышала «красного цвета». Зато услышала бум. Мать твою. И еще один.
Лучше не шевелиться, лучше не шевелиться, лучше не шевелиться. Не дышать. Одеяло на голову, ноги поджать, может, меня не заметят.
Ммать. А Йона?
Какого черта я обещала Натану. Какого черта он меня попросил. Как-то же они выкручивались до сих пор.
Раздался третий бум, довольно близко. Йона эта вечно шастает по кустам. Убегает, не слушается, лезет, куда не просят. Как я буду ее защищать? Привяжу к сосне? Заслоню собой?
Бум. За все время в Сдероте убито шесть человек. Я заткнула уши. Что я почувствую, если Йона станет седьмой?
Ничего не почувствую. Меня застрелит Натан.

Прямо под одеялом я натянула брюки, кое-как застегнула кофту и вылезла, пригибаясь. Свет не включила. Нигде не нашла резинку, чертова Йона с ее прической, на одну ногу надела кроссовок, на другую ботинок и на цыпочках вышла наружу. Любоваться.

На лужайке царил фестиваль. Солдаты толпились с фонариками, кричали, смеялись, кто-то принес гитару, и все на что-то смотрели. Йона была, конечно, с ними. Увидала меня, замахала руками:
- Эстер, иди к нам! Совсем не страшно!
Рядом с ними, и правда, было не так уж страшно. Кто-то посторонился, дал мне пройти, я смешалась с солдатами и обомлела. На лужайке лежал белый снег.
Честное слово. В Сдероте, в мае. На кустах, на траве, вся зелень покрылась белым. Будто во сне. И Йона визжит:
- Снег! Настоящий! Еще, еще!
Что-то треснуло, снега стало больше. Артем поднял Йону на плечи, и они запели «Народ Израиля жив». Дураки…

Кто-то тронул меня за локоть. В тени стоял Максим с бутылкой пива.
- Мы летом в Газе так развлекались. Два месяца военного положения, вся пехота без отпусков. Вот и бесились. Красиво, правда?
Донесся еще один взрыв, и он протянул мне бутылку.
- Жарит, однако. Так-то обычно тише. Вам можно?
Какого черта. Взяла бутылку и отхлебнула. Поляна, покрытая белым, стала совсем нереальной. Может, я не проснулась? От пива в глазах заплясали снежинки.
Я встала на руки и прошлась колесом по снегу. Сделала сальто, потом второе. Могу, однако. Снег оказался сухим и немного пыльным. Я приземлилась, вскинула руки и упала на спину, получился снежный ангел. Что-то рвануло, сверху упала шишка. Солдаты зааплодировали.
- Класс! - восхитился фактурный Саня.
- Вот это да! - заливалась Йона. - Меня научишь?
Делать сальто со сломанным локтем? Боюсь, что нет.
- Эстер, - крикнула Йона, - если сейчас сюда упадет кассам, мы не загоримся! Знаешь, почему?
Все вокруг засмеялись.
- Потому что вот это, - Йона обвела рукой побелевшую траву, - огнетушитель! Особый такой порошок!
- Красиво вам с этой прической, - сказал Артем за моей спиной.
Я схватилась за голову. Волосы все в порошке, спутались, в жизни теперь не расчешешь! Плевать, отстригу. Что, Йона сказала, это за порошок?
- Кибенемат!!! Вы тут охренели? Совсем идиоты? Кто разрешил вам трогать огнетушитель?

На краю лужайки, весь белый, стоял Натан.

* * *
Утром я проспала будильник, впервые в жизни.
Глаза щипало, по одежде будто проехал танк. Гладить времени не было, волосы не расчесались, резинка так и пропала, я скрутила хвост жгутом и заколола ручкой. На душе было странно. Хотя, по идее, должно быть стыдно. Да пошли они все.

