Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

me

Post-date

Дорогие люди, какое же огромное спасибо вам за мой день рожденья. За такой роскошный поток поздравлений и тепла. Если кому-то интересно, как может нынче пройти день рожденья — отчитываюсь: отлично он может пройти. Тем более, если целый день тебе пишут, звонят и виртуально обнимают все вокруг.

Муся полдня накануне колдовала чего-то на кухне, настойчиво рекомендуя мне смотреть исключительно в окно. Потом на духовке появилась картинка: два черепа с костями, букет цветов и подпись «не открывай меня!». Позже картинка переехала на холодильник.

Роман два дня мастерил открытку с сердечками и поздравлением.

Дима подарил мне дрова. (Весь отчет затевался ради этой фразы). Он работает в больнице, поэтому продолжает ездить каждый день. Ну вот, по дороге заехал в лес, нашел поваленное дерево. С другого упавшего дерева настриг еловых ветвей — получился букет. Муся взяла с ютьюба инструкцию «как складывать розы из цветной бумаги». Букет расцвел.

Вечером, соответственно, был костер, и по видео к нам зашли друзья (тоже нормальная фраза). Печеная картошка и торт крем-брюле с деньрожденной свечкой. В каждом доме найдется деньрожденная свечка, надо только хорошенько поискать.

А еще, прилетала фея! Точнее, коронофея, так она себя назвала. На дверях сам собой возник подарочный пакет, а в нем бутылка вина, шоколадка и рулон туалетной бумаги. Дорогая коронофея! Твое имя хранится в редакции, твое вино хранится внутри нас, твоя шоколадка хранится в холодильнике, твой образ хранится в моем сердце, что же касается туалетной бумаги... Прилетай опять!

На моей памяти уже было несколько нестандартных дней рожденья, моих и не моих. Один раз, помнится, мы втыкали свечки в огурец (нормально стоят). Еще раз, кажется, в арбуз. Как-то праздновали в хосписе. Через год сидели на полу и ели вилками из коробки киевский торт. Девятнадцать лет назад нашу машину в этот день обкидали камнями, пару лет спустя в шесть утра я возила папу в больницу. Разок работала с восьми утра до двенадцати ночи, а однажды не работала совсем, и вот это было по-настоящему необычно. На мой день рожденья уже приходились квартирная кража, буря с буквальным срывом крыш, Пурим, Песах, беременность, теракт, выборы, невероятное цветение миндаля и вот теперь эпидемия.

Жизнь очень длинная, вот что я хочу сказать. Давайте выпьем за то, чтобы она такой и была.
me

22.03.2020

В мире, где существует поэзия Рильке, нет места скуке.
Отчаяние невозможно, пока есть музыка Баха.
Совершенство сильнее смерти — спросите у Леонардо.
Я пытаюсь сосредоточиться.
Новости короны от местного совета, новости короны от премьер-министра, новости короны из Великобритании, новости короны из-за рубежа, новости короны из пекарни: есть сладкие булочки.
В мире, где существует поэзия Рильке…
Приходит сообщение из секретариата поселения: «Наш ответ короне двадцать три». До того, ясное дело, были наш ответ короне двадцать два и наш ответ короне двадцать один.
У каждого на голове своя корона, ну.

* * *
Когда израильский карантин усилился до уровня «можно выходить куда-то вместе, только если вы — одна семья, а если нет, то исключительно на демонстрацию», я взяла в машину двух тремпистов. Автобусы нынче ходят раз в сто лет, погода мерзкая, шквальный ветер, ливень, брать тремпистов все боятся, мне стало ясно, что люди имеют шанс весь день прождать на тремпиаде. Решила - посажу назад, открою окна, целоваться не буду, машину продезинфицирую. Разберемся.

Тремписты, пожилой бородатый господин и немолодая элегантная дама, оказались изрядно бухимии американцами. Израиль — не сильно пьющая страна, пьяный тремпист мне до сих пор попадался только в Пурим, поэтому эта поездка отлично сошла за поход в кино. Окна гости открыли сами (их укачивало), а дезинфекция машины началась прямо на ходу: в таком количестве спиртовых паров не выживет ни один нормальный вирус. Я включила музыку погромче, чтобы никому даже в голову не пришло со мной заговорить, и стала с интересом наблюдать, как мои гости впишутся между Бахом, Сен-Сансом и сонатами Бетховена для скрипки и фортепиано.

Через пять минут случайный выбор музыки, зараза, пал на группу 10cc. Тремписты взвыли от восторга, дама сообщила, что это была ее любимая группа в старших классах, и они в полный голос принялись подпевать хиту 1972 года «Johnny, don’t do it», по пояс высунувшись в открытое окно.

Через десять минут такой дороги у меня обнаружились все признаки прогрессирующего короновируса: вытращенные глаза, заложенные уши и ощущение полной нереальности происходящего. Через пятнадцать минут те же признаки одолели всех водителей на нашем скорбном пути. “Johnny don't do it! - голосили мои тремписты, синхронно раскачиваясь в окнах с двух сторон, - just don’t do it, oh nooo!!!»

