Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

спокойный

Прогулка

- Давай быстрей, - торопил одетый Андрюха, заполнив собой коридор. Когда-то, после отъезда дочки, дед брал его пятилетнего гулять, и Андрюха от нетерпения подпрыгивал в сенях и топал, пугая кур. Дед тогда говорил: «Ну пошли, обормот, раз такой зуд», брал его за руку и выводил наружу, где тот вырывался и мчался вперед. А Тата кричала вслед: «Застегни пальто!».

- Ну, пошли, обормот, - дед отдувался, затягивая шнурки. Пальцы совсем перестали гнуться.
- Чего это я обормот, - обиделся Андрюха, вытер лоб и распахнул пальто. - Смотри, какое солнце. Как не ноябрь.

До лунапарка дошли пешком. Дед пару раз отдыхал, присаживаясь на лавочки вдоль дороги, Андрюха сгонял за мороженым, потом побежал за пивом.
- Настя не одобряет, ну ничего.
Мороженое было кстати, сладенькое, а пиво деду не понравилось. Свое варили верней.
- Видишь, хрень летает вниз головой? - Андрюха слегка запыхался. - Самый высокий в области атракцион! Я с Настей катался! А видишь, там карусель на столбах? Такого даже в Питере нету! Мы с Настей были! Ну, где ты такое в деревне возьмешь?
Мелькание каруселей напомнило деду октябрьские в райцентре, куда они с Татой ходили в шестидесятом. Он тогда метко выстрелил в тире и выиграл красную леденцовую звезду, Тата лизнула её и покрасила губы, от этого стала смешной и красивой, и дед предложил жениться. Грехи наши. Надо будет оградку покрасить у Таты, облупилась вся.

- Дед, пошли на чертово колесо!
Вот обормот неуемный. Забрались в кабинку, неспешно поехали в небо. И правда, хоть сверху посмотрят. Без Таты дед мало куда выходил.
- Я весь город тебе покажу! - сиял Андрюха. - Узнаешь, как мы тут живем!

Дед с любопытством глянул вниз, но живот его вдруг запросился наружу, будто они здорово перепили, хотя брали всего-то по пиву с утра. Лоб покрыла испарина, перед глазами встала мутная пелена. Он сглотнул, потом снова, но ком из горла не уходил.
- Смотри туда, - надрывался Андрюха, - видишь ту белую дуру? Университет! А стены кирпичные видишь? Завод, новое здание! Лучшее в области, я тебе говорю!
Если его сейчас вывернет, придется, наверное, мыть. Не поверят же, что не пили почти.
- Андрюх, водичка есть?
- Так нету водички! - радостно протрубил Андрюха. - Пива дать?

Башка отваливалась, как после самогона, город двоился и расплывался. Колесо, покачиваясь, проплыло полный круг, затем второй (дед чуть было не выскочил вниз), пошаталось, окончательно вытряхнув душу, потом замедлилось и, наконец, остановилось. Андрюха сразу спрыгнул, перемахнув через заграждение, дед вылез за ним и постоял. Землю уже не трясло, живот притих.
- Я бы сюда ходил каждый день, - мечтательно сказал Андрюха. - Там так спокойно, вверху. Полезли снова?
- А Настя твоя колесо это любит? - спросил дед, осторожно вдыхая чистый воздух. - Может, тебе лучше с ней?
- Так это… - моргнул Андрюха, - ушла ведь Настя. Совсем.
- Как так совсем? А чего говорит?
- Говорит, плохо здесь, не может она. И со мной не может. Ушла. А зачем я один-то пойду кататься? Пошли еще раз на колесо!
Он стоял, румяный и потный, и улыбался просительно. Простудится, обормот. Заставив пальцы согнуться, дед застегнул на Андрюхе пальто.
- Ну пошли, раз такой зуд.
спокойный

экспериментальное танго

чего мы искали, на самом-то деле,
никак не узнаешь, пока не рискнёшь.
ни срезы на стали, ни шрамы на теле -
тебя не заставишь, меня не заткнёшь.
умолкнуть не сложно. но верно ли дело,
когда, умолкая, скрываешь очаг?
облыжно и ложно ссылаться на тело
сквозь ропот лукавый в горящих очах.
умолкнуть не нужно. гарцуя картинно,
витийствую сочно, сама не своя.
сливаться недужно в осколках рутины
куда как порочней отмены ея.

