Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

спокойный

Settings

Сделаешь что-нибудь хорошее — суп сваришь, мусор выбросишь, квартиру купишь, ребенка родишь — и сразу кажется, сейчас придет Господь и поцелует в темечко. А он не приходит и не приходит.

Тогда встаешь на цыпочки, вытягиваешься изо всех сил и сам себя в темечко целуешь. И сразу легче.

* * *
Убирать квартиру перед уборщицей, чтобы ей было легче убрать. Учить детей до школы, чтоб их было легче учить. Принять таблетку перед походом к врачу, поесть перед приходом гостей, встать за пять минут до будильника, заснуть за пять шагов до кровати. Дождаться выходных и как следует поработать, дождаться рабочего дня и заболеть, дождаться тридцать первого декабря и лечь спать, дождаться выборов и не пойти. Купить телевизор побольше и никогда его не включать, разослать резюме по-быстрому, пока не ищешь работу.

У нас, похоже, настройки сбиты. Нас просто нужно настроить. Тогда, наконец, наступит хорошее настроение.
спокойный

Акеда

Воспитательница детского сада,
толстуха Рейчел,
шлет фотографии группы с детской площадки.
Вон Давид раскачивает кипарис,
там Йонатан копает фонтан,
здесь Тамар играет в песочек с Диной.
Видно Шмуэля вверх ногами,
Рафаэля в оранжевых шортах,
профиль Дворы, лохматую челку Эстер,
и кудряшки Елены, сзади.

А мама Ицхака
не увидев на пестром фоне лица Ицхака,
шлет сообщение:
«Рейчел, где моя обезьянка?»

(В это время Авраам подыскивает веревку)

Командир стрелкового подразделения,
толстуха Рейчел,
щелкает телефоном солдат в выходной на базе.
Вот Давид салютует бутылкой кетчупа
Йонатану, стреляющему из сосиски,
а Тамар, смеясь, обнимается с Диной.
Видно Шмуэля в чистой футболке,
Рафаэля в дырявой майке,
профиль Дворы, короткую стрижку Эстер
и кудряшки Елены в прическе «хвостик».

А мама Ицхака,
не найдя среди общей смуты лица Ицхака,
волнуется:
«Рейчел, где моя обезьянка?»

(Между тем, Авраам осматривает тележку)

Медсестра отделения для ходячих,
толстуха Рейчел,
шлет фотографии с вечеринки в честь праздника Пурим.
Вот Давид в полосатой пижаме и клоунской шляпе,
вот Йонатан с костылем, на плече попугай из газеты.
У Тамар диабет и она нарядилась младенцем,
Дина курит в кадре (Дина все время курит).
Видно Шмуэля в пятнах засохшей каши,
Рафаэля в инвалидной коляске,
профиль Дворы, платок Эстер
и кудряшки Елены, седые.

А мама Ицхака,
которая умерла в две тысячи четырнадцатом году,
этой ночью приснится толстухе Рейчел
и строго спросит:
Рейчел, где моя обезьянка?

(Авраам с тележкой ползет на гору)

У тележки исправны борта и колеса,
В ней Ицхак надежно спеленут веревкой.
Авраам вспотел и бранится вполголоса,
Ицхак спокоен и смотрит в небо
(говорить он еще не умеет).
В облаках нахохлился толстый ангел:
У него неважное настроенье,
хотя с виду, вроде бы, все в порядке.

Здесь Давид гуляет в облачном платье,
там Йонатан устроил фонтан из радуг.
Дина лепит облачные скульптуры,
в каждой из них несложно узнать Тамар.
Видно Шмуэля вверх ногами,
Рафаэля, свободного от покровов,
профиль Дворы, глаза Эстер
и кудряшки Елены, опять золотые.

А мама Ицхака
(она умерла в две тысячи четырнадцатом году -
слава богу, успела)
тормошит задремавшего ангела:
«Где моя обезьянка?»
Она тянет его за крылья,
теребит за белые перья,
разозлившись, даже выдернула одно:
«Где моя обезьянка?»

(Авраам заносит наточенный нож)

И ангел со вздохом
Разворачивается в пространстве,
Бормочет что-то невнятное,
Чешется под крылом,
роняет седую пушинку
и летит, набирая скорость.
спокойный

Сентябрь. Мы пережили лето

Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Ангелина Евгеньевна приближается к супермаркету.
В одной руке у нее кошелка, в другой тележка, 
В третьей сумка на колёсиках по имени Дарья.
Подмышкой авоська и кошелек.

Толик просит курочку, Борик - курточку,
Наташа - яблок, сыра и сельдерея.
Степан Антонович ест только постное, Маргарита Васильевна любит копченое,
Вася жует что дали, главное - много,
Мама четвертый год не встает с постели.

Ангелина Евгеньевна бросается в очередь. 
У нее давление двести сорок на восемьдесят.
У нее приливы, нервы и недержание. Наташа хочет новые сапоги,
А еще собаку. Собаку еще куда же!
С ней надо гулять, а кто это будет делать.

Во дворе уже месяц стройка, в природе осень. 
Ангелина Евгеньевна отоваривается в молочном отделе.
Новые сапоги стоят столько же, сколько осень,
Стройка, собака, куртка и курица, вместе взятые.
Гомеопат запретил курить. А она никогда не курила.