- Если бы нас остановила полиция, - рассказывала я потом Диме, - хрен бы кто мне поверил, что мы — одна семья.
- Нестрашно, - успокоил меня Дима. - Вы бы прекрасно сошли за демонстрацию.

* * *
Зато нам, наконец, удалось заполучить домой Мусю с ее волонтерской программы. За два дня до наступления карантина они по плану выехали на север, на учебный семинар. А там, по словам Муси, «весь мир и его жена оказались против того, чтобы мы здесь были».

Потому что внезапно пошли дожди. На севере тут же началось наводнение. Одного мальчика укусил скорпион. Вокруг не на шутку разыгрался ураган. И дальше Муся мне звонит: приехал амбуланс (потому что скорпион), хостель отказался их принять (потому что корона), ночуют они в какой-то школе (потому что наводнение), там все скрипит и шатается (потому что ураган), наружу им запрещено (потому что могут попадать деревья), а домой их вернуть невозможно, потому что у программы нет страховки на ночной рейс автобуса…
- Записывай, - говорю. - Сиди и записывай все, как можно подробней. Потом напишешь стихи.
Когда ребенок, переполненный впечатлениями, все же доехал до дома, он сначала без остановки ел. Потом без остановки спал. Потом, действительно, пошел писать стихи. Заодно соорудил в своей в комнате подвесную систему хранения украшений и как-то по инерции перекрасил шкаф в черный цвет (мы с Димой обрыдались, что не холодильник). Записался в онлайн-группу переводчиков с русского для пожилых людей.

И тут же вновь собрался уезжать. На сбор цитрусовых. Министерство Образования вкупе с Министерством Здравоохранения мобилизует молодежь с волонтерских программ, чтобы поселить их по десять человек на плантации, где они будут безвылазно собирать урожай, спасая цитрусы от гибели, свои программы — от разорения, окружающих — от себя, а себя от поехавшей крыши.

Водку, теплую, из мыльницы, ну. Бесплатно, безвылазно, плантация, урожай. Жаль, при декоре шкафа закончилась черная краска.

* * *
Черная краска скоро закончится у всех. Хотя она какая-то самовозобновляющаяся оказалась: вроде все уже, перекрасили весь мир и его жену, а нет, на донышке еще. Я тут ходила-ходила, пытаясь понять, чего ж мне так апокалиптично, а потом вдруг ощутила острый приступ радости, что на нас сегодня не будут кидать ракеты. Израильтяне знают: ощущение конца света — это когда война. А войны-то и нету! Отлично, ну.

Быть по-настоящему верующим человеком в эти дни — это не «надеяться, что с тобой лично все обойдется» и даже не «надеяться, что все обойдется со всем человечеством». Быть по-настоящему верующим — это знать, что, при любом раскладе, путь души продолжается. Никто не обещал ни хорошего конца, ни конца вообще. Но, если мы верим, что существует смысл, он явно не в наличии или отсутствии человечества. Человечество — способ, инструмент. Смысл — это дух. Не так уж важно, через что его воплощать.

В теории, думаю я. А на практике, я не столько верующий человек, сколько увлекающийся. Слишком увлечена я этим телом, этим делом, этими людьми, этим прекрасным ужасным человечеством, в конце концов. Поэтому накрывает: а вдруг беда, а вдруг дыра, а вдруг война, а я усталый. Даже поэзия Рильке не помогает. И тогда приходится вспоминать, что значит быть по-настоящему верующим в эти дни. Johnny, don’t do it, говорю я себе. Не превращай свою увлеченность в манию. Лучше собери какой-нибудь урожай.

В качестве урожая у меня сегодня день рожденья. В мире по-прежнему существует поэзия Рильке. Сладкие булочки в пекарне закончились, зато появились сырные палочки. У каждого на голове своя корона. На молоденьком фиговом деревце возле дороги (фиговое — видовое определение, а не качественная характеристика) завязались крошечные зеленые фигушки. Наш ответ короне, ну.
спокойный

Так получилось...

Reicher_afisha

Дорогие все! Семнадцатого января в Иерусалиме, в зале Ури-Цви Гринберга, будет мой вечер - я буду, как обычно, читать прозу и стихи. Плюс немного музыки, потому что мне согласился помочь Вит Гуткин.

Те, кто спрашивал (а также те, кто не спрашивал) - приходите, я буду рада. Надо как-то встречаться, а то мы уже скоро состаримся, а повидаться так и не довелось.
хорош

С точки зрения теории вероятности

- Вот, доктор. Послушайте, хорошо?