отмены закона, отмены устоя,
отмены у моря, под пальмой, в песках,
допустим и конно, допустим и стоя,
в беседке, на лыжах, на льду, на коньках,
бессрочно, вальяжно, поточно, легально
летально (спокойно!), вольготно, в обрез,
поспешно, успешно, неспешно, печально,
в зелёном, в красивом и собственно без.
до риз, до безумства, до песни, до драки,
до полного ге и до полного пи,
до скотства, сиротства, на свистнувшем раке,
на пятой ноге и в бескрайней степи.

не сметь отказаться. не сметь перегреться.
не сметь разогнаться, не биться в борьбе,
не просто казаться, не чисто смотреться,
а хитро сознаться в безумном себе.
найти, избегая случайного стана,
иные манеры, иные виски,
камея другая - другая гитана,
другие химеры, другие тиски.
и нерв на пороге сжигая до тлена,
и черных ворон ужасая, грубя,
подняться в итоге всё в те же колена
на сотни сторон отпустивших тебя.
  • Current Music
    ничего не поделаешь, период такой
спокойный

Извращений не бывает. Адвокат в колбасе

Посвящается провокативному Захару Глюку, неосмотрительно бросившему мне нахальный вызов, повлекший сей возмутительный результат.

Колбаса была женщина деловая, оттого сердечная. Любые людские беды и обиды она принимала близко к сердцу, со всеми была мила. Её толстенькое тельце, перетянутое лифчиком на животе и поясом в талии, являло собой идеальный результат совместных многолетних усилий отечественной мясо-молочной промышленности. Прозвище своё Колбаса получила еще в школе, откуда оно мирно перкочевала с ней в Юридическую Академию, а потом - в нотариальную контору. В миру нотариуса Евгению Александровну Ковбасееву звали Женей.

Адвокат был собакой. Можно было бы подробно задержаться на описании его достоинств, ежели бы таковые достоинства были, но, к сожалению, отнюдь. Адвокат был дворовой собакой. Адвокат был тощей собакой. Адвокат был голодной собакой. Адвокат был вечно голодной собакой.

Своё гордое имя Адвокат получил от дворника дяди Юры, ежедневно приходившего подметать двор и крыльцо нотариальной конторы номер восемнадцать, где в поте лица своего трудилась добросовестная Колбаса. Дядя Юра знал, что в этом странном доме сидят сплошь образованные люди, все в какой-то мере его тезки, ибо все изначально почему-то "юры", и все, очевидно, адвокаты, потому что другой специальности, связанной с корнем "юр" (за исключением своей собственной) дядя Юра не знал.

Дядя Юра скупо и редко подкармливал уродливую тощую собаку-обормота, за что признал за собой право его окрестить, окрестив Адвокатом. Адвокат признал дядю Юру за хозяина и никогда не пытался укусить его за руку. Впрочем, никого другого Адвокат тоже не пытался укусить: не было сил.

Одним светлым прекрасным утром нотариус Евгения Александровна Колбаса бежала своей обычной припрыжкой на любимую работу. В сумке у Евгении Александровны лежала бутылка яичного ликёра, которую она собиралась, вопреки трудовому законодательству, распить прямо на рабочем месте со своим сотрудником и коллегой, Антуаном Сергеевичем Жирным. Товарищ Жирный был всем хорош для Женечки-Колбасы: у него были образование, фигура и большие пышные усы. За этими усами нотариус Жирный скрывал своё доброе сердце, не сразу заметное посторонним ввиду его излишне строгого вида.

Женечка-Колбаса так спешила навстречу своему счастью, с яичным ликёром, другом Жирным и любимой работой, что не заметила коварной колдобины на дороге, угодила в неё своим тонким каблучком и, охнув, свалилась всей своей приятной тяжестью прямо на тротуар. Яичный ликёр, звякнув, вывалился из сумки и величественно разлился по всей дороге. Дворник дядя Юра, услышав звон разбивающейся бутылки, инстинктивно поспешил на зов. Дворняг Адвокат, увидевший упавшую Колбасу, поспешил тоже.