В этот момент появляется добрая фея.
Машет палочкой и говорит приветливо:
- Ангелина Евгеньевна, какое твое желание? Загадай любое, я все исполню немедленно.
Нет, она говорит не так. Она говорит:
- Гелечка! Ты моя быстрая ласточка, любимая девочка. Я куплю тебе воздушный шарик и кофточку, мы поедем кататься на карусели.
И улыбается, как в шестьдесят девятом году.

Ангелина Евгеньевна садится на пол супермаркета,
Трясет косичками, отчаянно брызжет слезами 
И кричит: 
- Купи мне куклу в зеленой шляпе! Куклу за восемь рублей и пятнадцать копеек!
Добрая фея склоняется в белом халате. Укол, корвалол, попейте водички, адрес?
Ангелина Евгеньевна забыла адрес. Улица Кирова, а помимо? Город какой?

А город - тот самый, все очень просто. Он стоит за дверью, в него не стоит очередь. 
Ангелина Евгеньевна выдыхает. Встает, благодарит окружающих, глотает лекарство, выходит из магазина.
Несет кошелку, авоську, куртку, катит Дарью. В Дарье курица, сыр, сметана, сельдерей, сапоги, селедка.
Отдельно в коробке - кукла в зеленой шляпе.
Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Но она летает.
спокойный

Постоянная планка

Семь часов для сна. Достать скорей чернила. Семь часов для сна, творить — как это мило! Чудак на свете жил, считалочку сложил, ночами рай для сов: осталось шесть часов.

Шесть часов для сна. Да здравствует общение! Шесть часов для сна, обсудим изречения китайских мудрецов и козни подлецов. Ночами рай для сов: осталось пять часов!

Пять часов для сна. Прослушаем кантату. Пять часов для сна? Нет сонному диктату! Солистка впереди, седьмой размер груди. Бледнеют небеса: четыре спим часа.

Четыре спим часа? Звони погромче другу! Четыре спим часа? Разбудим всю прислугу, не будем горевать, а будем танцевать, расслабим телеса: осталось три часа!

Осталось три часа - народ, тушите свечи. Осталось три часа? Какой безумный вечер. И зверский аппетит, наверное гастрит. Ну, где там колбаса? Осталось два часа.

Осталось два часа, обнимемся же кстати, осталось два часа, как раз на это хватит! Коньяк и темнота, с размаху на кота, кот нервным стал тотчас и спать остался час.

Остался час поспать, закрой скорее глазки! Остался час поспать, но как заснуть без сказки? Три сына у царя, один родился зря, другой ходил в кабак, а третий был дурак. Чернила доставал, великих обсуждал, о музыке судил, округу разбудил, гастрит разбередил, девицу заводил. На гору попадал, кольцо в нее кидал, дракона не поймал, будильник поломал, показывал кино, принес нам эскимо, отдал его за так, будильник об косяк, волшебником не стал, от должности устал, учиться полюбил, будильник разбомбил, дорос до облаков, мигнул и был таков. Будильник взял с собой. Спи сладко, дорогой.

Спокойной ночи! С Новым годом!
  • Current Music
    бой курантов
спокойный

Хеврута: Пять последних сигарет

Пятая

- Больше всего на свете я любил маму. Запомни, и ей всегда повторяй. Каждый раз, теми же словами: больше всего на свете он любил тебя.
- А я? А мы?
- У вас будут свои семьи.
Кашляет, сплевывает. Затягивается.
- Пап.
- Отстань.
- Пойдем в палату.
- Еще немножко.
Смотрит в окно, на липы. У входа в больницу киоск "Мороженое".
- Хотя, слушай, я ведь еще мороженое любил, - озабоченно косится на меня.
Киваю:
- Значит, так ей и передам: больше всего на свете он любил мороженое.
Уточняет:
- Фруктовое. Красное.
- Принести тебе?
Пожимает плечами в пижаме. Пальцами растирает окурок, кидает в урну.
- Пойдем.

Четвертая.

- Помнишь отпуск в Карелии, в твоем четвертом классе? Мы тогда ездили дикарями, с палаткой, и Галке в пятку воткнулась ветка.
- Помню, конечно. Ты ее на руках тащил полпути, здоровую дылду. А я ревновал.
- Ты всегда ревновал.
- Неправда.
- Правда.
Дымит в окно.
- Не звонила?
- Нет.
- Она приедет?
- Не знаю. Пап, пойдем.
- Еще немножко.
Достает телефон, включает, проверяет звонки, отключает снова.
- Зачем ты все время его отключаешь?
Пожимает плечами.
- Привык.

Третья

- Замерз? Ты дрожишь.
- Нет, просто устал. Тут скамейка раньше была.
Не было тут никакой скамейки.
- Садись на ступеньку, я тебе пиджак подстелю.
Садится, затягивается, поеживается.
- Сквозняков боятся, а отопление не включают. Считают, холод и воздух - это одно и то же. Откроешь окно, сразу крик: простудите нас, нам это вредно! Можно подумать, тут еще можно кому-то повредить.
- Я слышал, в прошлом году в твоей палате лежал один тип, вроде пошел на поправку, и бац, воспаление легких.
Кивает.
- Точно. И вместо того, чтобы счастливо выписаться домой, провести прекрасный месяц в обнимку с подушкой и тихо скончаться в семье, негодяй умер прямо в больнице, испортив статистику.
- Нет, говорю же тебе, он пошел на поправку.
Машет рукой.
- Один такой пошел, пошел, до ворот дошел, стучится, спрашивает привратника: "Как тебя зовут?", а тот ему: "Святой Петр". Пойдем наверх.

