Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

спокойный

Непервое сентября

Первое сентября в Израиле в этом году оказалось вторым. В школу от нашего коллектива отправился гордый Роман в виде прилежной второклассницы и лохматая Муся-выпускница, в виде «нет, мама, это нормальная майка». Мы немного поспорили по поводу майки, потом торжественно проводили школьниц, Дима уехал на работу, я вернулась досыпать.

Через час меня разбудила рассылка из секретариата поселения: у нас, пишут, происходит «фактический инцидент». Это означает, что в поселение проник террорист (если инцидент «тренировочный», значит, местный танковый батальон тренирует скорость реакции. А если «оборонный», значит, что-то происходит, а нам не говорят).

Я занервничала. Не люблю, когда рвут ухи… в смысле, когда проникают террористы. Может, он просто пришел, чаю попить, но, может, и не просто? Надрывно завыла сирена, разбудив тех, до кого не добрался первый звонок. Вовремя мы детей сдали в школу.

Следующей рассылкой мне велели запереть двери и окна. Одно окно у нас, считай, не запирается, потому что кошки научились отпирать его снаружи лапой. Я заперла остальные и понадеялась, что террорист окажется глупее кошек.

Дальше в моем телефоне взорвался родительский чат: за десять минут пришло семнадцать сообщений - чего вы думаете делать, и надо ли срочно забирать детей. Я, в общем, тоже задумывалась в эту сторону, хотя и без энтузиазма: в школу хотя бы кошки не ходят через окно.

Школа тут же прислала четыре письма, с убедительной просьбой детей не забирать. Там у них, пишут, лучшее бомбоубежище Южного Округа, к тому же дежурит армия, полиция и подмога из соседнего поселения. Пожалуйста, дорогие родители! Не надо сюда еще и вас…

Между прочим, израильские родители — вполне реальная сила. Много лет назад, еще когда Муся ходила в детский сад, тоже возник «фактический инцидент». Я тогда как раз была возле садика — и, в ту же минуту, как объявили про террориста, увидела, как туда же мчатся человек семь вооруженных мужчин. С разных сторон — часть бросили машины на обочине, часть просто мимо шли по своим делам. И тот, старый, родительский чат посыпался сообщениями: «Ицхак поехал к детям, с оружием», «Давид с пистолетом уже в садике», «Йонатан выехал», «Ави сейчас доедет», «Рон позвонил, что уже там»…

На месте того террориста, я бы не стала нападать на детский садик. В Израиле есть гораздо менее защищенные места: военные базы, ядерный реактор, или, допустим, Генштаб. А вот чтобы проникать в наши образовательные учреждения — надо, реально, быть террористом-самоубийцей. Хотя, строго говоря, кому это мешало и когда.

Пока я мысленно листала ностальгический альбом «мой предыдущий теракт с участием ребенка», школа с завидным терпением слала сообщения, чем заняты дети, где находятся, как себя чувствуют и почему их сейчас не надо забирать. Еще чуть-чуть, написала я Диме, и нам начнут присылать портреты детей по одному.

Кстати, как я потом узнала, они провели-таки свой праздник начала учебного года. Объяснили детям, что сирена — сиреной, мы тут все в защищенном пространстве, вон в то окошко видно армию, в это — полицию (Йоси, отнеси им печенья), а мы давайте допоем, пожалуйста, песню «Сентябрь к нам приходит каждый год, а с ним учеба» на мотив старинного псалма «Возрадуйся, народ Израиля, и открой сердце Всевышнему своему».

На мой вопрос Диме, что делать, если террорист полезет в то окно, которое открыто, как наше сердце Всевышнему своему, ответ был «сразу звонить в полицию». Я представила, как буду говорить с полицией, одновременно («уйди, противный!») выталкивая террориста из окна. Вздрогнула, сжала зубы и мужественно заперла окно на карандаш.

- Народ, спокойно, все уже в порядке, - снова ожил родительский чат. Приветливый голос одного из пап объяснил, что террорист проник на нижнюю улицу и начал кидаться камнями, после чего попытался перелезть через забор. Там его встретил хозяин дома, на шум прибежала пара соседей, и террорист был передан в руки закона. Сейчас армия прочешет окрестности, и дадут отбой.

На этом все и кончилось. Ну или еще что-то происходило, а нам не говорят.

Вечером мы традиционно ели шоколадный тортик в честь начала учёбы, а я все пыталась выяснить у Романа, как он пережил такой тяжелый день. Роман с восторгом рассказывал, что они трубили в шофар, ели печенье и играли в прятки, причем все это — в подвале. Я старалась не думать, что бы было, если бы дети просто гуляли по той самой улице. Или шли домой из магазина. Или сидели на качелях. Но нельзя же на целый день запереть их в школе!

Или можно?..

Муся встала из-за стола и солнечно улыбнулась:
- Спасибо, было очень вкусно! Я пошла гулять.
Я открыла рот, потом закрыла, открыла снова и сказала:
- Майку переодень.
хорош

С яблони упало двадцать человек

Почему никакие дети не могут нормально убрать со стола? Допустим, попили субботний кофе. Где был стол яств, там стал бардак. И что?

Стояло восемь чашек, пять убрали, три скучают. «Я всё убрала!». Тебя что, на пятой чашке настиг кризис веры? Ты усомнилась во всемогуществе Всевышнего, у тебя потемнело в глазах и ты не смогла разглядеть остальные чашки?

Или посудомойка. Посуда не лезет туда сама! А, вы не знали? Наши дети тоже не знают. Сгружают тарелки в раковину: «Я всё убрала». У меня уже выработался рефлекс: как вижу ребенка с тарелкой, на автомате машу руками: «Не туда!!!». Бедные дети кладут еду на тарелку и сразу к посудомойке бегут.

Своих детей у нас двое, но дома обычно четверо, потому что у каждой есть друзья. Все они до сих пор не убиты и не оглохли — то есть, можно сказать, идеальные дети. Неидеальные бы не выжили у нас.

Младшие еще ладно, чего с них потребуешь. От младших требуется, в основном, чтоб дома было тихо. Требования этого они ни хрена не выполняют, поэтому дома ни хрена не тихо. Вечно кто-нибудь играет в прятки на велосипеде в темноте. А включишь свет, все сразу просят есть. Лучше велеть им делать уроки. Они уйдут в свою комнату, закроют дверь и больше ты их не увидишь до выпускных экзаменов.

Но у старших сейчас как раз выпускные экзамены. Поэтому у меня сейчас как раз в голове дырка. Михаль решила, что в жизни ей не светит (университетская математика, усиленная биология, дополнительная химия плюс научный проект), поэтому лучше заняться домашним хозяйством. Сидит с детьми, печет пироги, стирает колготки в посудомойке. Отрастила ноги фотомодели и мозги лауреата нобелевской премии. Жалуется, что из нее ничего не выйдет. Со стола убирала, две чашки помыла, одна осталась. Точно не выйдет.

Таир зато гуляет с культуристами. Подходит к супермену, заросшему шерстью, непринужденно заводит разговор о Шекспире. В супермене немедленно просыпается внутренний мир и отказывается засыпать обратно. Он встречает нашу девочку из школы, носит ей сумку после репетиций, подвозит на автомобиле и взахлеб говорит о литературе, сетуя, что никто с ним до сих пор о ней не говорил. Дальше наша девочка решает, что он ей очень нравится, «но не в этом смысле», супермен уже не может жить как раньше и с тоски начинает делать уроки. Число образованных культуристов растет, девочка ходит и всем рассказывает, какие они интересные, глубокие люди.

Я волнуюсь. Вбиваю ей в голову памятку «как обращаться к незнакомцам»:

- Здравствуйте, вы террорист?
- Нет.
- А может, вы маньяк?
- Вроде тоже нет.
- Рада за вас, а скажите, вы не собираетесь продать меня на органы?
- Девочка, ты с ума сошла, меня не интересуют чужие органы!
- Отлично! Подскажите, как пройти…?

По-моему, прекрасная памятка. Мы вот недавно были на пляже, там двое парней запускали воздушного змея. Мы просто мимо прошли! Через минуту Таир запускала змея вместе с ними. Откуда я знаю, может, они маньяки? Она утверждает, что нет. Один служил в боевых частях, другой в разведке, теперь оба делают степень по биологии. Явно собираются людей на органы продавать…

А змей, между прочим, был очень красивый. Так что это во мне зависть говорит.

Я тут вывела, что жизнь подростка делится на три части: мамочке нравится, мамочке не нравится и мамочка не в курсе. Подростки от этого определения так смеялись, что я их сразу отправила делать уроки.

Сидят сейчас на кухне, вроде учатся. Слушаю условие задачи:
- С яблони... упало… двадцать человек.
И тихий комментарий:
- Это наш класс окончательно созрел.

В окно влетает супермен с букетом и калькулятором. Младшие прибегают на шум и требуют яблок. Кухня завалена книжками, бумажками, огрызками, колготками и телами культуристов. Михаль, перегородив ногами кухню, терзает интернет вопросами по высшей математике. Таир лежит на полу, читает Шекспира и вслух мечтает сжечь министерство образования. С яблони падают двадцать человек.

Меня настигает кризис веры, и я иду убирать со стола последнюю чашку.
спокойный

יזכור

Муся вчера пришла из школы печальная. День был плохой, говорит. Подумала и поправилась — не плохой. Тяжелый.