Подбегая с разных сторон к бледно-желтой луже яичного ликёра с распростёртой в ней нотариусом Ковбасеевой, дядя Юра и Адвокат не рассчитали собственной скорости, и, так как неслись с разных сторон дороги, с размаху врезались друг в друга и осели единой грудой в глубие липкого алкоголя, погребя под собой как раз успевшую привстать Женечку. Нотариус Ковбасеева не растерялась и приняла на грудь их всех, мужественно выдохнув "много пива мало не бывает". Дядя Юра, оценив реплику, прекратил уделять своё внимания достоинствам Адвоката, и переключился на нотариуса Ковбасееву. Адвокат, почувствовав некоторую приятность в лапах, начал поспешно лакать яичный ликёр.

В это время во двор нотариальной конторы вышел на перекур нотариус Антуан Сергеевич Жирный. Увидев свою почти любимую женщину по прозвищу Колбаса в лапах скулящей от восторга собаки, густо перемешанной с дворницкой метлой и яичным ликёром, Антуан Жирный потемнел в глазах и с криком "Убью!" бросился вперед. Перёд оказался недолгим, так как под ноги товарищу Жирному с радостным лаем рванул нализавшийся тем временем ликёра Адвокат. У Адвоката была одна странная особенность: он очень любил пышные усы. Причем чем пышнее, тем лучше. Как выяснилось несколько печальным, зато весьма опытным путём, пьяный Адвокат любил пышные усы еще больше, чем трезвый.

Пытаясь достать до усов товарища Жирного, Адвокат не рассчитал высоты и изо всех сил вцепился зубами в нотариальные штаны. Пробежав по инерции еще несколько шагов и потеряв равновесие, нотариус Жирный взмахнул руками и мягко осел в груду тел дяди Юры и Женечки Ковбасеевой, дошедших к тому моменту уже до крайнего градуса взаимного расположения. Попав этому расположению практически в эпицентр, да еще и будучи вооруженным собакой, прожженный юрист Жирный принялся наводить свои порядки в луже яичного ликёра. Женечка Колбаса радостно повизгивала, дядя Юра смачно крякал, Адвокат пытался долизывать из-под всех яичный ликёр.

В этот момент на авансцене истории возник Геракл Варфоломеевич Обед, сотрудник соседнего отдела нотариальной конторы номер восемнадцать и бывший сокурсник Женечки Колбасы. Геракл Обед выглянул из окна своей неустанной деятельности и увидел происходящее на дороге. Он удивился увиденным, и решил проверить, не померещилось ли ему. Геракл Варфоломеевич в чем был выскочил на крыльцо и, удостоверившись, что галлюцинациями пока не страдает, немедленно выхватил мобильный телефон, дабы позвонить своему и Женечкиному приятелю Викторину Яновичу Розенцвейгу и посетовать ему, как низко пала их общая подруга. Викторин, закричал потрясенный до глубины себя Геракл Варфоломеевич, Викторин, ты даже не представляешь себе, насколько тут во даёт Колбаса!!!

Где дают колбасу, тут же заинтересовалась сидящая на лавочке в соседнем, но близком дворе, престарелая Мирьям Левантеевна Березкина, где дают колбасу?

Она так громко этим интересовалась, что на под её крики подошли еще престарелые и не очень бабушки и дедушки, и все они ринулись занимать очередь за во дающей колбасой, которую восприняли в буквальном смысле. Очередь возникла фактически из ничего и в две минуты опоясала весь периметр двора нотариальной конторы. В конце этой очереди люди, занимающие на себя и всех родственников, даже не знали толком, что дают: то ли яичную колбасу, то ли престижный ликёр "Адвокат", то ли по морде, что обидно, зато много завезли, поэтому всем хватит. Очередь змеилась во всему двору, ведя в самый его центр, где происходило так много всего, что никто уже не мог ничего разглядеть.

А в эпицентре очереди, двора и всего происходящего, в сильно подсохшей луже яичного ликёра, не происходило, в общем-то, ничего особенного. Гражданка Евгения Александровна Ковбасеева сочеталась законным браком с как честный человек обязаным на ней жениться Антуаном Жирным, который сам же, в качестве нотариуса, заверил их союз, пригласив в свидетели никуда далеко не отходившего дядю Юру. Дядя Юра, гордый своим высоким званием свидетеля, лизнул за здоровье молодых яичного ликёра из горсти, занюхав ценный продукт вяло протестующим Адвокатом. Адвокат, упившийся ликёра по самое не могу, тихо стонал, поджимая под себя лапы. На одной из этих лап томно возлежала Женечка Колбаса, обмахиваясь текущими делами нотариальной конторы за две тысячи четвёртый год. Две тысячи четвёртый год к тому моменту только начался, посему дел было пока немного.