Вторая

- Пап, вот честное слово, если бы можно было тебе отдать свое легкое, или свою почку, или свое...
- Дурак ты, органы старикам раздавать. Береги себе, пригодится.
- Зачем мне столько? Я весь набит требухой.
- Ну сам посуди. Простужаться надо? Надо. Значит, горло. Насморк там, кашель, гайморовы пазухи. Воспаление легких надо? Непременно. Значит, пару легких на это дело. Цирроз хотите? Подайте печень. Панкреатит? Имей поджелудочную, пусть болит. Метастазы - это вообще нужен весь организм...
- Совесть имей, панкреатит.
- Ну, совесть можно и не иметь.
- Скажешь, она не болит?
Разворачивается ко мне, дымит в лицо.
- Вот знаешь, я раньше думал - того обидел, этому что-то сказал, вечно я вел себя как хам, как же мне перед смертью будет стыдно. А вот ни хрена не стыдно, представляешь? Настолько все это неважно уже.
- А как же мама? И Галка?
Чешет лысину.
- Мог бы сказать сейчас - да, мучаюсь, неискупимый грех. Но какая уже разница, к чертовой матери. Как сложилось, так и сложилось. Ушел - значит, ушел. Многие уходят, многие остаются. Не в этом дело.
- Пап.
Собираюсь с духом. Я за этим, собственно, и приехал.
- Ты когда-нибудь жалел, что тогда ушел?
Стоит, опираясь о подоконник, пижамная куртка болтается. Круглые золотые глаза, как у горной козы.
- Выбрось из головы. Перед смертью, оказывается, ни черта не важно.
- Но я-то не перед смертью!
- Будешь когда-нибудь. Тогда и поймешь.

Первая

Лежит с закрытыми глазами. Курит лежа, дым пускает в рукав. Сейчас сосед вернется, он нам задаст.
- Уезжай, уезжай. Нечего тебе тут сидеть, я без тебя прекрасно сдам копыта.
- Галка звонила.
Приоткрывает глаз.
- Ну?
- Передает привет.
- Понятно.
Мнет пустую пачку, кидает мне.
- На, выбрось на выходе.
- Я еще приеду.
Машет рукой.
- Все нормально, не майся.
Дохожу до двери.
- Эй.
Оборачиваюсь.
- Чего?
- Больше всего на свете я любил маму. Не забудь передать.

* * *
Пап, мама умерла через полгода после тебя. У Галки дочка, ее зовут маминым именем, у нее мамины светлые волосы и ямочки на щеках. А глаза у нее твои, круглые и золотые, как у горной козы. Она смешная. Пап, я все передал.
хорош

С точки зрения теории вероятности

- Вот, доктор. Послушайте, хорошо?

Грузный голубоглазый мужчина протягивал через стол пару наушников. Доктор Шварц взял один и осторожно вставил в ухо. Зазвучал хорошо знакомый голос: "Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей. Гул турбин, обрывки сна. За окном облаками белыми лежит пейзаж ночной. А над ним летит луна". Чистый, теплый звук, отличный инструментал. Шварц прослушал припев, покачивая ногой, и не без сожаления вынул наушник.
- Хорошая запись. Мы с Вами, видимо, однолетки?
Мужчина усмехнулся.
- Видимо. Еще хотите?
- Да нет, наверное, спасибо. Я же все-таки на работе. И что?
- И что угодно, понимаете? Ну, в рамках моей головы, конечно.
Доктор Шварц посмотрел с интересом.
- Все мы в какой-то мере "что угодно в рамках нашей головы".
Мужчина развернулся вполоборота. В профиль он оказался немного похож на сенбернара.
- Так понятней?

Провод от наушников был небрежно прилеплен пластырем к лысому затылку. Там же болтался штекер. Наушники не были ни к чему подключены.

- Ну-ка, ну-ка… - Шварц потянулся к наушникам и снова вставил в ухо. На этот раз звук был даже громче.
"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? За дверью бессмысленно все, особенно – возглас счастья. Только в уборную – и сразу же возвращайся". Этот голос невозможно подделать. Впрочем, предыдущий тоже.
Мужчина молчал, крепко сжав губы. Шварц потряс головой, наушник выпал из уха.
- Это чревовещание? Фокус?
- Какой фокус, доктор, вы же опытный специалист. Хотите речь Брежнева в оригинале? Или лучше восьмую симфонию Малера. Там хор и оркестр, помните? Тысяча шестьдесят восемь человек, восемьдесят пять минут. Для чревовещателя перебор.

Доктор Шварц побарабанил пальцами по столу. Он не помнил целиком восьмую симфонию Малера. Откровенно говоря, он вообще ее не помнил.

- С наушниками - это мне друг помог, радиолюбитель, - мужчина рывком отклеил пластырь. – До того я совсем ничего не мог объяснить. Семейный врач выписывал снотворное, но это все равно что спать в оперном театре. Разок забавно, на постоянной основе – сойдешь с ума.
- А как же вы… не сошли?
Мужчина снова вздохнул.
- Почти сошел.