Старшеклассников возили на военное кладбище на гору Герцль, готовить территорию к сегодняшней церемонии. Прибрать на могилах, поставить свечи, повесить флаги. Целый день они там возились - подметали дорожки, мыли могильные камни. В процессе читали, что на них. И кто под ними.
- Ты плакала? - спрашиваю.
Качает головой.
- Только возле одной могилы. Там висели все знаки отличия этого мальчика, все его значки с военной формы. А я их знаю! Два таких есть у Йонатана, еще три - у Яши, а значок-самолетик мне Михаэль подарил. Сказал — это лучший самолет Армии Обороны Израиля. У меня в пенале лежит…

Сидит, ковыряет дырку на джинсах. Глаза почти почернели. И я вдруг понимаю, что вот эти девчонки-свистушки, кудряшки, сережки, веснушки - они-то и провожают таких парней. Рюкзак за спиной, экзамены впереди, самолетик в пенале. Мыли могилы, читали надписи.

- Ты плакала?
- Нет.
спокойный

День знаний

Вот говорят — против природы не попрешь. Это, конечно, правда. Только ведь природа — это не то, как устроены все. Природа — это то, как устроен каждый.

* * *

По будильнику Дуся сразу плохая мать. С семи до половины восьмого, максимум до без четверти восемь. После этого пятнадцать минут жирная корова, переходящая в бабу за рулем, а потом в безответственного менеджера до обеда. Там снова жирная корова минут на сорок, в перерыве — курящая женщина (позор семьи) и опоздавшая пациентка зубного, ей же хуже. Дальше она хамоватая подчиненная до конца рабочего дня. Потом приходит время побыть бестолковой покупательницей — и бегом домой, к роли домохозяйки-лузера.

Дома Дуся снова плохая мать и, вперемешку, негодная жена. Звонит телефон, и вот она уже бесчувственная дочь. Ненадолго, всего на час. Затем купание и укладка (плохая мать), семейный ужин (домохозяйка-лузер) и какой-нибудь сериал (тупая дура). Теперь в постель, побыть стареющим бревном, и можно спать.

В соседней комнате засыпает дочка - волшебный цветочек, прекрасная птичка, нежная фея. Мечтает под одеялом: «Вырасту, стану такой как мама».

* * *
Или вот, допустим, инопланетяне. Гигантские зеленые динозавры. Нет, лучше разноцветные скопления плазмы в мю-поле, что-то совершенно нечеловеческое. Сами дышат жидким азотом, но в рамках исследовательской программы устроили нечто вроде зоопарка. Создали подходящую атмосферу, развили микроклимат. Там у них жители с разных планет, и люди тоже есть. Немного. Двое.

Один из них — это выпускник центральной восьмилетки города Копытинска (на вопрос о номере школы отвечает «красная»), хмурый, без определенных занятий, любит водку, телевизор и караоке. А второй — это вы.

Остальные в зоопарке с других планет, и не то что не у всех есть членораздельная речь, а далеко не все определяются мозгом как одушевленные. Летающий газообразный зонтик, например. Или вот, в углу. Если его тронуть палочкой, оно бьется слабым током. Сложно сказать, это призыв к диалогу или что.

Вы с копытинским следопытом держитесь друг к другу поближе, но оба, скажем так, разочарованы. Ну потому что надо же, из всех на свете людей… В общем, понятно. Вы для него тоже не подарок, не думайте. Ему бы лучше кого-нибудь из своих. Вам тоже, да.

И тут приносят еду. Выглядит как гормонально озабоченный слизень, но пахнет приятно. Даже если вы собираетесь делать ноги из этого рая (куда? там мю-поле вокруг), имеет смысл поесть. К еде приносят что-то длинное и плоское — видимо, читали про ложки, но идею поняли не до конца.

А рядом с нечеловеческой едой и странными предметами, сваленными прямо на то, что у нас назвали бы полом, неожиданно кладут зубочистки. Нормальные человеческие зубочистки, тонкие заостренные палочки правильного размера.

Вы двое смотрите на эти зубочистки, совсем как дома, где они вечно падали и рассыпались, приходилось собирать и выбрасывать, они же с пола теперь, а тут так и лежат на полу. Осторожно берете одну, крутите в пальцах, подносите к носу, а она пахнет деревом. И сосед ваш по нарам этим инопланетным, остекленевший копытинский мальчик, тоже берет и нюхает — и вы знаете, что и ему они пахнут деревом, и что запах этот он помнит по дедовой даче. И вот вы сидите, как два идиота, как две обезьяны, да вы и есть теперь обезьяны, сидите в клетке, едите с пола, вертите в руках зубочистки и плачете хором, вытирая руками слезы.

А хозяева института, разноцветные скопления плазмы, сигналят друг другу мю-полем: «Слушай, а как мы будем их различать?».

* * *
Если поставить рядом Льва Толстого, Джона Смита и Фрола Петрова по прозвищу «Дуб», сразу станет заметно, что Фрол из них самый высокий. Толстой — самый седой и длинноволосый, что же касается Смита, то он терпеть не может малину. Правда, это заметно не сразу, к тому же он уже умер. Толстой тоже умер, но он бессмертен. Инопланетяне поймали Дусю, а потом отпустили обратно, невозможно, иди отсюда. Мю-поле, оказывается, отлично впитывает эмоции. Так вот, оно порвалось.

И Дуся бежит по полю — легкая как летающий зонтик, свежая как малина и седая, как Лев Толстой. Это она забыла те зубочистки. Бежит и шепчет себе под нос: черт с ними, черт с ними, черт с ними.
хорош

Министерство преобразования

Тюрьма, колония — все это несерьезно. Мало что дает в плане улучшения качества населения. Настоящим наказанием должно быть высшее образование.

За кражу обязательный техникум, за вооруженный грабеж — принудительное высшее техническое, за убийство — медицинский факультет, за государственные хищения - аспирантура. За хищения в особо крупных размерах — защита докторской, за коррупцию — защита докторской на иностранном языке. И никакого жульничества, никаких подставных студентов: сам провинился — сам и учись. Пока не докажешь теорему Ферма на латыни, из университета не выпускать.

Тут же вырастет политическая сознательность и обострится гражданская позиция, особенно среди интеллигенции. За политические преступления приговаривать к романо-германской филологии, за государственные масштабы — к исследовательской деятельности вплоть до Нобелевской премии. Премию не получишь - из лаборатории не выйдешь. Нобелевская премия мира не считается, Нобелевская премия по литературе считается только в случае написания произведения на латыни. Ее с легкостью получат те, кто уже отсидел за коррупцию.

В случае рецидива - определять в преподавательский состав. И тогда уже выйти ты сможешь только после того, как дипломы получат все твои студенты.

При обнаружении организованной преступности устраивать высшие учебные заведения на местах. Превратить мафиозные притоны в факультеты естественных наук, где изучать все подряд до посинения мест. Когда все докторов наук получат, точно перевоспитаются. Ну или от старости умрут.

Преступники, правда, могут начать маскироваться: заранее оканчивать институты, чтобы в случае чего уже иметь диплом. Это, и правда, не помешает. При поимке нужно будет только подтвердить свое образование. По смежной специальности и по-японски. И все.

Самых закоренелых приговаривать к окончанию консерватории по классу скрипки.

В итоге будет одно из двух: либо преступность от ужаса полностью прекратится, либо преступники постепенно станут самой образованной прослойкой населения. Что, по сути, одно и то же, если в государственных масштабах смотреть.
козырной

Фотоальбом

Новый директор школы гораздо моложе,
Чем предыдущий. Старый сошел с ума:
Вообразил, что он - цирковая лошадь
И теперь гарцует у цыганского ресторана.
Кругом зима,
На улице ни души,
Скоро, наверное, у него заболит спина.
У половины учащихся обнаружены вши,
А у другой половины ни совести, ни стыда,
Что вообще-то странно.
Откуда берется совесть?
Наверное, в детстве её прививает мама.
Она говорит: какая печальная повесть
Про двух влюбленных. И плачет взахлеб сама,
Беда. Устала.
А сын глядит на картинку в книжке,
Где юная девушка умирает (о чем и плач),
И понимает - зря он признался Мишке,
Что любит Катю. Мишка такой трепач,
А в классе ветер. Директор толкает речь.
Старый директор умел говорить короче.
Есть зато плечи среди одинаковых плеч
На которые смотришь, и мир улетает прочь
До глубокой ночи.
Катя – не совесть, Катя – моя душа,
Я ее одену в свой полосатый плед.
Новый директор школы кричит, спеша
Сказать всё сразу. Ему не пятнадцать лет,
Он никогда не видел, как Катя пьёт,
Запрокинув голову, горлом идя к воде,
Как она смеется,
Как руку мне подаёт
И как потягивается, за партой устав сидеть.
А рядом стоят первоклашки,
Смешной народ.
Новый директор с ними еще не знаком,
Он их считает по головам, как барашков,
И каждого спрашивает, будет тот моряком
Или танкистом.
В семь невысоких лет
Я как-то задумал убить своего отца,
За то, что он сломал мне велосипед,
Паркуя задом лиловый Опель-Кадет
Возле крыльца.
Как неказисто
Выглядит человечек, глядящий вслед
Чему-то летящему, уходящему, беспредельному.
Катя смеется «на небе уроков нет»,
Велосипеды не продают без денег.
Новый директор школы упорный очень,
Трудится честно и даже с каким-то кайфом.
Он свою речь учил наизусть полночи,
А вторые полночи репетировал перед шкафом.
Он произносит слова и твердит «доколе»,
У него есть научная степень или две.
И думает он, слова говоря о школе,
Что хорошо бы сейчас гонять молодого колли,
Светло-рыжей шубой мелькающего в траве.
спокойный