А мораль, спросите вы, а мораль какова, ведь не может же быть, чтобы столько образованных людей, столько юристов, столько пропавших продуктов, в конце концов, и никакой морали? А мораль проста. Если уж мы все тут так тесно переплелись - то пусть нам всем тут хотя бы будет хорошо. Хотя бы в самом конце истории. Хотя бы в её результате. А извращений, как известно, не бывает. Но это вы и без меня знаете.
  • Current Mood
    naughty naughty
спокойный

Новогодочки. О вине.

Сидим первого января за столом: мои родители, Дима, Муся, я. На столе, помимо еды, стоит бутылка вина, перед каждым - рюмка. Перед Мусей, само собой, тоже рюмка. С соком.
Мусяня просекает, что имеет место быть неравенство:
- Я хочу пить вино!
Дима:
- Тебе нельзя вино, маленькие девочки не пьют вино. У тебя есть сок, видишь?
Муся:
- Я не хочу сок, я хочу вино! Вот это! (показывает для верности, чтоб мы точно знали, о каком вине из одного стоящего на столе идёт речь).
Дима, спокойно:
- Мусяша, тебе нельзя вино.
Я, виновато:
- Мусяша, тебе нельзя вино...
Мама, озабоченно:
- Мусяша, тебе нельзя вино!
Муся, хныча:
- Но я хочу вино...
Муся, хныча сильно:
- Но я очень хочу вино!
Муся, уже рыдая:
- Но я хочу вино, вино, вино!!!

Мой папа, решительно, подмигивая нам:
- Мусенька, я тебе сейчас дам вино. Это будет специальное дедушкино вино, только мы с тобой его будем пить. Хочешь?
Муся, рыдая и тряся головой:
- Нет!!!!!
Папа, удивлённо:
- Почему?
Муся, рыдая, но твёрдо:
- Потому что мне нельзя вино!!!
  • Current Mood
    calm calm
спокойный

Зелёное небо, небо, небо.

Беата, простишь? Я про Женеву. Я все-таки расскажу об этом, впрочем, ты и не просила, чтобы нет.

Беата стояла в пробке и пыталась попасть в Женеву. Получалось плохо: вместе с Беатой в пробке стояло еще приблизительно два миллиона машин, и все они пытались попасть в Женеву. Женева была в восьмидесяти километрах, желанная и недоступная, как яблоня за забором. Впрочем, через забор можно перелезть, это-то Беата знала. Через забор перелезают так: сначала подтянуться на руках и заглянуть поверх, потом закинуть ногу, потом... "Пииип!", сказало радио, и Беата отвлеклась. Она много и с удовольствием перелезала в своей жизни через заборы. Но в Женеву пока что было сложно перелезть.

Радио прокашлялось и неохотно сообщило, что в сорока километрах от Беаты и от Женевы на шоссе случилось явное не то, в связи с чем проезд на Женеву этим путём временно отменён. Всем двум миллионам стоящих в пробке на этом самом шоссе - пардон, господа. Подождите. Рассосётся.

...ссосётся, внятно сказала Беата по-русски, и съехала на обочину покурить. Вышла из машины, закурила, задумалась. В Женеву-то бы фиг с ним, не в Женеве счастье, но из Женевы был самолёт на Рим, а вот в Рим было надо. По делу. Самолётом. А самолётам, как известно, плевать на пробки. "Этим самолёты лучше прочего транспорта", - подумала Беата, но облегчения данная мысль не принесла. Вряд ли билет можно было поменять, но билет в крайнем случае можно было купить новый, а в Рим было надо и быстро, а на дороге к Риму лежала Женева, а в Женеву было не попасть. Беата прищурилась и, приподняв подбородок, глянула поверх моря машин на шоссе. Беатина машина была съемная, её надо было возвращать ровно перед самолётом, а самолёт был уже скоро, но из Женевы, а Женева была во-о-он там, за поворотом. "Ищи своих друзей на повороте", называется. Это израильское выражение Беата подумала на иврите, а потом перевела сама себе на русский. Потом на английский. Потом на французский.