Грузный голубоглазый мужчина протягивал через стол пару наушников. Доктор Шварц взял один и осторожно вставил в ухо. Зазвучал хорошо знакомый голос: "Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей. Гул турбин, обрывки сна. За окном облаками белыми лежит пейзаж ночной. А над ним летит луна". Чистый, теплый звук, отличный инструментал. Шварц прослушал припев, покачивая ногой, и не без сожаления вынул наушник.
- Хорошая запись. Мы с Вами, видимо, однолетки?
Мужчина усмехнулся.
- Видимо. Еще хотите?
- Да нет, наверное, спасибо. Я же все-таки на работе. И что?
- И что угодно, понимаете? Ну, в рамках моей головы, конечно.
Доктор Шварц посмотрел с интересом.
- Все мы в какой-то мере "что угодно в рамках нашей головы".
Мужчина развернулся вполоборота. В профиль он оказался немного похож на сенбернара.
- Так понятней?

Провод от наушников был небрежно прилеплен пластырем к лысому затылку. Там же болтался штекер. Наушники не были ни к чему подключены.

- Ну-ка, ну-ка… - Шварц потянулся к наушникам и снова вставил в ухо. На этот раз звук был даже громче.
"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? За дверью бессмысленно все, особенно – возглас счастья. Только в уборную – и сразу же возвращайся". Этот голос невозможно подделать. Впрочем, предыдущий тоже.
Мужчина молчал, крепко сжав губы. Шварц потряс головой, наушник выпал из уха.
- Это чревовещание? Фокус?
- Какой фокус, доктор, вы же опытный специалист. Хотите речь Брежнева в оригинале? Или лучше восьмую симфонию Малера. Там хор и оркестр, помните? Тысяча шестьдесят восемь человек, восемьдесят пять минут. Для чревовещателя перебор.

Доктор Шварц побарабанил пальцами по столу. Он не помнил целиком восьмую симфонию Малера. Откровенно говоря, он вообще ее не помнил.

- С наушниками - это мне друг помог, радиолюбитель, - мужчина рывком отклеил пластырь. – До того я совсем ничего не мог объяснить. Семейный врач выписывал снотворное, но это все равно что спать в оперном театре. Разок забавно, на постоянной основе – сойдешь с ума.
- А как же вы… не сошли?
Мужчина снова вздохнул.
- Почти сошел.

"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку", - крутилось в голове. Шварц раскрыл блокнот.

- Так. Давайте по порядку. Давно это у вас?
- Да всю жизнь. В детстве детские песенки, "Чунга-чанга", "В лесу родилась елочка", "Ну, погоди", сказки Пушкина иногда. В школе – группы, понятное дело, "Аквариум", "Машина времени", "Секрет", "Браво"…
- Только по-русски?
- Если бы. Теперь я знаю четырнадцать языков.
- Выучили?
- Пришлось.
- То есть, - доктор Шварц поправил очки, - сначала вы неотвязно слушали песни, которых не понимали?
- Да все мы неотвязно слушаем песни, которых не понимаем! – мужчина неожиданно рассердился. – Проблема же не в том, что я их не понимал! Что угодно тысячу раз услышите – поймете…
- А перерывы бывали? Хоть на пять минут?
- Нет.
- Ни разу? С детства?
Мужчина усмехнулся.
- В пятнадцать лет я поскользнулся на рыбалке, ударился головой о камень и потерял сознание. После этого было тихо четыре дня подряд! В жизни так не высыпался. Мама думала, что я в коме. А я просто спал и спал.
- А потом?
- Потом проснулся, по радио передавали "Прекрасное далеко". Ну и все…

"Хорошо, что у нас тут нет радио", - подумал доктор Шварц.

- Лекарства пробовали? Оптальгин там, аспирин?
- Оптальгин - стабильно "Битлз". Аспирин – к сожалению, Бритни Спирс.
- Посильнее? Респеридал?
- Бах, "Хорошо темперированный клавир".
- Ципролекс?
- Венские классики.
- Барбитураты?
- Гершвин.
Шварц понизил голос.
- Наркотики? Марихуана, ЛСД?
Мужчина поморщился.
- Не напоминайте. Я надеялся на Шостаковича, Прокофьева, в крайнем случае – Шнитке.
- А что получили?
- Сборник патриотических песен на корейском языке.

Шварц пролистал блокнот, снял очки и потер переносицу. Покачался на стуле.

- Постойте. Если вы так живете с детства, почти без перерывов, и с этим выросли – в чем тогда проблема? Вряд ли вы можете себе представить, что значит "жить без звуков в голове". Вкус у вас вполне сформировался, музыку вы, к счастью, слушаете хорошую…
- Музыку я, к сожалению, слушаю любую, - угрюмо поправил его мужчина.
- Любую, но в основном хорошую, - не сдавался Шварц. – Так почему теперь все это вам так мешает? Что случилось именно сейчас?
Посетитель расплылся в неожиданно мягкой улыбке.
- В точку, доктор. Случилось. Именно сейчас я влюбился.
Шварц понимающе хмыкнул.
- Поздравляю. Взаимно?
- Вполне. Мы собираемся пожениться. Но, понимаете, она вынуждена слушать все то же, что слышу я.
- Что значит "вынуждена"? – Шварц показал на наушники. – Вы имеете в виду…
- Да нет же, - мужчина отмахнулся. – Это игрушка, сырье для психиатра. Любимая женщина просто чувствует мое настроение, состояние, даже ловит головную боль. И в ее голове, понимаете, непрерывно звучит моя музыка. Вся.