Запрещается ходить по крышам школы

Две с половиной недели я ждала этой пятницы. Потому что в эту пятницу мне не надо будет вставать. Никуда.
День, в который я не планирую никуда вставать, является для меня чем-то вроде Святого Грааля: я готова подолгу терпеть его чисто теоретическую вероятность. Главное – знать, что где-то там, за туманными горизонтами нашей упоительно интересной жизни, он существует. Он иногда бывает. Он придет.
Он пришел. Накануне, учитывая райские перспективы, отбой был дан в районе пяти утра. Без десяти семь я встала собрать Мусю в школу. С небрежной щедростью богатого человека заплела ей две французские косички (в обычные дни меня хватает максимум на конский хвост), сделала дежурные бутерброды, поцеловала обаятельное дитя в макушку и помахала вслед. Меня ждала двуспальная кровать, огромное одеяло, удобная подушка, теплый спящий муж и домашняя тишина. За окном негромко щебетали птицы. Я нырнула в постель, с головой закуталась в одеяло и заткнула ухо краешком Диминого плеча. Светлые волны поплыли перед глазами и огромное, теплое, нежное нечто потянуло меня туда, где никто, никого, никуда, никогда, нигде…
Телефон звонил подряд минуты три. Я просто отказывалась верить, что он существует. Потом поняла, что дешевле будет ответить, чем поверить. Мой голос остался во сне, поэтому в трубке раздался хриплый стон.
- Ы?
- Мама, мама! – взволнованно запричитала трубка. – Мама, я ОЧЕНЬ тебя прошу!
В обычном виде я на такие пассажи отвечаю чем-нибудь вроде «тебя выгнали из школа за наркотики?» (ребенку семь с половиной лет). Но я не была в обычном виде. Я вообще не была.
- Ы?
- Мама, ну я тебя ОЧЕНЬ прошу! Ну пожалуйста, мама!
Я поняла, что придется на минуту сосредоточиться, иначе это не кончится никогда.
- Муся. Чего. Ты. Хочешь.
- У нас сегодня день семьи все пришли в школу с родителями а я без родителей мама пожалуйста я очень очень очень тебя прошу приди скорее в школу!!!
Придти. Скорее. В школу.
- Муся, об этом не может быть и речи. Я сплю. Муся, я никуда не пойду!
Слабину дала, слабину. Обращаясь к человеку по имени, поневоле втягиваешь его в диалог. Нужно было поставить автоответчик «я никуда не пойду», и пусть сам включается.
- Ну мамочка, пожалуйста, мне так нужно, чтобы ты пришла, здесь все с родителями, а я одна, и тебя тут нет…
Всю свою долгую и бесконечно счастливую жизнь я мечтала рано утром в пятницу встать и пойти на день семьи. В школу.
- Муся!
- Мама…
Голос по-прежнему не звучал.
- Хорошо. Я приду через пятнадцать минут. Но учти – у меня будет очень плохое настроение, я буду спать на ходу и меня всё будет раздражать. Сильно.
- Конечно, мамочка! – нежно сказала трубка. И я подумала, что, по крайней мере, ребенка мы воспитали правильно.

Школа встретила меня веселой музыкой, пустыми коридорами и Мусей, от нетерпения прыгающей в дверях.
- Ура! – она кинулась ко мне с такой страстью, будто мы не виделись неделю. – Пойдем быстрее, все уже поют!
Я знаю довольно мало людей, согласных петь с утра, я знаю еще меньше людей, согласных петь с утра в компании других людей, а уж таких, кто делал бы это по собственному желанию, я совсем никого не знаю.
- Я не буду петь.
В моем голосе не было железа. В моем голосе был бетон. Ребенок успокаивающе погладил меня по рукаву.
Мы зашли в класс, где за маленькие столы было втиснуто некоторое количество взрослых. Рядом с ними, под столами и на столах, сидели дети.
Диспозиция меня заинтересовала. В двух первых рядах расположились молодые израильские родители со свежими лицами людей, которым ничего не стоит в пятницу с утра смотаться в школу. Они нестройно, но старательно пели что-то типа «Голубого вагона», который бежит-качается на иврите. Дети подпевали. Кое-кто даже постукивал сандалией об пол.
На «камчатке», сбившись в печальную группу, сидели совсем другие люди. Мы узнаем друг друга по выражению лиц, возникающему у нас при первых звуках аккордеона. При первом взмахе дирижерской палочки в руках человека, на шее которого нам мерещится красный галстук. При стуке каблуков, встающих в строй. Андрей с пониманием посмотрел на меня и жестом предложил выйти покурить. Соблазн был велик, но я все-таки отказалась. Андрей пожал плечами и увел курить Свету с Олегом. Катя, оставшись одна, тихонько открыла под партой какую-то книгу. Я привалилась к стене и закрыла глаза.
К счастью, пение хором продлилось недолго. Видимо, оно и нужно-то было для того, чтобы пришедшие пораньше (хм) дождались тех, кто… В общем, меня. Меня дождались и можно было переходить к основной программе. Пробившись сквозь толпу энтузиастов к листу с расписанием Дня Семьи, я ознакомилась с перспективами.
Идея была в том, что все родители, взяв с собой детей, выбирали вид занятий и разбредались по группам. На выбор предлагался театральный кружок, хор, кружок народного танца, занятия студии мелодекламации, коллективный разбор недельной главы из Торы и еще что-то в том же роде. Я бы пошла на лепку (в детском садике, куда ходила Муся, до сих пор стоит сделанный мной как-то с утра подсвечник в виде змея с восемью разинутыми пастями), но лепка не предлагалась. Стало тоскливо.
- Муся, - спросила я без особой надежды. – А есть тут место, где можно просто тихо посидеть?
Я лично знаю такое место. Я в нем живу. И с удовольствием удалилась бы туда, забрав с собой своего ребенка. А ребенок жаждал коллектива. И как ему объяснить, что люди, с детства ушибленные этим самым коллективом, плохо воспринимают приглашение спеть хором утром в выходной?
Но не зря я воспитываю в клиенте убежденность, что из любого положения всегда найдется выход.
- Вот! – Муся радостно ткнула пальцем в малозаметный пункт программы. – Пойдем сюда!
Я всмотрелась. «Родители рассказывают детям о том, как они учились в школе». Хм. А это, пожалуй, мысль.

В комнате, куда мы пришли, было тихо. У входа сидел седоватый израильтянин с длиннющей бородой и маленьким сыном, который (я это знала) был у него младшим – девятым. Рядом с ними расположилась приятная англичанка средних лет, в строгом костюме и светлой шляпке с цветами. Дальше небрежно сидела красавица-француженка, с копной волос пшеничного цвета и близоруким прищуром. На нее посматривал суховатый израильский папа классического вида – узкое лицо, темные глаза, интеллигентный профиль и точно такой же сын, только светловолосый. Облокотившись на один из стульев, стояло что-то кудрявое и такое сонное, что я сразу ощутила к нему симпатию. Круг замыкала Мусина учительница Лиора – немолодая, в светлом платке и просторном синем платье. Лиора от природы отличается смуглой кожей и столько времени проводит на солнце, что стала совсем коричневой. «Как хорошо, что вы пришли», - сказала она, придвигая свободный стул.

Надо сказать, что у Муси довольно своеобразная школа. Наше знакомство возникло два года назад, когда я пришла туда в первый раз и с интересом читала свод Школьных Правил, висевших на стене. Первое правило гласило: «Запрещается ходить по крышам школы». Я украдкой посмотрела на эти крыши. Мысль по ним походить возникала как-то сама собой. Тот, кто сочинял правила, явно тоже про это думал.
Школа стоит на зеленой лужайке среди травы, качелей, песочниц и павлинов (рядом живой уголок). Элегически блеют козы, мимо окон время от времени цокают кони (конюшня неподалеку), а директор школы – отличная, кстати, директор – со спины похожа на ученицу шестого класса, а с лица на ученицу десятого, и от постоянных «ой, извините, а я подумал…» ее не спасает даже то, что школа – начальная. Когда у Муси болит живот, одолевает плохое настроение или ей просто грустно, она звонит мне из школьной канцелярии и жалуется на жизнь. Если бы я, в своей английской школе города Москвы, попыталась во время урока позвонить из канцелярии маме с целью сказать печальным тоном «я очень-очень по тебе скучаю» - я даже не могу предположить, что бы было, потому что такая мысль просто не пришла бы мне в голову. Когда Муся кашляет, учительница готовит ей чай – и не только ей, конечно, любому ученику. А когда кашляет учительница, то чай ей готовят дети. Уровень образования в этой школе, скажем так, неидеален (хотя вот в этом году вроде принимаются какие-то меры), поэтому в академическом плане мы третируем ребенка сами. Но атмосфера, зелень, павлины, маленькие классы, картинки на стенах, все это так кардинально отличается от гулких казематов нашего детства, что я радостно завидую Мусе. Впрочем, в детстве мы принимаем любую жизнь как данность и только потом начинаем задумываться, насколько распространенной и ультимативной эта данность, собственно говоря, была. Поэтому, мне кажется, в Мусиной школе и придумали тот урок.