На обочину мягко съехал огромный, старый, ухоженный "Ситроен" и затормозил, встав точно за Беатиной машиной. Из "Ситроена" вышла очень французская стильная дама, вся на каблуках и булавках. В ювелирном салоне дама смотрелась бы лучше, чем в пробке на шоссе перед Женевой. Но и на шоссе она тоже выглядела неплохо.

- Вы не знаете, мадам, - обратилась дама к Беате церемонно, - что происходит?
- К сожалению, знаю, мадам, - ответила Беата так же, - по радио сказали, что происходит явное не то.
- Это заметно, - проницательно отметила дама, закуривая что-то тонкое и длинное, - а что именно, мадам?

Беата объяснила, что именно, сдобрив своё объяснение парой слов, явно непонятных церемонной француженке, но сильно скрасивших повествование ей самой. Идея, что в Женеву так просто не попасть, даме не понравилась, но в ужас не привела.

- Послушайте, мадам, - сказала она Беате, глядя на неё с приязнью, но безлично, как на хороший выставочный экспонат, - если всё это в любом случае надолго, а стоять тут нет никакого смысла - не пойти ли нам пока что выпить пива через дорогу?
- Почему бы и нет, мадам, - ответила Беата, задумчиво глянув на собеседницу.

Они оставили бездвижные машины, пересекли замершее шоссе и забрались на второй этаж небольшого теплого торгового центра. Беата вообще любила пиво, а в Женеве и окрестностях - особенно. Пиво было, как и ожидалось, обалденным. В кафе было полутемно. Из окна внизу светилось огнями машин стемневшее тем временем шоссе. Шоссе стояло.

- А Вы вообще-то куда едете, мадам? - поинтересовалась француженка.
- Вообще-то в Рим, - мрачно сказала Беата, не отрывая взгляда от неподвижного шоссе. - Только не еду, а лечу. Впрочем, кажется, уже не лечу. Потому что не еду.

Вряд ли она поймёт эту фразу, но плевать. Беата глотнула еще пива. Посидели молча. Шоссе по-прежнему не шевелилось.

- Послушайте, мадам, - сказала француженка, - я вижу, у Вас съёмная машина. Где Вы должны её возвращать?
- В Женеве! - ответила Беата с приевшейся уже ей самой интонацией грустного клоуна.
- Меня зовут Натали, - сообщила в ответ француженка, ставя стакан на стол.

Беата подняла бровь. Натали. Это становилось забавным.
- Меня зовут Беата.

- Послушайте, Беата, - француженка говорила негромко и лениво, как бы перебирая языком бусины во рту под изогнутыми губами. - Послушайте, Беата. Почему бы нам с Вами не переночевать где-нибудь здесь, поблизости? В Женеву сейчас всё равно не попасть, самолёт Вы, скорее всего, пропустите. Утром мы поедем в Женеву, там Вы сдадите свою машину, а потом я отвезу Вас в Рим.

Беата вспомнила роскошный старый "Ситроен", оставленный на обочине рядом с её съемной тачкой, и поняла, что на таком перевалить через Альпы - за нефиг делать. У Натали были чистые линии лица и тела, и немного острые плечи, как у той девушки в Бонне. Та, в Бонне, была чудо как хороша. Эта, тут, в восьмидесяти километрах от Женевы, могла оказаться еще лучше.

- Почему бы и нет? - ответила Беата вопросом на вопрос, и щелкнула пальцами, призывая счёт. Натали встала и взяла со стола свою сумочку. Беата протянула руку, и взяла свою. Они вышли всё к тому же шоссе, прошли несколько сот метров и зашли в маленькую гостиницу всё на той же обочине. Им вслед - то ли осуждающе, то ли с завистью - смотрела прочно стоящая на дороге пробка.

Беата, простишь? Я не буду подробностей. Подробности, безусловно, были, и подробности, безусловно, были хороши. Но ведь ты мне их толком и не рассказала, Беата, а кто я, чтобы додумывать за тебя подробности? Достаточно уже и того, что я додумываю за тебя - тебя.