"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку", - крутилось в голове. Шварц раскрыл блокнот.

- Так. Давайте по порядку. Давно это у вас?
- Да всю жизнь. В детстве детские песенки, "Чунга-чанга", "В лесу родилась елочка", "Ну, погоди", сказки Пушкина иногда. В школе – группы, понятное дело, "Аквариум", "Машина времени", "Секрет", "Браво"…
- Только по-русски?
- Если бы. Теперь я знаю четырнадцать языков.
- Выучили?
- Пришлось.
- То есть, - доктор Шварц поправил очки, - сначала вы неотвязно слушали песни, которых не понимали?
- Да все мы неотвязно слушаем песни, которых не понимаем! – мужчина неожиданно рассердился. – Проблема же не в том, что я их не понимал! Что угодно тысячу раз услышите – поймете…
- А перерывы бывали? Хоть на пять минут?
- Нет.
- Ни разу? С детства?
Мужчина усмехнулся.
- В пятнадцать лет я поскользнулся на рыбалке, ударился головой о камень и потерял сознание. После этого было тихо четыре дня подряд! В жизни так не высыпался. Мама думала, что я в коме. А я просто спал и спал.
- А потом?
- Потом проснулся, по радио передавали "Прекрасное далеко". Ну и все…

"Хорошо, что у нас тут нет радио", - подумал доктор Шварц.

- Лекарства пробовали? Оптальгин там, аспирин?
- Оптальгин - стабильно "Битлз". Аспирин – к сожалению, Бритни Спирс.
- Посильнее? Респеридал?
- Бах, "Хорошо темперированный клавир".
- Ципролекс?
- Венские классики.
- Барбитураты?
- Гершвин.
Шварц понизил голос.
- Наркотики? Марихуана, ЛСД?
Мужчина поморщился.
- Не напоминайте. Я надеялся на Шостаковича, Прокофьева, в крайнем случае – Шнитке.
- А что получили?
- Сборник патриотических песен на корейском языке.

Шварц пролистал блокнот, снял очки и потер переносицу. Покачался на стуле.

- Постойте. Если вы так живете с детства, почти без перерывов, и с этим выросли – в чем тогда проблема? Вряд ли вы можете себе представить, что значит "жить без звуков в голове". Вкус у вас вполне сформировался, музыку вы, к счастью, слушаете хорошую…
- Музыку я, к сожалению, слушаю любую, - угрюмо поправил его мужчина.
- Любую, но в основном хорошую, - не сдавался Шварц. – Так почему теперь все это вам так мешает? Что случилось именно сейчас?
Посетитель расплылся в неожиданно мягкой улыбке.
- В точку, доктор. Случилось. Именно сейчас я влюбился.
Шварц понимающе хмыкнул.
- Поздравляю. Взаимно?
- Вполне. Мы собираемся пожениться. Но, понимаете, она вынуждена слушать все то же, что слышу я.
- Что значит "вынуждена"? – Шварц показал на наушники. – Вы имеете в виду…
- Да нет же, - мужчина отмахнулся. – Это игрушка, сырье для психиатра. Любимая женщина просто чувствует мое настроение, состояние, даже ловит головную боль. И в ее голове, понимаете, непрерывно звучит моя музыка. Вся.

Шварц попытался представить, как звучит патриотическая песня на корейском языке.

- Ночью "Ода к радости", - продолжил мужчина, - утром "Yesterday". Я ухожу на работу, погружаюсь в рабочий процесс – а она, бедолага, терпит в лучшем случае "Полет шмеля", а в худшем – вы даже не можете себе представить.
- "Арлекино"?
- Я узнаю эту мелодию с двух нот, - усмехнулся мужчина. – Впрочем, нет. Заставку из старой программы время. По кругу, шесть часов подряд.

Доктор вычерчивал на столе невидимые узоры обратной стороной карандаша. Его посетитель чуть подрагивал в такт чему-то неслышному снаружи. Шварц закрыл блокнот.

- Ну вот что. Как вас зовут?
Посетитель чуть удивился.
- У вас записано там. Ян меня зовут. Ян Хотовник.
- Послушайте, господин Хотовник… Ян. Вы когда-нибудь до этого раза были влюблены? У вас случались отношения, романы?
Ян потряс головой.
- Ну сами подумайте, доктор! Я живу то под увертюру из "Тангейзера", то под открытие олимпиады тридцать шестого года. Какие романы? Много лет я вообще не подозревал, что в мире существуют другие люди.
- А как же…
- А это, фактически, случайно, - радостно отозвался Ян. – Ехал в метро, настроение было хорошее, слушал полифонический хорал. И вдруг оказалось, что девушка рядом его тоже слышит!
- Что значит "тоже слышит"? У нее звучит такая же музыка в голове?
- Да не такая же. Моя!
- А как вы определили, что у нее в голове - ваша музыка? Залезли к ней в голову прямо в метро?
Посетитель залился смехом очень богатого человека.
- Когда кто-то слышит вашу музыку, вы не можете этого пропустить. Это полное совпадение ритма. До шестнадцатых, до тридцать вторых, до флажолет.
- До чего, простите?
- Неважно. Поверьте, я ее узнал.
- А она вас?
- Конечно, - улыбнулся Ян. – Еще бы. Шанс на такое совпадение, понятное дело, один на миллион. На сто миллионов. А мы оказались бок о бок в метро! Вам знакомо выражение "выиграть "Волгу" по трамвайному билету"? Что-то подобное с нами и произошло, с точки зрения теории вероятности.