Шварц попытался представить, как звучит патриотическая песня на корейском языке.

- Ночью "Ода к радости", - продолжил мужчина, - утром "Yesterday". Я ухожу на работу, погружаюсь в рабочий процесс – а она, бедолага, терпит в лучшем случае "Полет шмеля", а в худшем – вы даже не можете себе представить.
- "Арлекино"?
- Я узнаю эту мелодию с двух нот, - усмехнулся мужчина. – Впрочем, нет. Заставку из старой программы время. По кругу, шесть часов подряд.

Доктор вычерчивал на столе невидимые узоры обратной стороной карандаша. Его посетитель чуть подрагивал в такт чему-то неслышному снаружи. Шварц закрыл блокнот.

- Ну вот что. Как вас зовут?
Посетитель чуть удивился.
- У вас записано там. Ян меня зовут. Ян Хотовник.
- Послушайте, господин Хотовник… Ян. Вы когда-нибудь до этого раза были влюблены? У вас случались отношения, романы?
Ян потряс головой.
- Ну сами подумайте, доктор! Я живу то под увертюру из "Тангейзера", то под открытие олимпиады тридцать шестого года. Какие романы? Много лет я вообще не подозревал, что в мире существуют другие люди.
- А как же…
- А это, фактически, случайно, - радостно отозвался Ян. – Ехал в метро, настроение было хорошее, слушал полифонический хорал. И вдруг оказалось, что девушка рядом его тоже слышит!
- Что значит "тоже слышит"? У нее звучит такая же музыка в голове?
- Да не такая же. Моя!
- А как вы определили, что у нее в голове - ваша музыка? Залезли к ней в голову прямо в метро?
Посетитель залился смехом очень богатого человека.
- Когда кто-то слышит вашу музыку, вы не можете этого пропустить. Это полное совпадение ритма. До шестнадцатых, до тридцать вторых, до флажолет.
- До чего, простите?
- Неважно. Поверьте, я ее узнал.
- А она вас?
- Конечно, - улыбнулся Ян. – Еще бы. Шанс на такое совпадение, понятное дело, один на миллион. На сто миллионов. А мы оказались бок о бок в метро! Вам знакомо выражение "выиграть "Волгу" по трамвайному билету"? Что-то подобное с нами и произошло, с точки зрения теории вероятности.

На березе напротив окна взахлеб запела какая-то птица. "Январь", - рассеянно вспомнил доктор Шварц.

- Ну вот что, - сказал он деловито. – Я не понял, жалуетесь вы или хвастаетесь, но вам отныне придется учитывать: то, что вы мне описываете – это и есть любовь.
- Что "это"? – не понял посетитель. – Полифонический хорал?
Доктор хмыкнул.
- В определенном смысле. Но я сейчас не об этом. Любовь – это когда у вас внутри всегда звучит чужая музыка. Заглушая свою, мешая спать. То увертюра из "Тангейзера", то сборник песен на корейском языке. Избавиться от этого означает - разлюбить.
Ян растерянно поморгал.
- Вы хотите сказать, что любовь – такой же акустический ад, как тот, в котором я живу?
- Ну прям, - засмеялся Шварц. – Так-таки ад? И вы бы согласились сейчас его выбросить из головы? Вот я предложу вам таблетку, и вся ваша музыка умолкнет навсегда. Согласны?
- Я-то, понятное дело, нет, - отмахнулся посетитель. – Но во мне играет моя собственная музыка, моей души! А что делать, если она чужая?
- А вы уверены, что сами с некоторых пор слушаете исключительно собственную душу?
Ян почесал в затылке. Встал, прошелся по кабинету. Снова сел. Проговорил неуверенно:
- Но я привык…
- Ничего, - отмахнулся Шварц, - и она привыкнет.
- Она страдает…
- Пожалейте.
- Не спит!
- Спойте ей колыбельную.
- Да мы свихнемся, доктор! Мы непрерывно что-то слушаем, теперь уже вдвоем!
Доктор Шварц развел руками.
- Хотите лоботомию?

Ян Хотовник махнул рукой, буркнул "Дсвдня" и, грузно ступая, вышел из кабинета. Шварц снова открыл блокнот и попытался сосредоточиться.

- Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей… Ян Хотовник, тридцать восемь лет, дата обращения – двадцать второе января две тысячи… Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Диагноз: хроническое акустическое перевозбуждение. История болезни… Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? Методы лечения… за дверью бессмысленно все, особенно возглас счастья… Лекарственное воздействие… только в уборную, и сразу же возвращайся…

На березе, не умолкая, пела птица.
спокойный

Великое имя твое

Кажется, я вчера убила бабушку.