- Я учился в строгой религиозной гимназии в Хайфе, - седобородый Иегуда покачивал сына на колене. – Классы были небольшие, а правила – железные. Если мы не делали уроков, нас наказывали.
- Как наказывали? – полюбопытствовал кто-то из детей.
- Физически. Били линейкой по рукам. Школа делилась на две половины, женскую и мужскую. Девочки учились в левом крыле небольшого здания, а мальчики – в правом. Если кто-то из мальчиков приходил без талита или забывал дома кипу, его объявляли девочкой и посылали на целый день стоять в углу на женскую половину. И называли женским именем целый день. Если тебя зовут Ариэль – то Ариэла, если Рон – то Рона.
- А если Давид?
- То Давида. Просто приделывали к имени «а» и так называли – все, и учителя, и ученики. Лучше уж было не приготовить уроки и получить по рукам линейкой, чем стоять перед девочками, которые еще и хихикали над тобой.
Девочки захихикали. Светловолосый пацан поджал худые губы. Иегуда погладил сына по голове.
- Теперь такого уже не бывает. Мы тогда знали, что школа – это такое место, где не будешь спорить. Будешь учиться, а если будешь учиться плохо, получишь линейкой. И дома жаловаться бесполезно, отец еще и добавит, если что.
- А моя учительница французского языка, - живо подхватила француженка Элизабет, - когда ты делал ошибку по правописанию, выбрасывала тетрадь в окно. Мы учились на третьем этаже, и нам давалось три минуты, чтобы найти тетрадь и принести обратно. Если ты не укладывался во время, тетрадь летела снова и у тебя было еще три минуты. Не уложился в третий раз – можешь гулять до конца уроков, а завтра придешь с родителями.
- Это помогало учиться правописанию? – поинтересовался Иегуда.
Элизабет засмеялась.
- Это помогало учиться бегать. К шестому классу любая девочка могла за полминуты сгонять туда-обратно с любого этажа.
Муся посмотрела на меня округлившимися глазами:
- Мама! А десятый этаж в этой школе был?
- Нет, школа была четырехэтажная, - откликнулась Элизабет. – Старое здание и в нем огромные коридоры. У меня были длинные-длинные волосы, мама завязывала их в два хвоста. Когда я плохо себя вела – а я довольно часто плохо себя вела - математичка мадам Паскаль хватала меня за один из моих двух хвостов, тянула вниз, чтобы я сгибалась, и в таком виде тащила по коридору. А один раз я пришла на математику и обнаружила у себя на парте нарисованную свастику. Чуть не задохнулась от удивления.
Родившийся в Израиле Иегуда переспросил:
- Почему от удивления?
Элизабет поправила волосы и строго посмотрела на него.
- Я училась в Париже в очень старой христианской школе. Традиции, история, устав. Во время второй мировой войны наша школа спасала еврейских детей. Учитель садился за кафедру и вел урок, а вокруг него, тесно-тесно, придвинувшись практически вплотную к учителю и друг к другу, сидели дети. Когда нацисты входили в классы в поисках еврейских учеников, они осматривали ровно-светлоглазые лица, задавали вопросы и видели, что в классе нет ни одного еврейского ребенка. А еврейские дети в это время тихо-тихо лежали под кафедрой, у учительских ног, скрытые сидящими учениками. После создания государства Израиль в школу приезжал новый израильский министр образования, благодарить. Документ с благодарностью от Израиля все мое детство висел в школьном коридоре. Я знала, что я еврейка, да никто этого и не скрывал, никого это особо не волновало. Когда все молились, нам – нескольким детям другого вероисповедания – было разрешено стоять и просто слушать, не читая молитвы. К этому все привыкли. И вдруг свастика? На парте?
Мадам Паскаль отменила урок и долго допытывалась, кто это сделал. Наконец, встал один мальчик и сказал, что это он. Мадам Паскаль приказала мальчику извиниться, мальчик сказал, что извиняться не будет, мадам Паскаль выгнала его из класса и велела придти к директору с родителями. Туда же позвали и меня. Директор долго говорила о том, что во время войны учителя и ученики жизнью рисковали ради того, чтобы сегодня евреи могли учиться в нашей школе, и потребовала, чтобы мальчик извинился передо мной. Или, если он не в состоянии это сделать, чтобы передо мной извинились его родители. А его отец, грузный и важный мужчина, встал и сказал:
- Мой сын не станет просить прощения перед еврейской тварью.
Элизабет замолкла, щурясь, и непонятно было, с каким ощущением она вспоминает эту сцену.
- Он извинился? – не выдержал кто-то из детей.
- Нет, - покачала головой Элизабет. – Никто так и не извинился и мальчика выгнали из школы. А мадам Паскаль еще шесть лет таскала меня за волосы по коридору.

- А нашу классную даму звали миссис Саймон, - вступила англичанка Мириам. – И каждое утро мы должны были ее приветствовать хором: «Гуд морнинг, миссис Саймон!». Хор должен был быть обязательно стройным, иначе нельзя. После уроков, тоже хором: «Гуд бай, миссис Саймон!». Больше всего на свете я боялась нарушить какое-нибудь правило. Этих правил было много и все железно соблюдались. Идя в школу, мы надевали костюмы с жилетками, галстучками и юбками в складку, а на голову – шляпку. Шляпку нужно было с левой стороны сдвигать на два сантиметра вниз. Каждое утро была линейка. Во время большой перемены девочки ходили парами по кругу. Каждый день назначалась дежурная, которая аккуратно поливала цветы. А один раз я совершила страшное преступление, нарушила одно из школьных правил. Мне очень не хотелось его нарушать, я плакала от ужаса. К счастью, никто не заметил – а то не знаю, что со мной бы было. Я бы, наверное, умерла.
- Господи, что ты сделала? – с большим интересом спросила Элизабет.
Мириам улыбнулась застенчивой улыбкой.
- Я зашла на спортивную площадку без кроссовок.
- А что… что…. – по тону маленькой Яэли слышно, что она предполагает самое худшее, - ЧТО случилось с твоими кроссовками?
В классе повисла напряженная тишина. Мириам покраснела.
- Я забыла кроссовки дома.

Элизабет, пожалуй, одержала среди нас победу по количеству школьных преступлений. Она, например, регулярно прогуливала уроки.
- Вот рисование. Это же издевательство какое-то: рисование! Поставили бы его посреди недели, никто бы и не заметил. Нет, надо было обязательно сделать его восьмым уроком в пятницу. Восьмым! А суббота и воскресенье – выходные. Перед рисованием была физкультура, нас водили в парк и там мы бегали вокруг пруда. Естественно, ни один нормальный человек не шел после этого на рисование. Мы шли есть мороженое на ту сторону пруда, и сидели там ровно час – чтобы вовремя придти домой с уроков. И вот я прихожу, такая вся принцесса, отучилась. А мне навстречу отец начинает кричать еще до того, как я переступлю порог. За этот час учительница рисования успевала обзвонить всех родителей.
- А вас наказывали? – детей интересует практическая сторона.
- О! – неожиданно становится слышнее французский акцент Элизабет. – Нас наказывали, да. Нас заставляли приходить в субботу, сидеть за партами и ничего не делать. Это было невыносимо: сидеть и ничего не делать. Суббота, у людей выходной, за окном солнце, и полкласса сидит. Отсиживает за урок рисования.
Я не выдержала.
- А на следующей неделе?
Собственно, ответ был очевиден.
- А на следующей неделе, - Элизабет кивнула, - мы, разумеется, снова прогуливали рисование.
Муся наклонилась к моему уху и спросила свистящим шепотом:
- Мама! А зачем?

Гилад в четыре года уже умел читать. К первому классу увлекся серьезной литературой.
- Учительница входила в класс, смотрела на мое скучающее лицо и говорила: «Ты уже все знаешь, иди в библиотеку». И я шел в библиотеку. Мои одноклассники читали «Мама мыла Милу, мыла было мало», а я глотал то, что стояло на полках с пометкой «старшие классы». Чтобы было удобней дотягиваться до этих полок, библиотекарь дал мне стремянку. А на переменах одноклассники, конечно, меня дразнили. Но мне везло - у меня хотя бы не было очков, поэтому их не разбивали. Моему другу Авиву били очки примерно раз в неделю. У нас была не очень хорошая школа, и мама Авива в конце концов решила, что перевести его в частную будет дешевле, чем раз в неделю делать новые очки.
- Я тоже носила очки! – проснулась кудрявая Рика. – А еще я все время опаздывала. Всегда, каждый день. Поэтому я не знаю, была у нас в школе утренняя линейка или нет. Я приходила минут через десять после звонка и шла напрямую к директору. Там получала нагоняй, стояла в коридоре до конца первого урока, а на второй заходила в класс.

Очередь рассказывать дошла до смуглой учительницы Лиоры, в которой меня давно изумляет какой-то нереальный уровень спокойствия. Ни разу не слышала, чтобы Лиора кричала. По-моему, нет такой вещи, которая бы вывела ее из себя.
- Я училась в Кирьят-Яме, маленьком приморском городке. И так получилось, что в старой школе не хватило места для первых классов – детей стало больше, они перестали помещаться. Поэтому нам сняли виллу на берегу. Красивые комнаты с высокими окнами, три учительницы и три первых класса, в каждом по десять учеников. А половина обучения проходила на море. Мы приходили в школу и каждое утро, в любую погоду, шли на побережье. Биологию, географию, природоведенье, даже математику - всё изучали там. Считали ракушки, выкладывали уравнения на песке, рисовали рыбок. В классах тоже занимались, но меньше. Хотя писать нас все-таки учили чернилами по бумаге, а не вилами по воде, - Лиора смеется.