На березе напротив окна взахлеб запела какая-то птица. "Январь", - рассеянно вспомнил доктор Шварц.

- Ну вот что, - сказал он деловито. – Я не понял, жалуетесь вы или хвастаетесь, но вам отныне придется учитывать: то, что вы мне описываете – это и есть любовь.
- Что "это"? – не понял посетитель. – Полифонический хорал?
Доктор хмыкнул.
- В определенном смысле. Но я сейчас не об этом. Любовь – это когда у вас внутри всегда звучит чужая музыка. Заглушая свою, мешая спать. То увертюра из "Тангейзера", то сборник песен на корейском языке. Избавиться от этого означает - разлюбить.
Ян растерянно поморгал.
- Вы хотите сказать, что любовь – такой же акустический ад, как тот, в котором я живу?
- Ну прям, - засмеялся Шварц. – Так-таки ад? И вы бы согласились сейчас его выбросить из головы? Вот я предложу вам таблетку, и вся ваша музыка умолкнет навсегда. Согласны?
- Я-то, понятное дело, нет, - отмахнулся посетитель. – Но во мне играет моя собственная музыка, моей души! А что делать, если она чужая?
- А вы уверены, что сами с некоторых пор слушаете исключительно собственную душу?
Ян почесал в затылке. Встал, прошелся по кабинету. Снова сел. Проговорил неуверенно:
- Но я привык…
- Ничего, - отмахнулся Шварц, - и она привыкнет.
- Она страдает…
- Пожалейте.
- Не спит!
- Спойте ей колыбельную.
- Да мы свихнемся, доктор! Мы непрерывно что-то слушаем, теперь уже вдвоем!
Доктор Шварц развел руками.
- Хотите лоботомию?

Ян Хотовник махнул рукой, буркнул "Дсвдня" и, грузно ступая, вышел из кабинета. Шварц снова открыл блокнот и попытался сосредоточиться.

- Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей… Ян Хотовник, тридцать восемь лет, дата обращения – двадцать второе января две тысячи… Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Диагноз: хроническое акустическое перевозбуждение. История болезни… Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? Методы лечения… за дверью бессмысленно все, особенно возглас счастья… Лекарственное воздействие… только в уборную, и сразу же возвращайся…

На березе, не умолкая, пела птица.
лукавый

Открытка

Видишь вот эту карточку?
Ты на ней рядом с мальчиком.
Мальчик давно в отставке,
Но у него две таксы.
Первая лает жутко,
Вторая болеет желудком,
Ей покупают таблетки
В аптеке на синей ветке.
На этой ветке когда-то
Жили два моих брата.
Один говорил по-английски,
Другой напивался свински,
И как-то давно, по пьяни,
Пристал в ресторане к даме.
Дама была при муже,
Муж был ревнив, к тому же,
Громко сказав "Хамло!",
Выпрыгнул он в окно.
Этаж был второй, но все же.
Врач - молодой до дрожи.
Склеивали по кускам,
Склеили. Дальше сам.

Сам преуспел в процессе,
Встретил себе принцессу,
Ездили с ней по площади
На карусельной лошади.
Лошадь была красотка,
Грива, копыта, челка,
Цокали, встали, сели,
Детство на карусели.
Томно кружилась площадь,
Тихо взрослела лошадь.
И, поклонившись всем,
Бросила карусель.
Лошадь видали в марте
Возле проспекта Маркса,
А в декабре в Париже
Лошадь купила лыжи.
Твердо прошлась по снегу
И укатила в небо.

И из созвездия Лошади
Машет созвездию Площади.
Слушайте все, кричит.
Круг-то открыт, открыт.
спокойный

Итого

Посвящается аспарагусу


Второй месяц подряд я болею воспалением легких. Точнее, собственно воспалением я болела недели три и успешно вылечилась, но по дороге возникли бронхиальные осложнения «после гриппа» (даю совет, как переболеть гриппом с осложнениями, и даже этого не заметить: нужно параллельно заболеть воспалением легких, и тогда вы заметите только это), короче, я второй месяц чувствую себя чем-то средним между трупом бревна и моделью ядерного взрыва. Потому что я еще и кашляю.

Я кашляю упоенно, непрерывно, громко и со вкусом. Люди узнают о моем приближении примерно за четыре километра. Соседние деревни начали массовую эвакуацию. В доме напротив от зависти заболела собака. Я усиленно лечусь, и мне помогает. Но небыстро. Поэтому я кашляю ночью, днем, с утра, после обеда и на работе. На работе я стараюсь кашлять как можно меньше, и меня прощают – просто за неимением выхода. Зато дома я отрываюсь так, что все время жду прихода полиции. Убежденной, что либо у нас тут нелегальный тир, либо мы зверски пытаем бензопилу.