Девушка в Бонне могла отдыхать, свободно. Утром задумчивая Беата молчаливо пила кофе и курила, Натали, потрясенная до глубины души, напоследок отправилась в душ, шоссе под окнами было абсолютно пустым, а небо над головой - абсолютно зелёным. Беата впервые в жизни видела зелёное небо. Что именно создавало такой странный эффект - то ли освещение солнечно-холодного дня, то ли тонированные гостиничные стёкла, то ли собственные Беатины зеленоватые глаза, сквозь которые мерно лился утренний свет, Натали не знала. Она вышла из душа и так и стояла, поблескивая утренним стихшим телом. Островатые плечи, тонкие руки, губы, изогнутые в лук. Никакой помады. Никакой вообще помады с утра. Зелёное небо насмешливо глядело вниз, Беата чуть вопросительно глядела на небо снизу. В стороне, на ковре, у стены, стояла босиком Натали, обнимая себя за плечи. Зелёное небо казалось ей чем-то закономерным, если бы небо в этот день не оказалось зелёным, она была бы удивлена.

Дорога в Рим оказалась не такой простой, как предполагали, но довольно приятной и не слишком долгой. Ехали, временами общались, что-то делали, чего-то не делали, выходили, возвращались, нормально. Старый "Ситроен" оказался покладистым человеком, и честно пыхтя, перевёз их через Альпы. Машину вели по очереди. Много курили. Много молчали. Натали это не мешало. Беате было всё равно. Всю дорогу до Рима она покупала на двоих сигареты и следила за картой. Всю дорогу до Рима Натали вела машину гораздо медленнее неё. Всю дорогу до Рима над их головами с разной скоростью ехало спокойное зелёное небо.

В Риме быстро и по-деловому расстались, обменявшись адресами электронной почты. Беата с головой ушла в свои римские дела, Натали неспешно растворилась в итальянском воздухе. Зелёное небо повисело еще какое-то время, а потом посерело и залилось перламутром.

Римские дела оказались обычными делами, как это часто бывает, посему они сначала были, а потом кончились. Беата покрутилась еще какое-то время по Риму, проехала по пути через что-то уютно-сиреневое без особого названия, но с прекрасной кухней, и улетела в Штаты. Там она наконец добралась до электронной почты, и, не слишком этим обстоятельством удивясь, получила письмо от Натали.

Беата не особо задумывалась, что именно ожидает прочесть в этом письме, но то, что она прочла, её удивило. Натали чуть ли не матом (то есть если бы это было по-русски, это было бы, наверное, матом) ругала её вдоль и поперёк. Сообщая, что теперь, после той ночи, осталась как последняя идиотка, потому что ни один мужик её больше удовлетворить не может, а где взять женщину, она не знает. И виновата в этом исключительно Беата, которая её соблазнила и довела до жизни такой, лучше которой в её жизни ничего не было и не может быть, но ведь больше этого нет, и как теперь жить вообще, непонятно.

- Прелесть какая, - подумала Беата, бегло просматривая другие письма, - она меня позвала пить пиво, она мне предложила остаться, она меня отвезла в Рим, и это называется я её соблазнила. Впрочем, не исключено, что что-то в этом есть. Что-то есть.
Она машинально посмотрела в окно и сощурилась. Небо в окне было абсолютно обычным, нормальным, стандартного синего цвета.

Беата, простишь? Я не буду описывать всю вашу длинную переписку, ведь даже то, что вы переписываетесь до сих пор, по сути, неважно. И неважно, что Натали нашла-таки себе женщину (кто бы в этом сомневался, Беата!), и неважно, что она приезжала один раз в Америку, и хотела встречи, и тебе было не до неё и ты соврала, что сейчас в Европе, хотя была - на соседней улице практически, и там тоже полыхало непонятного цвета небо, но его уже не видела случайно, в общем-то, промелькнувшая Натали.

А вот если подумать - ну куда она, Натали, ехала тогда, по дороге к Женеве, куда она направлялась, как оказалась там, на этом забитом пробкой шоссе? Я спросила Беату, и Беата, подумав и вспомнив, ответила "никуда".