Господи, как он вчера орал. Орал на солдат — дебилов, которые из армии вылетят прямо в тюрьму и которых возьмут на работу только кладовщиками, хотя после его рапорта даже кладовщиками не возьмут. Орал на меня, преподавателя, который обязан следить за порядком, а не сам участвовать в балагане. Орал на Йону, пускай катится к матери в Сдерот, с него довольно.
Мы молчали, как упрямые дети. Ветер разносил наш снег по кустам. Йона сумрачно плакала. Охрипнув, Натан пообещал, что мы еще пожалеем, и подвел итоги:
- Йона, домой!
Подвывая, Йона побежала через лужайку. Натан развернулся, не дожидаясь. Она в три прыжка его догнала и вдруг подпрыгнула и повисла на нем, обхватив за шею руками и прижавшись к спине. Он задергался, пытаясь стряхнуть её вниз, но не вышло. Так они и ушли - высокий сердитый дядька с рыжей девочкой на спине.
- Вот паршивка, - сказал Максим.
Что да, то да.

- Эстер, а сегодня тебя причесать?
Паршивка с заплаканными глазами просочилась в закрытую дверь. Я почесала голову под волосами. Везде порошок.
- Потом обсудим. Чего там творится?
- Плохо творится. Солдаты письмо написали, что они просят прощенья, собрали деньги. А папа их выгнал. И снова кричал. Что никаких денег ему не надо, надо пять огнетушителей, которых больше нету на базе Южного Округа, потому что военное положение. А у боевых солдат мозгов как у восьмилетней девчонки, и чтобы все катились отсюда к черту. Эстер, у тебя случайно есть огнетушитель? А лучше пять.

Огнетушителя у меня случайно не было. Огнетушитель случайно был не у меня… Как там сказал Максим? Летом два месяца военного положения? Точно, тогда выходили из Газы. А я лежала в больнице со вторым переломом локтя.
Мне делали операцию, понадобилась кровь для переливания. Я была без сознания и не помню, мама сказала, сдавать приехал Ицик, двоюродный брат, он удачно в отпуске был. Но Ицик тоже служил в пехоте в Газе! А вся пехота без отпусков!
Кровь сдали быстро, операцию задерживать не пришлось. Папа хвалился когда-то, «отрицательный резус, мое наследство, на стороне не найти». У мамы резус положительный. И про Ицика она рассказала как-то вскользь...

Потому что это папа тогда приезжал. Потому что у неё был его телефон.

Да почему же «был». Есть...
Блядь. Четырнадцать лет она запрещала мне даже думать. Клялась, у нее и концов не осталось. Я не искала, я же предатель. А сама она, значит, сидела с его телефоном? Звонила, жаловалась? Просила?
И он — согласился.

- Йона, паршивка, куда ты дела мою резинку?
- Ой. Она дома, я ее на руку надевала!
- Вот сбегай домой, пожалуйста, и принеси. Давай, давай.
Хотя бы на пять минут станет тихо.
«Красный цвет, красный цвет, красный цвет», - донеслось из окон.

Здравствуй, папа. Мне срочно нужен огнетушитель. А лучше пять.

* * *
Здравствуй, мама. Я знаю, ты это читаешь, хотя и сердито. Я хотела сказать тебе спасибо.
Папа очень смеялся и дал нам огнетушители для Натана, их на следующий день привез Эйтан каким-то внутренним рейсом, он водитель на папиной базе. Эйтан похудел, но всего на пять килограммов, надо еще на тридцать, а то, говорит, грузовик проседает. Папа стал завскладом. Оба передают тебе привет.
И вот еще что. Я не предатель.
Эстер, красный цвет.
хорош

С яблони упало двадцать человек

Почему никакие дети не могут нормально убрать со стола? Допустим, попили субботний кофе. Где был стол яств, там стал бардак. И что?

Стояло восемь чашек, пять убрали, три скучают. «Я всё убрала!». Тебя что, на пятой чашке настиг кризис веры? Ты усомнилась во всемогуществе Всевышнего, у тебя потемнело в глазах и ты не смогла разглядеть остальные чашки?

Или посудомойка. Посуда не лезет туда сама! А, вы не знали? Наши дети тоже не знают. Сгружают тарелки в раковину: «Я всё убрала». У меня уже выработался рефлекс: как вижу ребенка с тарелкой, на автомате машу руками: «Не туда!!!». Бедные дети кладут еду на тарелку и сразу к посудомойке бегут.