Моя сестра Анат говорит, что я идиотка, но она так всегда говорит. Я не рассказала ей про бабушку, она поняла сама. Или не поняла? Я не всегда понимаю Анат, у нее длинные волосы спадают на лицо, поэтому лица не видно, и сложно ее понять. Когда мы деремся, я сразу хватаю Анат за волосы и тяну ее вниз. Она тогда визжит и царапается. У Анат длинные ногти, накрашенные зеленым лаком. Когда я вырасту, у меня тоже будут длинные ногти, накрашенные зеленым лаком, и я тоже буду всех царапать. Или синим.

Я бы и сейчас их отрастила, но с длинными ногтями неудобно чистить фрукты – ногти желтеют и ломаются, так сказала Анат, когда я хотела ее научить. Я всегда чищу фрукты ногтями. Бабушка говорила, что девочка не должна лазать по деревьям и чистить фрукты ногтями, для этого есть фруктовый ножик. Но теперь, когда бабушка умерла, уже, наверное, можно.

Мне жалко, что бабушка умерла. Она усаживала меня к себе на кровать, давала яблоко, очищенное фруктовым ножиком, и рассказывала что-нибудь. Было здорово сидеть на ее кровати, потому что все остальные тогда молчали. Даже Анат ко мне не цеплялась – ей папа не разрешал. Он тогда говорил: «Оставь ее в покое, она разговаривает с бабушкой». С бабушкой никто не мог разговаривать, ее после инсульта никто не понимал. Все думали, что я одна понимаю, но я тоже не понимала. Я просто сидела рядом и ела яблоко.

Взрослые считают – если человек тебе что-то сказал, ему нужно обязательно отвечать. Он тебе говорит «я хочу», а ты ему сразу «тебе нельзя». Или он тебе говорит «мне нравится», а ты ему «а мне не нравится». И получается разговор. А я не считаю, что человеку нужно обязательно отвечать. Если он что-то тебе говорит, он просто хочет это сказать, и все.

У меня есть Тамара. Тамара глупая и учится на класс младше. Тамару нужно держать в черном теле, а то обнаглеет. Так папа всегда говорит: вас нужно держать в черном теле, а то обнаглеете. Правда, мы все равно наглеем. Это, наверное, потому, что он плохо держит нас в черном теле.

Чтобы хорошо держать Тамару в черном теле, мы идем на пляж. Там я велю ей раздеться и намазать кожу мокрой глиной. У нас, конечно, не Мертвое море, где глина черная – вот где Тамара бы у меня ни за что не обнаглела! Но и у нас ничего. Тамара стесняется быть на пляже в одних трусах и прячется за кусты. Мне все равно, где держать её в черном теле, поэтому я тоже иду за кусты и там мажу Тамару глиной. Глина мокрая и хорошо прилипает к потной Тамаре.
- Смотри, у тебя уже выросло! – я хлопаю ладонью в глине по Тамариной груди.
Тамара визжит и прикрывается руками, как будто грудь – это плохо. Глупая. Если бы у меня такое выросло, я бы носила лифчик, как Анат. Только Анат не носит лифчики, она надевает их дома, для мамы, а в школе запирается в туалете и снимает. Чтобы Дрор, у которого мотоцикл, мог гладить ее под майкой.

В день, когда я убила бабушку, с утра была жара. Дома, как обычно, все кричали, бабушка лежала и мычала, Анат курила в окно, снизу ей махал руками Дрор. Анат докурила, вышла во двор и они уехали. Я один раз подглядывала за Дрором и Анат, когда они обнимались в кустах, за памятником первым сионистам. Дрор тогда засунул руки Анат под майку и там ее гладил, прямо по голой коже. А она запрокинула голову и тяжело дышала – совсем как бабушка, когда уносили менять кислородный баллон. Папа как-то встретил Анат во дворе и накричал на нее «прикрой соски, корова!». Я потом спросила Анат, что он имел в виду, а она сказала – оставь, у него мания. Наверное, «мания» - это что-то, связанное с лифчиками. Когда Дрор шарил руками у нее под майкой, было видно, как у Анат перекатываются груди туда-сюда. Хорошо Тамаре, что она такая круглая. А я плоская как селедка, это тоже папа говорит. «Одна – корова, другая – селедка, кого я буду замуж выдавать?». Не знаю, кого папа будет выдавать замуж, потому что я лично замуж не хочу. Я как-то слышала, как мама сказала соседке, тете Шуле: «Дура я, если бы за него тогда не вышла, теперь была бы доктором наук». Лучше я буду доктором наук.

Анат не будет доктором наук, она плохо учится и учитель Моше, встречая маму на улице, каждый раз спрашивает: «Госпожа Левин, что же будет?». Он тоже, наверное, глупый – потому что ясно, что же будет: Анат станет наркоманкой и сопьется под мостом, потом она выйдет замуж за Дрора и они начнут рожать уродов, потом Дрор продаст мотоцикл и купит яхту, они будут путешествовать по свету, фотографировать красивые виды и продавать фотографии за бешеные деньги. А потом заберут меня от родителей, и мы все вместе будем ходить на яхте. Дрор, Анат, я и их уроды. «Одним уродом больше, одним уродом меньше», говорит Дрор. А Анат смеется.