Когда я заболеваю, у меня сразу портится настроение. Такой побочный эффект любой болезни: не то что бы прямо депрессия, но, честно говоря, почти она. Уговорить меня больную, что в мире есть что-нибудь хорошее, довольно просто. Меня и уговаривать не надо: я это сама прекрасно знаю. Но вот то, что это хорошее имеет минимальное отношение ко мне, меня уже не уговоришь. У меня лично все плохо, а будет еще хуже, и трагический исход предрешен, даже если состоится через восемьдесят лет. Точнее, с моей точки зрения он уже состоялся, и неважно, в какой момент произойдет.

Пожаловалась папе.
- А ты делай как я, - предложил он. - Стоит мне захандрить, я сразу начинаю подводить итоги жизни.
Я удивилась. Мне казалось, итоги целой жизни мне еще рановато подводить.
- Ну что ты, - с жаром отозвался папа, которому месяц назад исполнилось восемьдесят семь, - итоги можно когда угодно подводить.
- Папа, - говорю, - мне же еще не так много лет!
- Ну и что, - отвечает папа, - сколько есть, столько и подводи. Неважно, за какой период. Просто думай – вот это я успела, вот это и это у меня хорошо, вот эта и эта беда меня минула… И станет легче. Вот увидишь.
- Но послушай, - все-таки спорю я. - Возможно, с тобой это и так. Но стоит мне начать подводить итоги, как сразу становится очевидно, как много в жизни я еще не успела! И вот этого, и того, а это вообще неясно, как начинать. У меня еще куча дел! И что с ними делать?
- Делай, - ответил папа.

* * *
Стою в магазине, выбираю продукты. Утро, магазин почти пустой.
- Простите, - раздается тихий голос, - вы не поможете мне достать с верхней полки вон ту коробку?
Тихий голос принадлежит худенькой старушке в платке и чуть ли не в халате. Так, набросила что-то на плечи и вышла в магазин. Тот факт, что человек попросил меня что-то достать ему сверху, много говорит о его росте. Старушка не достает не то что до верхних – до средних полок.
Я трезво прикидываю свои возможности, встаю на цыпочки, вытягиваю руку, подпрыгиваю – и в прыжке достаю-таки вожделенную коробку. Точнее, сшибаю на пол. Поднимаю, подаю старушке. Старушка смеется, благодарит и убредает к дальним стеллажам, где продолжает набирать себе что-то незаметное – там булочку, здесь баночку йогурта и кусочек сыра.
Я смотрю на нее, и понимаю, что старушку надо предложить подвезти. Мало-помалу, но со всеми баночками и булочками у нее образуется здоровенный баул, который она с явным трудом несет до кассы. Встаю за ней, плачу за свои продукты и выхожу следом. «Вот, - думаю, - сейчас предложу».
Но не успеваю. Еще паркуясь, я заметила рядом со своей машиной огромный серый «Крайслер». Весь какой-то перламутровый, гордый и сияющий. «Бип», говорит «Крайслер», заметив старушку. Старушка поправляет платок, запихивает баул в багажник, садится за руль, бойко выкатывается с тесной стоянки и уезжает, на прощание издав в честь меня лихой гудок.

* * *
Еду домой, на тремпиаде беру попутчицу – американку Тову. Тове семьдесят лет, она носит смешные очки и джинсовые шорты, у Товы короткая стрижка и цепкий сердитый взгляд. Садится рядом со мной, снимает с руки часы. Подносит к уху.
- Я только что купила батарейку к этим часам, а она уже села. Третья подряд. Первая проработала семь лет, вторая – два года, третья – двадцать минут. Говорят, к старости жизнь ускоряет свой темп, но не в такой же степени!
Това трясет часы. Часы страдают, но молчат.
- В Израиле мне очень тяжело с необязательностью. Люди обещают что-то и не делают, при этом уверены, что делают! Я работала на Уолл-стрит, привыкла, что если тебе говорят «а» - это «а», а не «б», «в», «з» и все, что угодно. А в Израиле ты выучиваешь весь алфавит, пытаясь просто поменять батарейку в часах…
- А кем вы работали на Уолл-стрит? - я сгораю от любопытства.
- Брокером. Жуткая работа. Никакого смысла, сплошные деньги. Я приехала в Израиль, чтобы жить в маленьком месте. Нью-Йорк – это ежедневно мимо тебя проходят семь миллионов человек. Я хотела жить там, где остальные семь миллионов будут жить где-нибудь еще. Приехала в Натанию, в тихий маленький район. За два года у меня во дворе построили восемь зданий… Теперь я живу в поселении и очень довольна. Купила дом в самом старом месте поселения, чтобы здесь уже точно ничего не начали строить.
Она задумывается.
- Вообще-то, с этой точки зрения лучше всего жить на кладбище. Вот где довольно редко строят.
- Зато часто копают, - я киваю на похоронную процессию за окном.
- Что поделать, - вздыхает Това. - Всюду жизнь.

Уже выходя из машины, она замечает моего ребенка. Окидывает его серьезным взглядом из-под очков и машет рукой.
- Пока, цыплак!
Встрепенувшийся цыплак радостно машет ей в ответ.
- Вот, - говорит мне Това таким тоном, будто я с ней спорю. – Завтра поеду и куплю себе новые часы.

* * *
В одном иерусалимском дворе много лет висели качели. Обыкновенные качели: две палки, и между ними доска. Висели долго, никому не мешали - до тех пор, пока во дворе не решили строить современную детскую площадку, с мягким покрытием и сложной системой горок и лестниц. Качели в систему не входили. Их снесли.