Своих детей у нас двое, но дома обычно четверо, потому что у каждой есть друзья. Все они до сих пор не убиты и не оглохли — то есть, можно сказать, идеальные дети. Неидеальные бы не выжили у нас.

Младшие еще ладно, чего с них потребуешь. От младших требуется, в основном, чтоб дома было тихо. Требования этого они ни хрена не выполняют, поэтому дома ни хрена не тихо. Вечно кто-нибудь играет в прятки на велосипеде в темноте. А включишь свет, все сразу просят есть. Лучше велеть им делать уроки. Они уйдут в свою комнату, закроют дверь и больше ты их не увидишь до выпускных экзаменов.

Но у старших сейчас как раз выпускные экзамены. Поэтому у меня сейчас как раз в голове дырка. Михаль решила, что в жизни ей не светит (университетская математика, усиленная биология, дополнительная химия плюс научный проект), поэтому лучше заняться домашним хозяйством. Сидит с детьми, печет пироги, стирает колготки в посудомойке. Отрастила ноги фотомодели и мозги лауреата нобелевской премии. Жалуется, что из нее ничего не выйдет. Со стола убирала, две чашки помыла, одна осталась. Точно не выйдет.

Таир зато гуляет с культуристами. Подходит к супермену, заросшему шерстью, непринужденно заводит разговор о Шекспире. В супермене немедленно просыпается внутренний мир и отказывается засыпать обратно. Он встречает нашу девочку из школы, носит ей сумку после репетиций, подвозит на автомобиле и взахлеб говорит о литературе, сетуя, что никто с ним до сих пор о ней не говорил. Дальше наша девочка решает, что он ей очень нравится, «но не в этом смысле», супермен уже не может жить как раньше и с тоски начинает делать уроки. Число образованных культуристов растет, девочка ходит и всем рассказывает, какие они интересные, глубокие люди.

Я волнуюсь. Вбиваю ей в голову памятку «как обращаться к незнакомцам»:

- Здравствуйте, вы террорист?
- Нет.
- А может, вы маньяк?
- Вроде тоже нет.
- Рада за вас, а скажите, вы не собираетесь продать меня на органы?
- Девочка, ты с ума сошла, меня не интересуют чужие органы!
- Отлично! Подскажите, как пройти…?

По-моему, прекрасная памятка. Мы вот недавно были на пляже, там двое парней запускали воздушного змея. Мы просто мимо прошли! Через минуту Таир запускала змея вместе с ними. Откуда я знаю, может, они маньяки? Она утверждает, что нет. Один служил в боевых частях, другой в разведке, теперь оба делают степень по биологии. Явно собираются людей на органы продавать…

А змей, между прочим, был очень красивый. Так что это во мне зависть говорит.

Я тут вывела, что жизнь подростка делится на три части: мамочке нравится, мамочке не нравится и мамочка не в курсе. Подростки от этого определения так смеялись, что я их сразу отправила делать уроки.

Сидят сейчас на кухне, вроде учатся. Слушаю условие задачи:
- С яблони... упало… двадцать человек.
И тихий комментарий:
- Это наш класс окончательно созрел.

В окно влетает супермен с букетом и калькулятором. Младшие прибегают на шум и требуют яблок. Кухня завалена книжками, бумажками, огрызками, колготками и телами культуристов. Михаль, перегородив ногами кухню, терзает интернет вопросами по высшей математике. Таир лежит на полу, читает Шекспира и вслух мечтает сжечь министерство образования. С яблони падают двадцать человек.

Меня настигает кризис веры, и я иду убирать со стола последнюю чашку.
спокойный

Первое свидание

По зиме с утра такая тьма, хоть очи коли. В коммунальной кухне вкрутили новую лампочку, а у Каси от резкого света болит голова. Но полы она моет сразу как встанет, пока тишина.