Мне нравится Дрор, потому что только с ним Анат смеется. Я обязательно буду жить у них на яхте. Так что вопрос учителя Моше: «Что же будет» просто глупый. Анат права, что считает его уродом.

Осталось решить, когда я стану доктором наук. Наверное, в то же время, когда Дрор будет фотографировать, а Анат – рожать уродов. На то, чтобы стать доктором наук, много мозгов не надо, это папа маме так говорит: «На твою науку много мозгов не надо». Мама тогда хлопает дверью и убегает из кухни – значит, папа прав. Мама всегда хлопает дверью и убегает, когда папа прав.

В общем, у нас уже все решено – у Дрора, Анат и у меня. Мы еще думали взять с собой на яхту бабушку, чтобы они ее не уморили тут без нас, но бабушка умерла. И, по-моему, это я ее убила.

Я тогда вышла гулять, потому что мне надоело слушать, как папа кричит на маму. Папа кричал, что его достали, а мама – что у него ни денег, ни мозгов. У меня хорошая память, лучшая в классе. Когда мы читаем какие-нибудь стихи, я сразу их запоминаю наизусть.

Бабушка помахала мне рукой, руки у нее еще шевелились. А мама крикнула: "Только не вздумай…", и дальше я закрыла дверь.

Во дворе возились близнецы Ярон и Ронен, красивая Эден, избалованная Керен и взрослый Дани. Взрослый Дани играет с детьми, потому что он – урод. У него слюни возле лица, и грубый голос, и еще он нечетко выговаривает слова. Наверное, именно таких будет рожать Анат, когда вырастет. Это хорошо, потому что Дани очень добрый. Он катает нас на плечах, подкидывает девочек, чтобы они визжали, а с мальчиками строит замки из песка. Мама Взрослого Дани, рыжая тетя Циля, всегда зовет его домой, потому что боится, что дети его обидят. Но Дани не уходит, он любит играть с детьми.

Я подошла к ним, а они не обратили на меня внимания: Керен показывала новые бусы и рассказывала, как ездила с родителями заграницу. Я сказала:
- Привет.
Отозвались только близнецы. Ярон сказал:
- Керен ездила в Данию.
А Ронен добавил:
- Привет.
Подумаешь, Дания. Когда мы с Дрором и Анат будем путешествовать на яхте, мы сто раз приедем в эту Данию. И уедем обратно, потому что она нам даром не нужна.
- Привет, Ита! – сказала Керен. – Смотри, что я привезла из Дании.

Я посмотрела. Это были голографические бусы из магазина на углу «Все за доллар», которые я выпрашивала у родителей на прошлой неделе. Мама сказала, что у нее нет денег, и чтобы я просила у своего богатого папы, папа сказал, чтобы я не морочила голову ерундой, а Анат предложила мне свою старую цепочку с кулоном в виде мартышки. Я взяла цепочку и отдала Тамаре. Тамара сейчас стояла рядом со мной, на ее шее была моя мартышка. А у Керен – голографические бусы из магазина на углу «Все за доллар», которые она привезла из Дании. И я сказала:
- А у меня сегодня бабушка умерла.
Взрослый Дани сразу заплакал. У него из глаз полились слезы, из носа – сопли, а изо рта - слюни. Близнецы Ярон и Ронен отвлеклись от бус и посмотрели на меня, а Керен закусила губу.
- А в Дании, - сказала она, - есть настоящая Русалочка.
- А мою бабушку закопают в настоящую землю, - ответила я.
Дани закачался туда-сюда, как на молитве, не переставая плакать.
- И раввин будет читать над ней Кадиш, - я встала на цыпочки посреди песочницы и тоже закачалась. - Итгадаль вэ-иштакадаш шмей раба! Да возвысится и освятится великое имя твое! Да будет имя твое благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо…
- А в Дании вообще нет кладбищ! – встряла Керен. – Там умерших сразу закапывают в землю, и все просто ходят поверх!
- … и почитаемо, и величаемо, и воспеваемо…
- Чье имя? – ошеломленно спросил Дани, переставая плакать. – Твоей бабушки?