Никуда она тогда не ехала, абсолютно. У неё что-то не сложилось в тот момент и минуту жизни, что-то не вышло, а что-то вышло, но плохо, и она села за руль, и поехала вперёд по хорошим дорогам, лишь бы ехать куда бы нибудь, и доехала почти до Женевы, где намертво вмёрзла в пробку, что резко нарушило её главный план - "хоть куда-нибудь ехать", и она вышла на обочину рядом со вставшей съемной какой-то машиной, и в результате оказалась в Риме, и остаётся только поблагодарить провидение, что Беата ехала не в Сибирь какую-нибудь, ведь Натали и в Сибирь поехала бы тогда, и не из-за Беаты вовсе, а исключительно из-за себя самой. Ну и может еще из-за кого-нибудь, кто остался за кадром всей этой истории, и уже, безусловно, неважен, потому что Натали жива и здорова, и живёт себе с тем, с кем хочет, там, где хочет, и всё у неё хорошо.

А Беата? А что Беата? Беата не факт, что вообще была.
спокойный

Ода зиме, потому что нельзя же так.

Посвящается вам, shmartafer, mauz, sivilka, katenok, и - кто там еще не любит зимы? Подставьте себя сюда сами, вам это тоже посвящается. Потому что вы это заслужили. Потому что вы ничего не понимаете.

- Рабинович, вы любите потных женщин и тёплое пиво?
- Конечно, нет!
- Отлично. В отпуск пойдёте в феврале.
(анекдот)


Зима - это женщина. Но не просто. Зима - это поооолная женщина, зима - это плаааавная женщина, зима - это такая женщина, которой не идёт спешить и потеть. Потеть, безусловно, не идёт никому из женщин, да и из мужчин немногим, но этой женщине потеть не идёт совсем. У неё серые глаза и мохнатые ресницы. У неё любой цвет волос, неважно, важно, что волос много и они спадают по шее кольцами, покрывая спину. У неё широкая спина. За этой спиной можно укрываться от непогоды, а можно просто сидеть, зарываясь лицом в пряди волнистых волос.

Зима - капризная женщина. Если что не по ней, она начинает топать ногами, трясти руками и греметь сапогами, если что не по ней, она начинает ругаться и плеваться, как угрюмый пират, благо, ей есть чем. Не по ней бывает многое - в конце концов, многое в этом мире бывает не по нам - но её это особенно злит. Когда её что-то особенно злит, она рыдает. Когда она рыдает, с неба текут потоки ледяной воды. Почему ледяной? Потому что попробуйте порыдать кипятком! Сразу ослепнете, что вы. Особенно если рыдать долго - а рыдает Зима долго, потому что её часто обижают и злят, потому что её многие не любят и не понимают, вот вы говорите "фу, зима" - а кто вам сказал, что она вас не слышит?

Зима - уютная женщина.

Это женщина, для которой необходимо варить какао, приправленное ароматной корицей (готовьтесь, сейчас будет много прилагательных), ставить на огонь кофеварку и дышать горячим запахом кофе, жарить грибы и фаршировать их орехами с сыром, печь пироги, чтобы дух подконьячных яблок мешался с духом дождя над домом, и греть руки нежным фарфором, который всё не остывает и не остывает, потому что какао сварено много, и в него же налито бренди, и рядом стоит гитара, и какая разница, во сколько завтра вставать.

Это женщина, рядом с которой хочется наряжаться в пушистые свитера, приятно облегающие кожу и тело, свитера, в которых такое, знаете, высокое горло, чтобы нежилась шея, и такие длинные рукава, под которыми греются руки, и такие ворсинки лохматые, которые дрожат от колебаний дыханья. Если провести губами по поверхности такого свитера, губам будет щекотно. Над свитерами можно накидывать шали, длинные, знатные, темно-вишневые шали, с меховой оторочкой или же без, шали с карманами, с капюшоном, шали с кисточками и с помпонами (кич?), шали чуть ли не с рукавами, такие шали, что уже почти платья, такие шали, в которых можно жить, даже и не поддевая под них ничего.

Зима - это женщина, для которой нужно стелить постель. Постель для зимы стелится так: толстое, мягкое, пухлое одеяло, на него - ворсистую, гибкую, бескрайнюю покрывальную шкуру, на шкуру - лохматый плед из разных цветов. Вот между этим пледом и этой шкурой и ложитесь - с ней, с Зимой. Нет ничего упоительнее, чем лежать с Зимой, нет ничего более возбуждающего, чем лежать с Зимой, нет ничего более удовлетворяющего, чем с нею лежать. Зима ведь может не только выстудить, но и согреть, её только нужно правильно понять. Не надо выбегать на улицу в спортивных трусах и морщиться: фу, зима! Ложитесь на мягкую шкуру под теплый плед, обнимите то сонное, что подвернётся под ваши горячие руки, медленно проведите ладонью вдоль всего того, что этого заслуживает, и поймите же, наконец, что Зима, как любая женщина, требует антуража.