Нельзя лить много воды — разорется хромая Арина. А если отмыть нечисто, будет грозиться товарищеским судом Фектистова из бывшего женотдела. Сама, между прочим, не моет — освободила себя, как старшую по квартире. И Одинцовы не моют, у них сын Колян на мясокомбинате комсорг. С ним не поспоришь, Кася ему по пояс.
- Здорово, мимоза! На «Веселых ребят» пошли сегодня?
О волке речь, а серый навстречь. Сразу потом запахло и луком, поздно все-таки встала. Лапу тянет, поймал за кончик светлой косы.
- Собрание вечером, не могу, - вильнула, дернула косу.
- А завтра?
- А завтра уже не сегодня. Дай пройти.
Вот же туша, еле протиснулась от него. Отжала тряпку, вынесла воду, вытерла руки.
- Гордая, что ли? Студентика хочешь поймать?

А может, и хочет. А может, уже поймала. Вчера познакомились на остановке — длинный, тощий, в белой рубашке под старой шинелью, стоял как дупек и песенку напевал. По-польски! Мурлыкал: «Гдзе ешть та улица, гдзе ешть тен дом? Гдзе ешть та дзивчина, цо кохам йо?». Эту песенку ей пела мама, еще когда вместе жили, до ссылки. Русские тоже поют - где эта улица, где этот дом. Но не так же… Кася подпела, не разжимая губ: «Зналазлем улице, зналазлем дом». Думала, не услышит. Услышал. Не поляк оказался, но тоже хороший, учится в языковом институте. Гришей зовут. Будет сегодня вечером ждать на той остановке. Зойка, внучка хромой Арины, пальто одолжила — широковатое, придется булавок повтыкать. Зойка в теле, с бабкой живет, а Касе с чего бы полнеть. Гриша спросил вчера — мать-то тебя отпустит? Ха. Была бы мать, стали бы Зойки шматы брать.

На шею косынку, косынка от мамы осталась, она на голову надевала, но так сейчас одни активистки носят.
Интересно, цветы подарит? Зойке хлопец принес гвоздички, так потом ругали - увидели возле кино. Если подарит, пускай сам и тащит. Можно будет отговориться, что пристал неизвестно кто.

Колбасы вот никто не подарит. Хорошо бы устроиться на мясокомбинат. Или на хлебозавод. В техникуме талоны дают на обеды, но только с третьего курса, а первокурсникам шиш. И на кухне наново пахнет луком, сытый комсорг надышал. Дьяблы с ними. Ладно, не пропадем.

Кася поставила чайник, достала сахар и распахнула окно в фонарную мерзлоту.

- Товарищи! - ожило радио, будто очнулось от холода. - Первого декабря в шестнадцать часов тридцать минут в городе Ленинграде от руки убийцы, подосланного врагами рабочего класса, погиб секретарь Центрального Комитета товарищ Сергей Миронович Киров.
- Ни хуля себе, - Колян будто враз похудел.
- Товарищи! - грозно продолжил диктор. - В этот страшный час для молодого советского государства…
Вот тебе и цветы.
- Товарищи! Боже мой! - на кухню ворвалась растрепанная Фектистова, будто ею выпустили из рогатки. - Так не бывает! Это же звери! Господи, я не могу поверить…
И зарыдала, уткнувшись в Коляна. Он локтем сдвинул ее с прохода и выпрямился в дверях.
- Катерина, в техникум быстро. Я на работу. А вы… - он повернулся к Фектистовой, - устраивайте срочное собрание жильцов. Вернусь, проверю.

Улица мерзла, но вся бежала. Всех где-то ждали, всех проверят. Кончен день. Кася вдруг развернулась и побежала на ту остановку — сама не зная, зачем. Опоздает — конец, а дотуда неблизко. Мчалась как ненормальная. И еще издали увидала длинного Гришу, бегущего ей навстречу. Без шинели, в той же в белой рубашке. Простудится, франт.
- Киров! - так заорал, что народ перед ним расступился. - Кася! Я вечером не смогу!
В груди закололо, и Кася остановилась. Она пробежала четыре квартала.
- Адрес, - задыхаясь, Гриша протягивал ей карандаш. - Пиши, я найду.
Наверное, девушке не пристало.
- На чем?
Подставил запястье.
- Сюда.
Слюня карандаш, она написала адрес.
- Спасибо! - умчался.
Вот же чудак.