На это никто особо не жаловался, потому что новая плошадка оказалась красивой и удобной. Но потом в муниципалитет пришло письмо от Сары К. "Я каждый день выходила из дома, - писала Сара К., - чтобы сто двадцать раз качнуться на качелях. Так велел мне врач, для стабилизации давления и укрепления вестибулярного аппарата. Мне девяносто три года, я живу в этом доме с тех пор, как его построили, и тридцать лет каждое утро качалась на качелях. А вы убрали качели, и мне негде качаться! У меня уже поднялось давление, и я плохо себя чувствую. Вы считаете, это положительный итог обновления детской площадки?"

Муниципалитет признал, чтот этот итог нельзя считать положительным. Теперь в том дворе, сбоку от новой детской плошадки, снова стоят качели. Старого образца: две палки, и между ними - доска. На этих качелях каждое утро качается Сара К.

* * *
- У нас на лавочке работает клуб пенсионеров, - это еще рассказывает папа. – Одному товарищу там девяносто шесть, другому – девяносто три, а третьему – девяносто пять, но он всем врет, что восемьдесят девять. Его уже разоблачили, но он не признается все равно. У них там фейс-контроль: останавливают стариков у подъезда и предлагают им «поговорить». Меня ни разу еще не ловили. Я всегда хожу мимо них быстрым шагом, в темных очках и только с мамой.

* * *
- Человек, - говорит моя супервайзер Мариза (ей вот-вот исполнится девяносто, но она не очень любит уточнять, когда именно), - рождается либо с эмоциональным талантом, либо с когнитивным. И задача каждого – всю жизнь развивать ту часть, которой ему не досталось. У меня, например, от природы сильный интеллект. И я всю жизнь развиваю свои эмоции.
- И как? – спрашиваю я. – Получилось?
Мариза задумывается и признается:
- Еще не до конца. Но я учусь.

Мариза считает, что работать головой – это легко. Все, чего можно добиться, просто сев и подумав – это прекрасные несложные задачи. Сложнее с теми задачами, которые не решаются мыслительным процессом. Но зато можно сесть и подумать, нужно ли тебе вообще их решать.

* * *
В магазине видела консервную банку с красивой этикеткой. На этикетке надпись: «Аспарагус целый, чищеный и белый». Не этикетка – поэма. А если смотреть с точки зрения аспарагуса, то даже вполне себе итог.

Прекрасный итог, одно удовольствие подводить: ты просто живешь и осознаешь, насколько же ты целый, чищеный и белый. Или такой подход провоцирует завышенные требования к себе? Жаль, что об этом нельзя спросить аспарагус.
Точнее, спросить аспарагус можно о чем угодно. Но вряд ли он ответит.

Я покупаю аспарагус целый (чищеный и белый), и учусь ни о чем его не спрашивать. Я согласна с Маризой, что работать головой – это легко, мне еще далеко не девяносто лет, я кашляю и делаю дела, время идет все быстрее, но батарейка в часах еще работает. А если она сломается, мы купим новые часы. Часов на свете – бесконечное количество, и на всех идет наше время. Если подумать, это вполне себе итог.
спокойный

Когда мы будем считаться на небесах

Когда мы будем считаться на небесах - что мне зачтется?

Любил тебя - ну да, любил тебя. Но вряд ли это можно считать моей заслугой - скорее, заслугой тех, кто все это придумал. Мне многое понравилось, спасибо. Особенно ты.

Били в школе? Ну да, били в школе. Начальник отдела кадров держал за ворот, главный инженер пинал ботинком, электромонтер и автомеханик отвешивали лещей. Строительный подрядчик крутил согнутыми пальцами за нос - "хочешь, покажу Москву?", а менеджер мазал клеем стул. Программист стоял в стороне и не смотрел, журналист рисовал карикатуры на весь класс (я в них был тараканом). После того, как мне сломали ногу в драке, все хором сказали "он упал". Когда мы будем считаться на небесах, что им зачтется? Может, я, а может, Инга Стомина, по кличке "Инка-Сахарок", которая ложилась за спортзалом, сначала с начальником отдела кадров, потом - с автомехаником, потом - с программистом (автомеханик стоял на шухере), а после у нее обнаружили туберкулез, и весь класс погнали на диспансеризацию. Инка-Сахарок лежала в больнице, и весь класс писал ей письма. "Сахарочик, - писал автомеханик, - как дила? Кому дала?". А Инка отвечала из больницы: "Ты лучше всех". Она никого из класса не заразила, ни тогда, ни потом. Что ей зачтется?

Страдал? Ну да, страдал. Плакал, не спал ночами, хотел повеситься. Но не повесился. Зачтется ли мне это, когда мы будем считаться на небесах? Нелюбовь - не доблесть. Ни твоя, ни к тебе.

Женился. Потом развелся. Женился по нелюбви, развелся по любви. Ревновал как черт. Изводил лицом, читал морали, не давал дышать, доводил до слез. Зато не прочел ни одного чужого письма - хотя хотелось. Это - доблесть? Не воровал, не грабил, не убивал. Насчет прелюбодеяния не уверен, с ним сложней. Но от прелюбодеяния неизменно получал удовольствие. Зачтется мне это, когда мы будем считаться на небесах?