В моей московской школе было пять этажей и двадцать классов – две параллели с первого по десятый, «А» и «Б». Каждое утро по направлению к серому зданию тек непрерывный поток детей. На входе стояли дежурные, а у подъема на лестницу – учителя и часто сама директор. Они проверяли сменную обувь. У меня этой сменной обуви регулярно не было, я забывала ее в трамвае. Очень страшно было идти в сапогах мимо директора школы. Я хорошо училась, поэтому меня особо не ругали, но страшно было все равно. Во время уроков в коридорах стояла мертвая тишина – ни одного человека, слышно, если муха пролетит. В Мусиной школе в роли мухи регулярно выступают особо активные мальчики, летающие по коридорам – их выпускают из класса побегать, чтобы не уставали сидеть подолгу и не начинали мешать остальным. Лиора учит наших детей вставать при входе учителя в класс, хотя в Израиле это не принято. Но Лиора считает, что оно дисциплинирует и в принципе хорошо.
В моей московской школе за шепот на уроках выгоняли из класса. Правда, мы все равно шептались. И Муся шепчется с подружками, мои гены. Но чтобы у них кого-то выгнали из класса, надо, по-моему, как минимум поджечь свой стул (да и то, будешь тушить, а не стыдиться в коридоре). И я не знаю, что лучше – воспитывать в детях дух свободы или дух противоречия. В Мусе воспитывают первое, в нас воспитали второе. Я часто благодарна моему духу противоречия. Элизабет, судя по всему, тоже. Но линейкой по пальцам – это, пожалуй, слишком.
- Кто-нибудь из детей хочет что-то сказать? – спросила Лиора в конце урока. Муся подумала и подняла руку.
- Я хочу вам пожелать, - сказала она, - чтобы если у вас в жизни еще раз случится школа, она была получше.

А на перемене девчонки потащили меня прыгать с ними в классики. Правила я усваивала на ходу. Слушайте. Они прыгают совсем не так, как мы.
спокойный

Одноклассники

Жениться нужно было на той, изящной, без косметики, без каблуков. Теперь ты понял, дубина? Вон как она выглядит, через двадцать лет. А Кирюха уехал в Америку, уехал и был таков, а у Андрея машина, впрочем, машины у кого теперь только нет. Мальчики растолстели, девочки вышли замуж, девочки демонстрируют кольца и вырезы модных кофт. Кто-то родил тогда еще, а ведь кто-то еще тогда уже надеялся, что бездетен. Особенно из мужиков.

Половина родили девочек, половина не ладят с соседями, половина ушли в религию, хорошо хоть, не все в одну. Но даже и захотели бы, все равно не дружили бы семьями, мы ж не можем выбрать одну на всех - ладно школу, а то страну. В переодетых мадоннах пойди узнай девочек в белых фартуках. Какого черта ты тогда не женился на той, изящной? Какая была синица в руках! Стой теперь, рот разевай на чужой каравай, простая задача для школьника. А не ходил бы ты в школьниках – ходил бы в дворниках.

Бывший очкастый мальчик, ты лучше взбирайся в горы, или проветривай темя в автомобиле длинном, но не пересекайся с теми, кто помнит тебя летящего по школьному коридору цвета убитой глины. Тебя не позвали в кино в воскресенье, натравили собаку в субботу, в среду скинули без разрешенья в очень холодный сугроб, и ты бежишь, отплевываясь от собственного сопенья, откашливая терпение с жалобной рвотой взахлёб.

И прошло уже столько времени, ты осилил науку нежности, ты осилил науку странности и немного науку старости, а в том коридоре по-прежнему ты бежишь как дурак от горести, освещая дорогу пламенем оглушительной детской ярости. А тебя приглашают, радушные, не помня, что переброшены обиды горючие самые через твое плечо - и они ведь правы, послушай, они, да и та, хорошенькая, что вышла в итоге замуж за кого-то еще.

Половина родили мальчиков, половина гуляют за полночь, половина жалуется на горе: статистика теплых тел. И никто не может тебе помочь, потому что тебе уже не помочь, ты же умер в том коридоре, умер, пока летел. И сегодняшнее хотение, и сегодняшние сплетения согревают тебя настоящего, он-то вполне живой. А вот если бы та, хорошенькая, без каблуков, изящная, стала твоей тогда еще - была бы теперь вдовой.

А теперь и она не вдова никак, и тебе хорошо, ты давно не враг ни своих друзей, ни чужих собак, и не прячешь дневник на своем столе и не плачешь с утра "доколе". Только носишь под майкой товарный знак, как глубокий ожог, как командный флаг, как зрачок в глазу, как шрам на скуле, как сердечко, испачканное в золе, как татуировку "возьмем Рейхстаг", как коронный удар для дворовых драк: «я когда-то учился в школе».
спокойный

Бим три

(Бим один)
(Бим два)

Елка расчесывает волосы. Волосы густые, вьются, расческа с трудом продирается через них. Елка смотрится в зеркало.
- Красавица, - говорит она.
Склоняет голову и повторяет с вопросительной интонацией:
- Красавица?
Улыбается и подтверждает кивком головы:
- Красавица.
Кудри у Елки доросли до плеч. Они пышные, их много. Елка поводит головой и волосы шевелятся на плечах.
В комнату входит мама. Смотрит с неодобрением.
- Яэль, причешись.
- Так я же... вот... – Елка показывает ей расческу.
Мама морщится.
- Ты не умеешь. Дай мне.
Она берет расческу, оглядывает ее со всех сторон, вытирает о собственное бедро и бросает на столик возле зеркала. Из ящика под зеркалом достает большую щетку и начинает энергично водить по Елкиным волосам.
- Ай! - кричит Елка, подпрыгивая на месте, - ай! Больно! Ой!
- Я тебе сказала, - говорит мама, продолжая расчесывать, - либо ты ходишь в приличном виде, либо я стригу тебя по-человечески. Я не намерена терпеть у себя дома чучело.
- Да, по-человечески, - приплясывает Елка, - твое "по-человечески" - это почти наголо!
- Это прилично и аккуратно. Перестань скакать.
Щетка ходит по волосам. Елкина мама берет резинку, туго зачесывает волосы дочери назад и собирает в тяжелый хвост. Теперь Елкина голова гладкая и аккуратная, а хвост на затылке - большой и пышный.
- Вот, - удовлетворенно говорит мама. - Так нормально.
- Больно, - шепотом жалуется Елка, глядя на себя в зеркало. – И уши торчат.
- Не выдумывай, - говорит мама. Она убирает щетку в ящик. – Всё, беги.

Елка выходит из квартиры и спускается с лестницы до первого этажа. В холле на первом этаже висит большое зеркало. Елка подходит к нему и сдирает с волос резинку, встряхивая головой. Волосы пружинками рассыпаются по плечам. Мимо Елки по лестнице пробегает мальчик.
- Медуза, - говорит он, оглядываясь на Елку.
Елка не отвечает. Мальчик выходит из подъезда. Елка смотрит на себя в зеркало.
- Красавица, - убежденно говорит она.
Нога об ногу скидывает ботинок, сует в него резинку, снятую с волос, обувается и выбегает на улицу, хлопнув дверью.

* * *
- Прыгай! - командует Елка, и Бим прыгает вниз, на землю. Бум.
- На этот раз ты даже не завалился, - хвалит Елка.
- Так низко же.
Бим задирает голову и смотрит наверх. Он прыгнул с забора, огораживающего городской парк.
- Плохое место, - говорит Бим. - Это же максимум первый этаж. А мне нужен третий.
Елка думает.
- Пошли в парк? Там есть шведская стенка, она выше. С нее тоже можно прыгать.
- Нет, шведская стенка не годится. С нее вообще не страшно прыгать, я знаю. Она какая-то... нестрашная.
- А тебе нужно, чтобы обязательно страшно?
- А мне нужно потренироваться. Стоп, я знаю. Пошли.

Они идут по улице. Елка трясет головой и смотрит, как у её тени волосы шевелятся на ветру.
- Ты сегодня какая-то нервная, - говорит Бим. - Опять с мамой ругалась?
- Нет, - отвечает Елка и упрыгивает далеко вперед. Бим идет за ней, обгоняет и трогает за плечо.
- Вон туда, налево.
- На стройку? - удивляется Елка.
- Ну да. На стройке знаешь сколько всего высокого! На полжизни натренироваться можно.
- А как мы туда попадем? Там же забор!
- Перелезем, - с уверенностью говорит Бим и ведет Елку к забору.

Им даже не приходится перелезать. В одном месте от забора оторвана доска, и можно протиснуться в дырку. Бим идет первым и за руку втаскивает Елку внутрь.
- Ого, - говорит она, озираясь.
На стройке интересно. Огромный котлован, какие-то крюки, сваи, палки, ямы... Вокруг песок. А неподалеку - довольно высокая недостроенная стена. Бим показывает на нее пальцем.
- Подсади, - просит он.
Подсадить не помогает. Для того, чтобы взобраться на стену, недостаточно ни роста Бима, ни роста Елки, ни роста их двоих. Бим пытается залезть по камням, выступающим из стены, но их слишком мало, чтобы добраться до верха.
- Лестница, - говорит Елка.

Они бродят по стройке и ищут лестницу. Лестниц не видно, зато есть много всего другого. Например, деревянный барабан для намотки кабеля, похожий на огромную катушку для ниток.
- Смотри, - говорит Елка, - совсем как катушка! Давай играть, что мы в стране великанов! И попали случайно в шкатулку для рукоделия.
Они лезут на катушку и перекрикиваются с двух ее сторон.
- Я вижу иглу! – кричит Бим. – Она похожа на Эйфелеву башню!
- Мне страшно! - кричит Елка. – А я вижу носовой платок! Он похож на парус!
- А ничего похожего на лестницу ты не видишь? – спрашивает Бим.
- Нет, - отвечает Елка, оглядываясь по сторонам. – Самое похожее тут на лестницу – это вот эта катушка. На нее же ты можешь залезть?
- О, - говорит Бим.
Они слезают вниз, берутся за катушку с двух концов и начинают подталкивать ее в сторону стены. Катушка поддается и катится, сначала медленно, потом все быстрее, и в конце концов с размаху врезается в стену. Бим залезает на катушку, подтягивается на руках, находит несколько удачно выступающих камней и оказывается на самом верху стены.
- А в стране великанов это был бы спичечный коробок, - говорит Елка про стену и гладит катушку по теплому деревянному боку. - Молодец!