Возле обкома уже приспустили флаги. Кася стянула с шеи косынку, сунула в сумку, ввинтилась в подъехавший тут же автобус. Кирова жалко. Его-то за что? Ехала стоя, зажатая черными лицами. Кто-то плакал. Адрес, черт, написала по-польски. Смыл бы он его побыстрее. Сунула руку в карман и колола там палец булавкой, чтобы не улыбаться.
спокойный

Deo concedente

Когда кончаются силы, первым кончается удовольствие. Как будто уходит солнце. Книги хмурые, фильмы серые, люди лишние. Вести машину вред, ходить ногами бред. Встать, чтобы вымыть чашку — нереально.

Но встаешь. Потому что куда ты денешься, потому что дойти до парковки, потом за руль, потом доехать, открыть, закрыть, шаг, еще шаг, еще два. Когда сильно устал, особенно быстро ходишь: чтобы быстрее закончить идти.

Это еще не называется «нет сил». Это только пасмурно. Но идешь же? Иду.

Следующей кончается мотивация. Исчезает последнее чувство: чувство долга. Вроде срочно, вроде важно, вроде нужно… А, черт. Хочешь? Не хочу. Можешь? Не могу. Интересно? Нет. Но пойдешь? Пойду. Иду.

Но даже это еще не называется… Ладно. Во всяком случае, ты пока встаешь.

Дальше сдается тело.
Ты ему: встань!
А оно тебе ничего.
Ты ему: я кому сказало?
А оно тебе ничего.
Ты ему: тучняк, опоздаем!
А оно тебе ничего.
Обратная связь как в синагоге - что хочешь, то и представляй. Может, оно ушло в астрал.

Или вообще заболевает. Таскаешь его по врачам, уговариваешь не капризничать, не хамить, сдавать анализы, проходить проверки — все ради того, чтобы ему, то есть тебе, потом сказали:
- Той фигни, про которую лучше не думать, мы не нашли. И другой, второй, тоже. Но, если продолжать переутомляться, то в следующий раз…
Ужас, конечно. Но ведь не ужас-ужас-ужас. Идешь? Иду.

Идешь. Ложишься. Лежишь. Смотришь в потолок, лежишь, ни о чем не думаешь, лежишь, плевать, спишь, не спишь, лежишь. Можешь встать? Может, и можешь. Все равно не встаешь.

Нет сил — это когда тебе все равно, есть у тебя силы или нет.

Лежишь, играешь в бревно. Дышишь. Некоторые, между прочим, уже не дышат. Вот у них, действительно, совсем нет больше сил.

Темнота. Темнота. Темнота. Самая главная темнота — когда не видно даже темноты.

А потом будто муравьи начинают ползать. Ой, мысль пробежала, щекотно! Ух ты, еще одна! Надо же, хочется кофе. А может, какао? Опа, уже и разница есть.

Поднимает голову чувство долга. Кажется, мы тут поперек дороги легли. А вот это что было, река? Она кому-то нужна?

Река, трава, душа, голова. Голову вымыть, какао выпить, надеть одежду, одеть надежду, и музыку сразу какую-нибудь. А вон ребенок симпатичный побежал… Ёлки, это же мой!

И нарастает, нарастает. Хочется, можется, кажется — а может, уже не кажется? Книгу, фильм, человека, нравится, сбудется, сложится, давай, давай, давай!
Пошли, побежали, полетели.

А тело тебе: погоди, не беги, отдохни, вспомни, в прошлый раз ведь уже…
А ты ему: Deo concedente!
А Deo тебе: дура!
А ты ему ничего.
А на небе солнце.
спокойный

День знаний

Вот говорят — против природы не попрешь. Это, конечно, правда. Только ведь природа — это не то, как устроены все. Природа — это то, как устроен каждый.

* * *

По будильнику Дуся сразу плохая мать. С семи до половины восьмого, максимум до без четверти восемь. После этого пятнадцать минут жирная корова, переходящая в бабу за рулем, а потом в безответственного менеджера до обеда. Там снова жирная корова минут на сорок, в перерыве — курящая женщина (позор семьи) и опоздавшая пациентка зубного, ей же хуже. Дальше она хамоватая подчиненная до конца рабочего дня. Потом приходит время побыть бестолковой покупательницей — и бегом домой, к роли домохозяйки-лузера.