Я задумалась. Поминальную молитву я выучила наизусть, когда Анат готовилась к переэкзаменовке, но она не знала, что я сижу в шкафу, поэтому я не могла морочить ей голову своими дурацкими вопросами. И теперь не могла ответить, чье имя будет почитаемо и величаемо. Может, и бабушки. Хотя вряд ли: бабушка никогда не выходила замуж, и родила маму просто так. Кажется, на кладбище этого не одобряют. С другой стороны, она была хорошая бабушка. Всегда давала мне яблоки и не ругала, когда я чистила их ногтями.
- Да! – сказала я. – Моей бабушки.
- А вот и нет! – Керен запрыгала на одной ножке. – Твою бабушку никто не будет почитать и воспевать, потому что ее теперь нет! Нигде нет, совсем! Как будто у тебя не было никакой бабушки никогда!
- Как это «не было»? – возмутилась я. – Конечно, у меня была бабушка! Откуда бы иначе я взялась?
- Ты – у мамы из живота, - презрительно отмахнулась Керен. – Все знают, что дети рожаются у мамы из живота. А бабушки у тебя теперь нет, значит, и не было никогда.

Вот это да. Как это не было никакой бабушки, если бабушка есть до сих пор? Лежит себе на кровати, пускает слюни, как Дани. Сейчас я приду, и она даст мне яблоко.

- Дура! – закричала я на Керен. – У меня была бабушка, настоящая, как надо! А у тебя не было никакой вообще! Все знают, что твои родители из кибуца, их в капусте нашли, на поле! Их принес аист! Они не настоящие люди, они роботы! А тебя они собрали… из запчастей.
Керен толкнула меня обеими руками, и я упала на песок. Песок был горячий и сухой, он сразу начал сыпаться за шиворот, а я боюсь щекотки. Я встала и начала отряхиваться, Керен отпрыгнула, думая, что сейчас я ее буду бить, но мне было не до нее.
- Ита, можно, мы придем на похороны? – спросили близнецы. Им было интересно, как выглядела бабушка, из-за которой мы с Керен почти подрались, и которую теперь все будут восхвалять.
- Там посмотрим, - я вытряхнула песок из сандалий и сразу пошла домой. Мне было нужно удостовериться, что у меня была бабушка. В смысле, есть.

Дома было тихо. Папа молчал, в комнате у Анат скрипела дверь, а на бабушкиной кровати в салоне никто не лежал. Я испугалась, что они все умерли, и теперь мне одной придется читать за всех поминальную молитву. Я пошла к маме.
Мама была еще жива. Она сидела на стуле, лицом к стене, а рядом стоял папа и молчал. Я спросила:
- А где Анат?
А папа ответил:
- Ита, бабушка умерла.
Я спросила:
- Когда?
А папа ответил:
- Час назад. Ты гуляла. Ее уже увезли.
Мама всхлипнула и притянула меня к себе, нагнув мою голову к своему плечу. От мамы пахло лекарствами, мылом и почему-то мятой. Я спросила:
- Почему от тебя пахнет мятой?
Мама погладила меня по голове и сказала:
- Это не мята. Это валокордин.
А папа добавил:
- Какая разница, если бабушка умерла?
Он ждал, что я ему отвечу, но я промолчала. Я думала о том, что бы он сказал, если бы догадался. Если бы они все догадались, что это я час назад убила бабушку. Оказывается, убить – это очень просто.
Интересно, кого я еще теперь могу убить.

* * *
На кладбище было очень жарко. Все стояли под солнцем, и всем было жарко, потому что на кладбище нет деревьев, и тени тоже нет. Только много-много камня, со всех сторон. Я нагнулась и потрогала камень кончиками пальцев – мне казалось, он должен быть раскаленный. Но камень не был таким уж горячим, камень как камень, ничего особенного.

Сначала я не хотела туда идти. Мне казалось, все всё сразу поймут, и меня закопают вместе с бабушкой. Это логично: закапывать того, кто убил, вместе с тем, кого убили. Но я совсем не хотела, чтобы меня закапывали в настоящую землю. Наверное, там прохладно, но тесно и нечем дышать, а что я тогда буду делать? В одном фильме, который смотрели Анат и Дрор, сначала хоронят покойника, а потом он выкапывается из земли. У него ногти черные, и в волосах земля и червяки. Неужели я так тоже буду?

Мне стало так страшно, что я убежала и спряталась в шкафу в комнате у Анат, но потом пришла сама Анат. Ни о чем не спросила, просто переодела меня, как маленькую, в чистую майку, взяла за руку и повела за собой. Кажется, она не поняла, что это я убила бабушку. Или ей было все равно?

Анат не любила бабушку, но ей было жалко маму. Так она сказала Дрору, который тоже пришел. Мама надела старое платье темно-синего цвета, и раввин на кладбище разрезал это платье по вороту маленьким ножиком. Я думала, мне тоже будут что-нибудь резать, и пожалела, что Анат надела на меня совсем новую майку, но больше никому ничего не разрезали. Все стояли вокруг ямы, а раввин читал кадиш. Тот самый, итгадаль вэ-иткадаш. Мама плакала, Анат держала маму за плечи и тоже плакала, папа молчал, а больше всех снова плакал Взрослый Дани. Он пришел на кладбище, и мама его тоже пришла. Рядом с ними маячили близнецы, Ярон и Ронен, и Тамара, и ее родители. Тамара пыталась держать меня за плечи, а я выворачивалась, потому что не хотела, чтобы она потными руками трогала мою новую майку. Тамара тяжело вздыхала и сопела, как собака.