Бим стоит на стене. Ему высоко и во все стороны всё видно. Растрепанную кудрявую Елку, песчаное дно строительной площадки, внешний забор и детей за забором. Над забором растут кусты сирени, и их пышные кисти похожи на Елкины кудри.
- Прыгай, - кричит Елка. Бим переминается с ноги на ногу.
- Высоко, - говорит он.
- А что же делать? - спрашивает Елка.
- Ничего. Сейчас постою немножко, привыкну и спрыгну.
На стройке тихо, только слышно, как гудят провода от ветра. И где-то вдалеке лает собака. Елка прогуливается вокруг стены.
- А если не привыкнешь? Ты сумеешь оттуда слезть?
- Я не буду слезать. Я прыгну.
- Бим! - Елка щурится, глядя вверх. - Тебе не страшно?
- Страшно, - признается Бим.
- Мне бы тоже было страшно, - говорит Елка. Бим кивает со стены. Елка делает еще два неторопливых круга.
- Хочешь, поиграем во что-нибудь?
- Во что?
- Ну давай поиграем, будто я - пленница, а тебе нужно меня спасти. И для этого проникнуть в подземелье, вот сюда. А в подземелье нет входа, в него можно только спрыгнуть... Хочешь?
Бим критически смотрит вниз.
- Нет, - отвечает он, помолчав. - Иначе ты так и останешься пленницей. Так нельзя. Мне пока страшно.
- Тогда давай поиграем, что я - злая колдунья. Ты должен спрыгнуть, чтобы меня убить.
Бим морщится.
- Зачем мне тебя убивать? Ты хорошая.
- И красивая? - уточняет Елка.
- И красивая, - соглашается Бим.
- Ура, - радуется Елка, потом грустнеет и добавляет: - Только, похоже, я тут так и засохну одна внизу…

На стене высоко и дует сильный ветер. Бим сгибает колени и садится, свесив ноги. Сидит и болтает ногами. Елка снизу смотрит на него. Потом тоже садится - на камень.
- Мне холодно, - жалуется она. - Камень холодный.
- Ну встань? - предлагает Бим.
- Я устала стоять.
Бим молчит. И сопит носом, Елке снизу слышно.
- Ну вот что, - говорит она. - Я пойду и приведу кого-нибудь с лестницей.
- Где ты их возьмешь? - интересуется Бим.
- Ну я... - Елка делает неопределенный жест рукой, - я поброжу тут поблизости. Может, найду.
- Да кого тут сейчас найдешь, - Бим сплевывает со стены на землю. - Никого нет.
Елка мнется.
- Я недолго, - обещает она и встает с камня. Оборачивается и добавляет почти шепотом:
- Мне срочно нужно. Это. Походить.
- А, - соображает Бим. - Ну ладно. Походи.

Елка отходит от него на несколько метров, заворачивает за моток какого-то кабеля и оказывается среди досок, сложенных штабелями. Она прячется за досками, чуть-чуть высовывает голову и осторожно смотрит на стену. Бим ходит по кромке туда-сюда, как часовой. Потом оглядывается по сторонам. Ёлка стоит за досками, Биму её не видно. Он сгибает ноги, ложится животом на стену и пытается нащупать ногой ближайший выступающий камень. Это ему удается, и он сползает по стене на несколько сантиметров вниз. Елка перестает дышать. Еще выступающий камень. Вид у Бима сзади не очень бравый. Он теряет в пути кроссовок, потом второй. Елка дергается, думая подбежать, но сдерживается и остается за досками. Еще пять сантиметров. Еще десять. Добравшись примерно до середины стены, Бим разжимает руки и летит вниз. Бум. Елка стоит за досками. Бим встает, поднимает с земли кроссовки, вытряхивает их и обувается. Смотрит на свои ладони. Слизывает капельки крови с оцарапанной руки. Оглядывается по сторонам.

Елка, пригнувшись, обходит кругом сложенные доски и появляется с другой стороны стены.
- Бим! - испуганно кричит она. - Бим, ты где?
Бим выходит ей навстречу.
- Ой, - радуется Елка, - ты все-таки спрыгнул, да?
Бим не отвечает. Они идут к дырке в заборе, Бим поддевает ногой попадающиеся камни.
- Надо лестницу принести, - говорит он, ныряя между досками, - и прыгать сначала с лестницы. А потом уже со стены.
- А где мы возьмем лестницу? - интересуется Елка.
- Да есть тут одно место, - говорит Бим, - возле магазина овощей. Там вечно лестница прислоненная стоит, я думаю, они не будут возражать, если мы попросим ее на час.

* * *
Елка с мамой сидят за столом и едят суп. Стол накрыт белой скатертью, на ней симметрично расставлены белые фарфоровые тарелки с серебристой каймой и серебряные столовые приборы. Елка глотает горячий суп. Мама хмурится.
- Я тебя слышу, - говорит она.
- Извини, - говорит Елка. Следующую ложку она вливает в рот совсем бесшумно. Мама ест суп. У Елки на руке синяк.
- Это что? - говорит мама, подбородком указывая на синяк.
- Это я... - Елка аккуратно съедает еще ложку супа, - это я упала.
- Где?
- На улице.
- Почему ты не смотрела под ноги?
- Я смотрела.
- Тогда почему ты упала?
- Я случайно, - говорит Елка, откусывает кусочек от ломтя хлеба и жует с закрытым ртом.
- Яэль, - говорит мама, - сколько раз тебе нужно повторять? Ничего в жизни человека не должно быть "случайно". Если ты смотришь под ноги, ты не падаешь на улице. Если ты не падаешь на улице, ты не пачкаешь одежду. Если ты не пачкаешь одежду...
- Я не пачкала! - протестует Елка. - У меня всё чистое!
- Ты не девочка, ты чудовище, - говорит мама. - Ты опять ходишь по улице как попало, наверняка размахиваешь руками и вообще ведешь себя как строительный рабочий.
Елка хихикает, зажимая себе рот хлебом.
- Яэль, - удивляется мама, - я сказала что-то смешное?
- Нет, - быстро говорит Елка, глотая хлеб. - Я больше не буду.
- Чего ты больше не будешь? Вести себя так, будто ты провела жизнь на стройке?
Елка сжимает губы и вместо смеха из-под них выбивается тоненький писк.
- Выйди из-за стола, - говорит мама.

Елка отодвигает стул, встает из-за стола и уходит в комнату. Закрывает дверь, вытягивает из рукава ломоть хлеба. Садится на диван, берет на колени книжку и читает, жуя хлеб и облизывая пальцы перед тем, как перелистнуть страницу. В дверь звонят.
- Яэль сегодня не пойдет гулять, - слышит Елка мамин голос. - Она наказана.

Елка на цыпочках подходит к своей двери, из которой торчит ключ, и бесшумно поворачивает его. Потом, так же на цыпочках, отбегает к окну, открывает его и до пояса свешивается вниз. Внизу появляется Бим.
- Привет, - говорит Бим, задрав голову.
- Привет, - отвечает Елка. - Смешно, да?
- Что смешно? - не понимает Бим.
- Если бы это мне нужно было учиться прыгать с высоты, - объясняет Елка, - я могла бы учиться прыгать прямо здесь.
Бим прикидывает расстояние и хмурится. Четвертый этаж.
- Не. Высоковато.
Елка смеется.
- А о чем-нибудь другом ты можешь думать?
- О чем? - удивляется Бим.
- Как мне отсюда выбраться, например.
- А чего тебе выбираться? Мама скоро уйдет, ты и выйдешь.
- Нет, - серьезно отвечает Елка. - Не выйду. У нас договор.
В дверь стучат. Елка быстро задергивает занавеску на окне и подходит к двери.
- Мам?
- Открой мне на минутку.

Елка открывает. Мама стоит в дверях, одетая и с сумкой.
- Сейчас четыре, - говорит она. - В шесть можешь идти, куда захочешь.
- Хорошо, - соглашается Елка. - А когда ты придешь?
- Поздно, - говорит мама. - У меня дополнительные занятия.
- Ууу, - говорит Елка.
- Ничего, - отвечает мама, - скоро выходные. Не скучай.

Она уходит, хлопнув дверью. Елка возвращается к окну. Бим, покачиваясь, ходит по невысокому парапету на противоположной стороне улицы.
- Ты канатоходец? - зовет Елка.
- Нет, - Бим спрыгивает с парапета, - я тренируюсь. Ты когда выходишь?
- В шесть.
- Ладно. Я тогда пойду, проверю насчет лестницы. А в шесть пойдем.

Елка идет на кухню и лезет в холодильник. Там прохладно и стоят кастрюли. В одной из них суп, в другой - жаркое. Елка вытаскивает на стол тяжелую кастрюлю с жарким и сует туда нос. Из кастрюли вкусно пахнет мясом. Елка окунает палец в кастрюлю, облизывает его и берет тарелку. Накладывает себе жаркое, разогревает в микроволновой печи, садится за стол. Берет вилку, нож и аккуратно ест, время от времени окуная палец в еду и облизывая его.

* * *
Елка идет по школьному коридору. К ней подходит директор школы.
- Яэль, - говорит директор, - пожалуйста, зайди ко мне на пять минут. Дело есть.