Дома Дуся снова плохая мать и, вперемешку, негодная жена. Звонит телефон, и вот она уже бесчувственная дочь. Ненадолго, всего на час. Затем купание и укладка (плохая мать), семейный ужин (домохозяйка-лузер) и какой-нибудь сериал (тупая дура). Теперь в постель, побыть стареющим бревном, и можно спать.

В соседней комнате засыпает дочка - волшебный цветочек, прекрасная птичка, нежная фея. Мечтает под одеялом: «Вырасту, стану такой как мама».

* * *
Или вот, допустим, инопланетяне. Гигантские зеленые динозавры. Нет, лучше разноцветные скопления плазмы в мю-поле, что-то совершенно нечеловеческое. Сами дышат жидким азотом, но в рамках исследовательской программы устроили нечто вроде зоопарка. Создали подходящую атмосферу, развили микроклимат. Там у них жители с разных планет, и люди тоже есть. Немного. Двое.

Один из них — это выпускник центральной восьмилетки города Копытинска (на вопрос о номере школы отвечает «красная»), хмурый, без определенных занятий, любит водку, телевизор и караоке. А второй — это вы.

Остальные в зоопарке с других планет, и не то что не у всех есть членораздельная речь, а далеко не все определяются мозгом как одушевленные. Летающий газообразный зонтик, например. Или вот, в углу. Если его тронуть палочкой, оно бьется слабым током. Сложно сказать, это призыв к диалогу или что.

Вы с копытинским следопытом держитесь друг к другу поближе, но оба, скажем так, разочарованы. Ну потому что надо же, из всех на свете людей… В общем, понятно. Вы для него тоже не подарок, не думайте. Ему бы лучше кого-нибудь из своих. Вам тоже, да.

И тут приносят еду. Выглядит как гормонально озабоченный слизень, но пахнет приятно. Даже если вы собираетесь делать ноги из этого рая (куда? там мю-поле вокруг), имеет смысл поесть. К еде приносят что-то длинное и плоское — видимо, читали про ложки, но идею поняли не до конца.

А рядом с нечеловеческой едой и странными предметами, сваленными прямо на то, что у нас назвали бы полом, неожиданно кладут зубочистки. Нормальные человеческие зубочистки, тонкие заостренные палочки правильного размера.

Вы двое смотрите на эти зубочистки, совсем как дома, где они вечно падали и рассыпались, приходилось собирать и выбрасывать, они же с пола теперь, а тут так и лежат на полу. Осторожно берете одну, крутите в пальцах, подносите к носу, а она пахнет деревом. И сосед ваш по нарам этим инопланетным, остекленевший копытинский мальчик, тоже берет и нюхает — и вы знаете, что и ему они пахнут деревом, и что запах этот он помнит по дедовой даче. И вот вы сидите, как два идиота, как две обезьяны, да вы и есть теперь обезьяны, сидите в клетке, едите с пола, вертите в руках зубочистки и плачете хором, вытирая руками слезы.

А хозяева института, разноцветные скопления плазмы, сигналят друг другу мю-полем: «Слушай, а как мы будем их различать?».

* * *
Если поставить рядом Льва Толстого, Джона Смита и Фрола Петрова по прозвищу «Дуб», сразу станет заметно, что Фрол из них самый высокий. Толстой — самый седой и длинноволосый, что же касается Смита, то он терпеть не может малину. Правда, это заметно не сразу, к тому же он уже умер. Толстой тоже умер, но он бессмертен. Инопланетяне поймали Дусю, а потом отпустили обратно, невозможно, иди отсюда. Мю-поле, оказывается, отлично впитывает эмоции. Так вот, оно порвалось.

И Дуся бежит по полю — легкая как летающий зонтик, свежая как малина и седая, как Лев Толстой. Это она забыла те зубочистки. Бежит и шепчет себе под нос: черт с ними, черт с ними, черт с ними.
козырной

Добра и зла

Я узнала: не существует ада
для тех, кто ложится спать, не помыв посуду.
Те, кто курит,
необязательно рано умрут от рака легких.
Далеко не все,
кто плохо учился в школе,
станут кассиршами в винно-водочном магазине.
А еще
можно подглядывать в карты соседа,
если он не видит.