Лето примитивно. Оставим уже мои стоны и нои по поводу душно и жарко, я понимаю, у всех свои температурные вкусы. Но лето примитивно еще и само по себе: шорты снял, плавки надел. Делов. Летом не нужно окутывать и обвивать, летом нужно снимать и сдирать, что само по себе, быть может, приятно, но а как же тайна? Лето - не женщина, только не ловите меня на слове, мол, "лето - мужчина?", лето и не мужчина (там тоже бывают тайны, да-да, представьте себе, и вы, девушки, можете только мечтать о таком количестве тайн, которые могут найтись в том мужчине, который... простите, я отвлеклась), лето вообще бесполо. Лету ничего не надо - дыши себе, если можешь. Зиме надо всё.

Зиме нужны меха и ткани, ожерелья и аксельбанты, шарфы и шали, каблуки и стельки, Зиме нужно почитание и поклоненье, Зиме нужно уважение и покой, с ней нужно считаться (говорю же - не надо к ней в спортивных трусах!), её нужно обхаживать, а не плебейски хватать руками, её нужно оберегать. Вот вам бы хотелось, чтоб с вами - в спортивных трусах? А брюзжа "надоело"? А бесконечно жалуясь на простуду? А терпеливо морщась, пока вы есть, и ожидая, чтоб вы наконец ушли? А она ведь женщина, и, как любая женщина, может запросто оскорбиться и уйти, в наших-то кудрявых широтах, запросто уйдёт и поминай, как звали, будете вытирать с себя пот ороговевшей ладонью и плевать в вентилятор, будете с отвращением нюхать остывший кофе, будете глотать пыль вместо дождливого воздуха неба, будете кашлять горячим ветром - впрочем, я обещала, температурные предпочтения мы оставим. Но если подойти к Зиме с лаской, она отблагодарит вас за это такой нежностью и страстью, какие и не снились бесполому Лету, жадному без разбору до всего живого.

Зима - время перемен. Ветер полон сил и готов уносить всё то, что вы готовы ему отдать - беды, печали, страдания, вопли, он сам за вас повопит так, что вам и не снилось, он сам за вас повоет и пострадает, он сам поплачет за вас ледяным дождём, обняв за плечи суровую нервную Зиму, он сделает всё - вам останется только валяться с довольным видом на широкой кровати, и слушать, как стонет за вас существо, которому никогда не больно. А если уж вы валяетесь, спите, дремлете, или же наоборот, утоляете страсти, если уже вам хорошо и тепло от того самого мохнатого пледа, который тут уже всем надоел, но он бабушкин и я его очень люблю - если всё так, то почему бы за вас кому-нибудь и не постонать? Пусть постонет, постонет и унесёт, и вы с удивлением ощутите, как внутри образовывается теплая пустота на месте того, что еще совсем недавно было тяжелым прошлым.

Ну ладно, ладно. Нет у вас никакого тяжелого прошлого, не надо вам, чтобы за вас стонали, не любите вы какао с корицей, ненавидите толстые свитера, у вас аллергия на кофеин и больше любого пледа вы любите Баха. Хорошо.

Но глубокий сон под грохот шикарного, свежего, властного ливня, плавный сон в тепле и шуршаньи, сон в сплетении с теми, кого вы выбрали себе сами, или с теми, кто выбрал вас, или с котом под руками, или просто в обнимку с тяжелой, но гибкой подушкой, сон, в котором только дождь, только дождь, только дождь. И не надо мне говорить "да, но вставааааать..." - за всё хорошее надо платить, в конце-то концов. И ничего с вами не сделается, ежели даже вы отдадите в жертву по-женски корыстной Зиме пару-другую сухих носков и кусочек носа. Зато потом вы вернетесь домой, и глотнёте уюта, и уснёте под пледом, и согреете ноги и руки, и во сне увидите самое тёплое, самое дорогое, самое нежное, самое главное в этой жизни. Самое летнее, что только можно себе представить.
  • Current Mood
    satisfied satisfied