Они заходят в директорский кабинет, уставленный спортивными вымпелами и завешанный фотографиями выпускников.
- Яэль, - говорит директор. - В нашу школу приезжает американский президент.
Елка знает, кто такой "американский президент", потому что мама вечерами смотрит программу новостей, и Елка часто смотрит вместе с ней. Американский президент - это такой важный мужчина в галстуке, который говорит только по-английски. Видимо, потому, что в детстве не учил иностранные языки.
Елка смотрит на директора с интересом.
- Он приезжает учить иностранные языки?
У директора школы веселые глаза, широкие плечи и коричневые веснушки на крупных руках.
- Как-как? Учить иностранные языки? Почему ты так решила?
- Ну... - Елка поводит плечом. - У нас же школа такая. С углубленным изучением. А американский президент - он только английский знает, я по телевизору видела сколько раз.
Директор чуть-чуть сжимает губы и Елка видит, что ему смешно.
- Нет, Яэли. Я думаю, президент США все, что ему нужно, уже выучил. Он не за этим приезжает.
- А тогда зачем?
- Он вообще приезжает с визитом к нам в страну. И, среди прочего, захотел зайти в какую-нибудь школу. Поговорить с учениками, пообщаться, посмотреть, как вы здесь учитесь. И вот, решили, что это будет именно наша школа.
Теперь Елка точно догадывается, в чем дело.
- Именно наша - потому, что мы тут все говорим по-английски.
Директор кивает.
- Конечно.
- Я же сказала, - радуется Елка, - что он ни на каких других языках не говорит. Поэтому и выбрал нашу школу.
- Может быть, - не спорит директор. - Но дело не в этом. Дело в том, что нам нужна девочка, которая скажет президенту приветственную речь. У этой девочки должен быть очень хороший английский язык, ну и вообще она должна выглядеть...
Директор оглядывает Елку, подбирая нужное слово, и заканчивает фразу:
- Эстетично. Она будет выступать от имени всей школы. У тебя отличный английский, Яэли. Как ты думаешь, у тебя получится сказать речь перед президентом?

Елка молчит секунд тридцать. Ей хочется сказать что-нибудь солидное, но ничего солидного не придумывается. Директор улыбается и смотрит на нее.
- Я думаю, у меня получится, - говорит Елка.
- Я очень рад, что ты так думаешь, - отвечает директор. - Пожалуйста, подойди к своей учительнице английского, и вместе составьте речь. А потом я её послушаю.
Он встает и протягивает Елке руку, а Елка ее пожимает.

- Кроме тебя, - говорит директор, - я еще разговаривал с Майей, на всякий случай. Её я тоже попросил подготовить речь.

* * *
- Мама, - Елка вбегает в квартиру, оставляя открытой дверь, - мама! Ты дома? Ты где?
- Я дома, - из дальней комнаты появляется мама. - Не кричи. Что случилось?
- Мама, я буду говорить речь с президентом!
Мама выходит из своей комнаты, и Елка, разбежавшись по коридору, врезается в нее со всего разбега. Мама хмурится.
- Вы опять там что-то выдумали с Арье?
- Да нет же, нет! – Елка кружится на месте. – Не с Бимом, а с президентом. Он приезжает из Америки в нашу школу.
- Президент? В вашу школу? Хотя погоди, верно, я что-то такое слышала. Что во время своего визита президент хочет встретиться с детьми. И ты хочешь мне сказать, что среди этих детей будешь ты?
- Не просто среди детей! Я буду говорить речь! Сама, одна. Потому что у меня хороший английский и еще я это. Эс-те-тич-на-я. Мне так директор сказал. Вот.

Мама выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов и какое-то время молчит. Елка заглядывает ей в глаза.
- Яэли, это очень здорово, - говорит мама. Она обнимает Елку, притягивает к себе и повторяет. – Это очень, очень здорово всё. Я тебе помогу с этой речью.
- Ага, - соглашается Елка, потершись о мамину руку щекой. – Помоги. Мы вдвоем придумаем им такую речь, что президент умрет от радости!
- Ты думаешь, это необходимо? – с сомнением спрашивает мама. – Может, лучше пусть живет?
- Пусть живет, - великодушно соглашается Елка. – Сделай мне сегодня на ужин блинчики, хорошо?

* * *
- Прыгай! - командует Елка, и Бим прыгает с середины лестницы. Лестница стоит, плотно установленная возле стены на стройке. От прыжка лестница трясется.
- Не нравится мне это, - говорит Бим, вытряхивая песок из кроссовка. - Это не по-настоящему все. Сколько я так еще буду учиться? Год? Два?
- Ну почему год, - спорит Елка, садясь на землю рядом с ним. - Может быть, полгода.
- Полгода, - вздыхает Бим. - Полгода! Это же сто лет вообще. Мне надо как-то себя заставить.
- Ты же и так себя заставляешь. Каждый день прыгаем тут.
- Я заставляю себя учиться. А мне надо заставить себя прыгнуть. Придумать что-то, что будет меня - ну как будто сталкивать со стены.
Елка задумывается.
- Ты хочешь, чтобы я залезала с тобой на стену и сталкивала вниз? А как я потом буду слезать оттуда?
- Нет, нет. Не ты. Нужно что-то, что я могу сказать себе сам или просто вспомнить. И – все, полетел.
Елка прыскает в кулак и заваливается на Бима, передразнивая его:
- И все, полетел! Это «крылья» называется! Вспомни о чем-нибудь, что летает. Об утке, например.
- Или об утюге, - грозится Бим. - Я сейчас тебе покажу, как летают утюги.
- Тут нет утюгов, - быстро говорит Елка, отодвигаясь.
Бим молчит. Потом встает и по лестнице лезет на стену.
- Бим, - кричит Елка, - у тебя же оттуда еще ни разу не получалось спрыгнуть!
- Я не Бим. Я лев.

Бим стоит на стене и чешет ногой ногу. Ему высоко и страшно.
- Скажи мне что-нибудь, - просит он.
Елка смотрит вверх, задрав голову.
- Ты лев, - говорит она.
- Я знаю, – уныло отвечает Бим. – Кажется, львы не летают.
- Летают, - с горячностью возражает Елка. И вдруг смеется: - Только не очень высоко…

Бим смеется на стене, а Елка смеется внизу. Потом Бим находит на стене какой-то камушек и швыряет вниз, в Елку, а она подбирает с земли обломанную ветку и подбрасывает вверх. Бим переступает ногами по стене.
- Я еще час буду так стоять. Но потом все-таки спрыгну, так и знай.
Елка не отвечает. Она щурится, смотрит на солнце и вдруг говорит негромко:
- Белла.
- Что? - не слышит Бим со стены.
- Белла, - говорит Елка погромче. Бим стискивает зубы.
- Не слышу! - кричит он.
- Белла, - вопит Елка, прыгает вдоль забора и размахивает руками, - Белла, Белла, Белла! Ты никогда ей не докажешь ничего, потому что ты трус! И Белла это знает, точно, да!

Елка жестикулирует куда-то вдаль, Бим зажмуривается, отталкивается согнутой ногой и под Елкино «Белла, Белла, Белла!» прыгает со стены. Приземляется, падает на ладони и открывает глаза. Елка стоит рядом с ним.
- Я бы никогда в жизни не спрыгнула с закрытыми глазами, - говорит она.

* * *
- Наша школа неустанно инициирует моральные и материальные вложения в такие важные общечеловеческие ценности, как знания, доброта, уважение к ближнему и культура развития ребенка.
- Еще раз. Не тараторь, делай паузы между словами.
- Наша школа… неустанно… Инициирует моральные и материальные вложения…
Елка зевает.
- Еще раз. Не спи.
- Наша школа, неустанно, инициирует, моральные, и, материальные…
- Яэль!
- Наша школа… Мама, я устала!
- Я тоже устала. Но ты же не хочешь явиться завтра неготовой на показ своей речи.
- Я готова!
- Ты абсолютно не готова. Ты тараторишь, глотаешь слова, нечетко выговариваешь артикли.
- А по-моему…
- Никого не интересует твое «по-моему». Давай сначала.
- Уважаемый господин президент, уважаемый директор школы, уважаемые гости, дорогие друзья. Я горда тем, что стою на той трибуне…
- На этой.
- Что «на этой»?
- На этой трибуне.
- Я так и сказала.
- Ты сказала «на той». Давай сначала.
- Я горда тем, что стою на той трибуне…
- Яэль!
- А сейчас что?
- Ты опять сказала «на той».
- Что «на той»?
- На той трибуне.
- Я так и сказала.
- Да, ты так и сказала.
- Тогда что не так?
- На этой! Надо было сказать «на этой».
- А я что сказала?
- На той.
- Дурацкая какая-то трибуна, - ворчит Елка и отправляется на кухню. – Я попить.

Она долго возится у холодильника, вынимает воду, шумно пьет, доливает себе еще. Мама стоит в дверях.
- Яэль, я не понимаю. Как можно быть настолько несознательной?
Елка пьет воду.
- Зато я красивая, - говорит она между глотками.
- О, кстати, - говорит мама и выходит из кухни. – Чуть не забыла. Допьешь – иди сюда.

Елка заходит в мамину спальню, где возле окна стоит большое зеркало. Мама подходит к ней.
- Сними с волос резинку, - говорит она.
Елка распускает волосы и трясет головой. Мама хлопает дверцей своей прикроватной тумбочки и что-то щелкает у Елки возле уха. На пол падают пушистые пряди.
- Ты что? – вопит Елка, отскакивая. - Ты что, сошла с ума?
Мама берет ее за плечо и возвращает обратно к зеркалу.
- Я не могу допустить, чтобы моя дочь выступала перед президентом в таком лохматом виде, как ты обычно ходишь. Ты думаешь, я не знаю, что ты снимаешь резинку с волос, как только выходишь из подъезда? Если я выпущу тебя из дома с длинными волосами, перед президентом будет выступать метла.