Я узнала: не существует рая
для тех, кто кормит грудью детей до года.
Не опаздывать в школу еще не значит
стать в итоге умным или счастливым.
Грубость, вежливость или задумчивость -
не дорога в вечность, а просто такие свойства.
А еще
недостаточно знать наизусть всего Пастернака,
чтобы счастливо выйти замуж.

Я узнала: не существует рая
для тех, кто ложится спать, не помыв посуду.
Я узнала: не существует ада
для тех, кто кормит грудью детей до года.
Существует только моя соседка Оксана,
курящая и кормящая.
Вежливая, смешливая, не моющая посуду,
медалистка, отличница, мать-одиночка,
страстная поклонница Пастернака.

Я встречаю ее в винно-водочном магазине,
где она, сутулясь, сидит на кассе
и учит английский.
Всегда здоровается, всегда улыбается,
помнит имя моей собаки,
предлагает таблетки от кашля,
позавчера обсчитала меня на полтинник
и пожелала хорошего вечера.

У прилавка играет ее старший сын Мстислав
по кличке ребенок, по фамилии не с кем оставить,
по характеру стоик, по призванию террорист,
по зодиаку — лев.
Он играет на виолончели
и низкие звуки
долетают до неба, близкого в это время
всем посетителям
винно-водочного магазина.
me

22.03.2017

Митоз, мейоз, невроз, психоз. Вот и все достижения человечества.
На долю женщин еще приходится токсикоз. Теперь точно все.

Нельзя сказать, что мы живем небогато. И даже нельзя сказать, что мы живем однообразно. Мы просто живем непрерывно. Иногда это капельку утомляет. Во-первых, пленка крутится, а тебе, может, нужно в туалет отойти. Во-вторых, временами хочется выспаться. В-третьих, если бы можно было, например, пару лет в середине жизни провести где-нибудь в двадцать девятом веке… Некоторой части человечества не помешало бы в воспитательных целях смотаться в двадцать девятый век. Может, там уже и нет никакого человечества. И тишина. Впрочем, если все подряд начнут мотаться, тут-то человечество там и найдется.

А что. В юности, скажем, лучше жить в те времена, когда разрешены дуэли. Весело, живо, никакой политкорректности, плюс естественный отбор. Образование получать вместе с Пушкиным. Гуманитарное, естественно. Испить, так сказать, из первоисточника. Техническое — в том самом двадцать девятом веке. Они наверняка уже поняли, к примеру, как обуздать фейсбук. А вот стареть имеет смысл в одном из доисторических племен, где еще уважали старость. Хотя старостью тогда были лет тридцать-сорок. Я бы уже не дожила.

В общем, при полной свободе передвижения под угрозу ставится безопасность. Решил поучиться музыке у Моцарта — по ошибке попал к Сальери. Полетел в тропики, наткнулся на Маугли. Захотелось в матриархат — очутился в каменном веке. Мама меня тут спрашивает:

- Тебе что на день рождения подарить?
Я ей отвечаю:
- Необитаемый остров.
Она сразу тревожиться начинает:
- Не надо, - говорит, - необитаемый остров! Там каннибалы!

Вот это я называю - оптимизм. Сразу предположить, что даже на краю света твоего ребенка кто-то немедленно захочет.

Хотя послушайте. Я тут прочитала, что доказана недостижимость абсолютного нуля. По-моему, это счастье. Больше никакой Маугли не сможет сказать, что он — абсолютный нуль. Падения легче, события проще, тяжести выносимей, трагедии мельче. Хватаешься за лиану, висишь и качаешься. Внизу прозябает абсолютный нуль. Бе-бе-бе.

Мне нравится слово «недостижимость»: сразу чувствуешь ценность недостижимого. Расслабься, делай свои дела, бейся головой об стену, работай ей еще как-нибудь. У тебя все равно не выйдет… в смысле, ты в любом случае лучше. Чем этот, который недостижим.