Уехал жить заграницу, выучил новый язык. Мог бы и не учить, ведь правда? Это мне было нужно, не небесам.

Жил один, ночами читал газеты. Придумал дать объявление: "Познакомлюсь с красивой девушкой", думал, буду оригинален. Газету выбирал по цене: ту, в которой дать объявление выйдет дешевле всего. Это оказались "Мотоциклетные новости". Сообразил, что просчитался, но было поздно. Деньги они возвращать отказались, объявление напечатали.
В тот же день одна красивая девушка вышла за газетами без очков. И по ошибке купила "Мотоциклетные новости". А дома от удивления стала их листать.
Так я познакомился с Полой.

Пола научила меня ходить в белых брюках, заниматься любовью при ярком свете, обедать в кровати и детской песенке-дразнилке: "Ах какой же, братец Яков, ты лентяй, ты лентяй". Она знала кучу детских песенок, и постоянно бормотала их себе под нос. От нее расходились мелодии, как круги по воде.

Опять женился, уже надолго. Родились дети. Но не я их носил и не я их рожал.

Сделал воздушного змея для Эстель. Змей взлетел и запутался в проводах, и мы не смогли его снять. Эстель подпрыгивала на цыпочках, я принес швабру и стал размахивать ею, пытаясь попасть в провода. Чуть не упал, потом упал - на спину. Ударился головой о камень, закрыл глаза. Эстель наклонилась, и рыжий кончик ее косы коснулся моего носа. Я открыл глаза и запел: "Ах какой же, братец Яков, ты лентяй, ты лентяй". Надо мной в проводах телепался бумажный змей, голова гудела, я тихонько пел, а Эстель смеялась.

Через год ее сбила машина. Эстель лежала в реанимации, я стоял над ней и пел про братца Якова. Меня пытались выгнать все медсестры и лично сам гравврач. "Ты лентяй, ты лентяй". Я не поддавался. "Если на неделе ты лежишь в постели..." На шестьсот девяносто пятом лентяе Эстель очнулась и прошептала: "ай-ай-ай". "У вас был один шанс из ста", - сказал главврач. Я принес ему хорошего коньяка. Вот этот коньяк - он кому зачтется? Мне, главврачу, или Эстель, которая после той аварии прожила еще целых девять лет? Может быть, она замолвит за меня словечко, когда мы будем считаться на небесах.

Я сколотил скворечник, и каждую зиму туда прилетают скворцы. До сих пор.
Я приносил Поле розы весной. В будний день - по одной, в выходные - по пять.
Я поливал черешневое деревце на балконе. Деревце звали "Пола", это я его так назвал. Правда, потом оно все равно засохло.
Я настоял на аборте, когда сказали, что третью беременность Пола может не пережить.
После аборта Пола пошла работать, начала пить антидепрессанты, похудела, сменила прическу и развелась со мной. Когда мы будем считаться на небесах, что ей зачтется? И кому зачтется тот маленький человек, которому на небесах оказалось нечего предъявить?

Зато я научил Бобо совать в рот две конфеты разом.
Бобо был моим любимцем, моим баловнем, моим капризом. Я любил его даже больше, чем Эстель - особенно чем мертвую Эстель. Простит ли она мне это, когда мы будем считаться на небесах?
Я носил Бобо на плечах, научил кататься на велосипеде, водил на уроки скрипки и на дзюдо. Дзюдо Бобо любил, а скрипку терпеть не мог, теперь он играет в оркестре в штате Невада, Пола увезла его в Америку, когда ему было десять, и с тех пор я ни разу его не видел: Пола не захотела. Когда мы будем считаться на небесах, я спрошу ее: почему?

Мне ведь вряд ли зачтется, что было больно. Это не доблесть, когда болит. Но мы еще посмотрим, кто там будет давать отчет: не во мне здесь дело. Я там спрошу, почему так вышло - с Полой, с Бобо, с Эстель, с главным инженером, который попал под упавший трос, и со мной самим, который всех пережил.

Я ведь всех пережил. И вот это мне точно зачтется, когда мы будем считаться на небесах.

Хотя остался автомеханик. Он по-прежнему работает в гараже, обожает трехлетнюю дочь от второго брака и каждый день напивается вхлам - кроме дней, когда ему позволяют с ней встречаться.

Остался менеджер, он пережил жену. Подворовывает на работе, держит породистую собаку, в выходные поет в церковном хоре, хотя в бога не верит. Но в церкви хороший хор.

Остался начальник отдела кадров, выросший до финдиректора, и журналист, выросший до журналиста. Оба работают, не покладая рук.

Остался программист - программисты всегда остаются. Женат, любим, нелюдим. Мало читает, много спит.

И осталась дочь от Инки-Сахарок, умершей в двадцать лет от туберкулеза. Никто не знает, чья. Автомеханик купил ей машину, программист перечисляет деньги, главный инженер оставил в наследство кольцо с рубином, журналист заставил окончить школу. Ко мне она приезжает на каникулы каждый год, хотя я-то здесь точно ни при чем: я ведь тогда со сломанной ногой лежал в больнице.
Инка-Сахарок тогда тоже, как все, сказала "он упал".
Но потом приходила меня навещать. И писала записки: "Ты лучше всех".
спокойный

Доктор, у меня символ