Ножницы щелкают и щелкают. В зеркале отражается худенькая девочка с длинной шеей.
- Уши, - говорит она шепотом.
- Ерунда, - отмахивается мама. – Никого твои уши не интересуют, а выглядишь ты аккуратно.
- Уши, - повторяет Елка, не отрываясь от зеркала.
- Да ну тебя, - машет рукой мама, - ты совсем устала. Иди-ка спать.

* * *
- Вы строите будущее того мира, в котором все мы будем жить!
Директор стоит у окна и смотрит на школьный двор.
- Майя, пожалуйста, повтори, последнюю фразу.
- Вы строите будущее того мира, в котором все мы будем жить!
- Может быть, «в котором все мы живем»? – задумывается директор.
На диване в директорском кабинете сидит учительница английского.
- Попробуем, - говорит она. – И погромче, хорошо?
Майя откашливается и поправляет челку.
- Вы строите будущее того мира, - звенит ее голос, - в котором все мы живем!

Майя высокая и прямая. У нее длинные светлые волосы и серые, широко расставленные глаза.
- Красивая девочка, - говорит директор.
- Конечно, - улыбается учительница. Майя краснеет.

Открывается дверь и в кабинет директора входит Елка.
- Здравствуйте, - говорит она шепотом. – Вот… Я пришла. Я сказать хотела.
Директор смотрит удивленно. Учительница английского встает с дивана.
- Яэли, что случилось? Что у тебя на голове?
На голове у Елка шерстяная шапка - из тех, что школьники зимой надевают в спортивные походы. Шапка надвинута до бровей. Из воротника рубашки торчит худая шея.

- Я хотела сказать, - говорит Елка, - что пусть лучше выступает Майя. Я не буду.
- Почему? – изумляется директор. – У тебя же отличная речь! Разве ты не хочешь, чтобы мы послушали тебя сейчас?
Елка качает головой. Голова в шапке качается на тонкой шее, как круглый цветок на стебельке.
- Я думаю, американскому президенту нужен кто-то поэсте… поэстетичнее, чем я.
Учительница английского выходит из кабинета и выводит Елку за собой. В коридоре она одним быстрым движением снимает с Елки шапку и видит стриженую кудрявую голову.
- А, - говорит Елка. – Это мама меня подстригла.
- Понятно, - говорит учительница. – Ты поэтому так решила?
- Нет. Просто так.
- Понятно, - еще раз говорит учительница.
На каменном полу лежит солнечный луч. Он пересекает квадраты пола, Елкину ногу и колено учительницы английского, а дальше выходит за окно.
- Пожалуйста, скажите ему, - Елка указывает подбородком на дверь директорского кабинета. – Я не буду выступать.
- Скажу, - говорит учительница английского. – А ты не передумаешь?
Елка смотрит на солнечный луч.
- Нет. А у Майи хорошая речь?
- Неплохая. Но твоя лучше.
- Тогда знаете что? – говорит Елка, оживляясь. - Пусть тогда Майя берет мою.
Учительница английского задумывается.
- А ты точно не будешь потом жалеть?
- А зачем мне речь, если я не буду выступать?
«Сейчас она скажет «понятно»», думает Елка.
- Понятно, - говорит учительница английского. – Тогда мне нужна твоя речь.
- Вот.
Елка вынимает из кармана смятый лист.
- Она тут немножко того. Помялась. Не-эс-те-тич-но. Но вы же прочтете, да?
- Я постараюсь, - кивает учительница английского. – Я неплохо умею читать по-английски.
- Понятно, - говорит Елка и смеется, делаясь похожей на обаятельного мальчика. И становится видно, что ей очень идет её новая стрижка.

* * *
По школьному двору, в тени от живой изгороди, слоняется Бим, играя сам с собой в футбол бутылкой из-под кока-колы. Он разбегается и изо всех сил бьет по бутылке, стараясь, чтобы она попала между железными опорами турника. Бутылка взлетает вверх и улетает за живую изгородь.
- Гол, - говорит Елка, подбегая, - пошли домой.
- Сегодня считаем кошек, - предупреждает Бим.
Они выходят из школы, оглядываясь по сторонам. Навстречу им неторопливо бредет черная кошка с белой грудкой.
- Раз, - говорит Бим.
Елка крутит головой. Кошек не видно, зато на школьное ограждение садится трясогузка.
- Трясогузка, - говорит Елка.
- Не считается, - говорит Бим.
Черная кошка с белой грудкой подходит к ограждению и садится под ним. Трясогузка чистит перышки. Елка делает несколько шагов назад, подходит к кошке и садится перед ней на корточки.
Кошкина шерстка бархатная наощупь, как портьеры в школьном актовом зале. Кошка мурлычет и трется о Елкины ноги.
- Два! – кричит Бим, показывая вперед. Там на дорожке сидит худой полосатый кот с большими торчащими ушами.
- Это я, - говорит Елка, отрываясь от кошки.
- Почему?
- Уши.
Бим смотрит на нее, наклонив голову. Присматривается. И сообщает, глядя на кота:
- А тебе классно с этой новой стрижкой.
Черная кошка тоже смотрит на кота. Кот следит глазами за трясогузкой.
- Я знаю, - говорит Елка. – Пошли уже отсюда.
лукавый

То "ме", которое говорит коза

День начался удачно: я встала в половину седьмого утра. Причем не потому, что сошла с ума. И не потому, что наслаждалась творческой бессонницей. Хотя, увы, и не потому, что меня поднял с постели приступ невыносимого счастья.
В половину седьмого утра я встала делать уроки по чтению.

Чтение должно было быть сделано вчера. По теме "домашние животные". Причем не мной, человеком и без того вполне начитанным (тем более с утра), а совершенно другим человеком, ученицей первого класса. Но ученица первого класса (а заодно и ее папа, новый репатриант, всего двенадцать лет топчущий ботинками сорок пятого размера Святую Землю, где все говорят на "этом вашем иврите") не знает на "этом вашем иврите" некоторых слов. А именно: она не знает на иврите слова "мычать", слова "ржать", слова "мяукать", слова "кукарекать" и так далее. Слова "иа-иакать" (сочтем это авторским переводом) она тоже не знает. Зато все эти слова знает ее бедная мама, которая, к сожалению, в стране с "этим вашим ивритом" практически родилась, ну так, плюс-минус шестнадцать лет, и по дороге много раз блеяла, не единожды кукарекала, довольно часто лает и регулярно мычит. А также приходит с работы в половине двенадцатого ночи.

Ученице первого класса (а также ее папе) с устатку было невдомек, что на свете существует такая полезная штука, под названием "словарь". И действительно, зачем словарь, когда есть мама. Но вечером мамы нет. Зато мама есть утром! "Я встану пораньше и доделаю уроки с мамой", - решила ученица первого класса. "Конечно", - решил папа. То, что для того, чтобы ученица встала пораньше и сделала уроки с мамой, еще и мама должна "встать пораньше", ни одному из них в голову не пришло. Очевидно, они убеждены, что "мама" - это, в целом, такой полезный агрегат, автоматически прилагающийся к учебнику чтения для первого класса.

В половину седьмого утра мама встала и разбудила ученицу. В половине седьмого утра мама не является милым, приятным человеком, с которым хочется иметь дело. В половину седьмого утра мама не является никем. Она хмуро тычет пальцем в учебные картинки и издает те звуки, которые издают изображенные на картинках животные. При этом мама кусается и лягается ровно как они (не картинки, а животные, натурально).

Из окна слышится нежное "ме-е-е" - это соседи выпустили погулять козу. А мама накануне поздно ночью переводила эти самые "эканья" и "беканья" и писала их по-русски в ивритском учебнике печатными буквами - для того, чтобы нахальная ученица все-таки что-то сделала сама ради своего задания. Хотя бы самостоятельно прочла перевод. С "мычаньем", "лаяньем" и "ржаньем" мама справилась на ура. Что по-русски делает осел, мама не решила даже при помощи папы (а на иврите для того, что говорит осел, есть специальное слово. Иврит - язык древний, можно сказать, природный, и в нем для всего есть специальное слово). Поэтому осел в мамином переводе "говорит иа-иа". А вот с козой, точнее, овцой, вышла промашка. Овца в детском учебнике издает звук "ме". Мама точно знает, что НА САМОМ ДЕЛЕ овца издает звук "бе". У мамы под окнами живут овцы. И козы у мамы под окнами тоже живут. Поэтому мама в курсе, кто из них говорит что. Но с учебником не спорят, особенно с чужим. Поэтому мама тупо перевела звук "ме" (якобы издаваемый овцой, хотя на самом деле издаваемый козой) как "мекает" и ушла спать. Когда с утра несчастная ученица первого класса по слогам читала мамин русский перевод незнакомых ей ивритских слов, ее приятно удивила творческая свобода переводчика. Слово"мекает" было неизвестно ей до сих пор, но стало известно в семь утра. В этот момент маму осенило.

В семь утра и пять минут за столом сидела, в общем, довольная жизью ученица, хихикала и издавала разнообразные животные звуки. По комнате вышагивала бледная с недосыпа мама и, нервно поглядывая в окно, повторяла: "блеет... блеет... БЛЕЕТ, ч-черт!"

А за окном элегически раздавалось: "ме-е-е... ме-е-е... ме-е-е..."

На секунду мама остановилась. На ней вопросительно остановились глаза ученицы первого класса.
- Послушай, - задумчиво сказала мама, - если овца говорит "бе", и это называется "блеет". То как тогда называется то "ме", которое говорит коза?
Ученица первого класса размышляла недолго.
- Млеет, - с уверенностью ответила она.