А он, подо льдом и снегом, сияющий, бесподобный, единственный в мире. Абсолютная вершина недостижимости. Выше некуда. Ниже тоже. Вот это я называю — равновесие.

Не надо на необитаемый остров. У нас и здесь все есть: лианы, стены, голова, оптимизм и недостижимость. Каннибалы тоже, если надо. Моцарт дожил… в каком-то смысле. И даже, в каком-то смысле, есть абсолютный нуль. Вот это я называю — не зря родились.
me

And more settings

Из ЖЖ я, похоже, уйду последней. Или не уйду совсем - выкладывать тексты с моей частотой можно где угодно. Если вы задаетесь вопросом "остался ли кто-нибудь в ЖЖ" - да, я тут осталась. Если вы спрашиваете себя "читает ли меня здесь кто-нибудь" - да, я вас читаю. Молча. Разговариваю я на работе - и, в связи с этим, больше по возможности нигде. Возможностей мало. Например интернет.

Но так как медведь-то остался на полюсе, а вот земная ось немножко подвинулась, я завела Фейсбук. Есть люди, у которых процессы занимают время. Зовут меня там так же, как везде, Victoria Reicher. Многим удобней там читать, а суть ровно та же: просто буду дублировать то, что выкладываю здесь, еще и туда.

Не знаю, как оно пойдет - я, конечно, могу издать мемуары "Пятнадцать лет без лж-ката", но плохо разбираюсь в сетевых нюансах. Пока что меня заблокировали при заполнении профиля, написав, что я печатаю быстрее, чем живой человек, следовательно - я робот. Как не стыдно.

Печатаю я, действительно, быстрее, чем живой человек (в подходящем настроении могу озвучивать пулемет), но это чисто технический момент. В остальном мы, роботы, совсем как люди. Спросите Фейсбук.
спокойный

Сентябрь. Мы пережили лето

Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Ангелина Евгеньевна приближается к супермаркету.
В одной руке у нее кошелка, в другой тележка, 
В третьей сумка на колёсиках по имени Дарья.
Подмышкой авоська и кошелек.

Толик просит курочку, Борик - курточку,
Наташа - яблок, сыра и сельдерея.
Степан Антонович ест только постное, Маргарита Васильевна любит копченое,
Вася жует что дали, главное - много,
Мама четвертый год не встает с постели.

Ангелина Евгеньевна бросается в очередь. 
У нее давление двести сорок на восемьдесят.
У нее приливы, нервы и недержание. Наташа хочет новые сапоги,
А еще собаку. Собаку еще куда же!
С ней надо гулять, а кто это будет делать.

Во дворе уже месяц стройка, в природе осень. 
Ангелина Евгеньевна отоваривается в молочном отделе.
Новые сапоги стоят столько же, сколько осень,
Стройка, собака, куртка и курица, вместе взятые.
Гомеопат запретил курить. А она никогда не курила.

В этот момент появляется добрая фея.
Машет палочкой и говорит приветливо:
- Ангелина Евгеньевна, какое твое желание? Загадай любое, я все исполню немедленно.
Нет, она говорит не так. Она говорит:
- Гелечка! Ты моя быстрая ласточка, любимая девочка. Я куплю тебе воздушный шарик и кофточку, мы поедем кататься на карусели.
И улыбается, как в шестьдесят девятом году.

Ангелина Евгеньевна садится на пол супермаркета,
Трясет косичками, отчаянно брызжет слезами 
И кричит: 
- Купи мне куклу в зеленой шляпе! Куклу за восемь рублей и пятнадцать копеек!
Добрая фея склоняется в белом халате. Укол, корвалол, попейте водички, адрес?
Ангелина Евгеньевна забыла адрес. Улица Кирова, а помимо? Город какой?

А город - тот самый, все очень просто. Он стоит за дверью, в него не стоит очередь. 
Ангелина Евгеньевна выдыхает. Встает, благодарит окружающих, глотает лекарство, выходит из магазина.
Несет кошелку, авоську, куртку, катит Дарью. В Дарье курица, сыр, сметана, сельдерей, сапоги, селедка.
Отдельно в коробке - кукла в зеленой шляпе.
Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Но она летает.