Ближе всех к яме стоял раввин - если бы его толкнули, он бы запросто сам упал в могилу. Но его никто не толкал. Он читал, как будто пел:
- Да будет великое имя благословенно вечно, во веки веков, да будет оно благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо, и величаемо, и воспеваемо…
Я протиснулась поближе к Анат и прошептала:
- Чье имя?
Анат посмотрела на меня непонимающе, точно я говорю по-китайски. И спросила тихо, одними губами:
- Что?
Я повторила шепотом:
- Чье имя? Вот это – прославляемое, почитаемое, величаемое имя – чье? Бабушки?
- Отстань, - сказала Анат, опять одними губами, и отвернулась. Но потом повернулась обратно и ответила: - Бога.

Как это так. Значит, все эти хорошие слова – почитаемо, прославляемо, величаемо - они про бога, а вовсе не про бабушку? А почему их говорят про бога именно сейчас? Разве бог тоже умер?

Я попыталась спросить об этом Анат, но она так посмотрела на меня, как только я открыла рот, что я тут же обратно его закрыла. И стала думать сама. Наверное, так и есть. Наверное, когда умирает какой-нибудь человек, вместе с ним умирает и бог. И его хоронят в той же могиле, чтобы человек не лежал в ней один. Ведь без бога человеку очень скучно жить, а лежать в могиле еще скучней. Но разве мертвый бог – хороший спутник, чтобы лежать с ним в могиле?
И вот тут я по-настоящему испугалась. Значит, я убила бога? Теперь у всех станет на бога меньше, и все это – из-за меня?

Учитель Моше говорил, что бог – это добро и совесть. То есть без бога можно делать всякие глупости, а с богом уже нельзя. И теперь все вокруг будут делать глупости – и папа, и мама, и Дрор, и Анат – все потому, что я убила бога.

Раввин продолжал, качаясь, оплакивать бога. Он рассказывал нам, какой бог был великий, прекрасный и лучше всех, и плакал, пока говорил. Раввину было очень жалко, что бога больше нет. И это он еще не знал, что бог не сам умер, его убили. Если бы знал, то плакал бы сильней.

Потом могилу зарыли землей, и все положили на нее по камню. И Дани положил камень, и его мама, рыжая Циля, и близнецы, и Тамара. Мама и Анат положили по два камня, а папа отошел в сторону и мял в руках сигарету. Я тоже хотела положить что-нибудь, но мне показалось нечестным вести себя как все. Тем более, в могиле лежит не только бабушка, но и бог. Он-то точно знает, кто здесь во всем виноват.

Потом все пошли вниз, к автобусам и машинам. Папа вышел одним из первых и сразу же закурил, Анат и Дрор вели под руки маму, остальные шли сами. Они тянулись по белому кладбищу, как черные муравьи. Кто-то пил воду, кто-то разговаривал, Взрослый Дани плакал, а тетя Циля гладила его по плечу и приговаривала: «Данечка, милый, ей сейчас хорошо». Это она про бабушку. Только я не поняла, почему ей сейчас хорошо. Разве это хорошо – лежать в могиле вместе с богом? Хотя, наверное, лежать без бога – гораздо хуже. А я-то буду лежать без бога, ведь бога я убила вместе с бабушкой.

И все ушли. Я слышала, как уехал последний автобус, и больше на кладбище не было никого – только я, могила, бабушка и бог. Я подошла к могиле, немножко подвинула камни и легла. Буду лежать здесь, вместе с бабушкой и богом, это честно.

Правда, им там прохладно в земле, а мне наверху было ужасно жарко. Солнце стояло прямо над головой, будто хотело зажарить меня на камне. Но солнце, наверное, скоро уйдет – ему есть, куда. А бабушке и богу некуда, поэтому и мне некуда. Все равно меня здесь забыли, вот и буду лежать.

Мне стало так жарко, что я, наверное, заснула. Мне снилась добрая бабушка, которая смеялась, нормально разговаривала и гладила меня по голове. Бабушка сказала: «Ита, я тебя прощаю, мне теперь хорошо!». Но тут подошел бог, который выглядел как Взрослый Дани. У бога было толстое лицо, из его носа текли сопли, а изо рта – слюни. От бога плохо пахло – наверное, потому, что он выкопался из земли. Бог наклонился надо мной и сказал: «Нет, Иту никак нельзя простить! Ита убила бога и бабушку, за это бывает страшное наказание…» - он поднял меня на руки и понес. На меня текли его слюни, и я поняла, что бог сейчас меня съест. Вот почему все говорили, что он такой великий и хороший: хотели его задобрить, чтобы бог их не ел. «Итгадаль вэ-иткадаш, - зашептала я, хотя губы склеились и плохо слушались, - шмей раба…».

И тут надо мной кто-то громко заплакал. Так громко, что я открыла глаза. Надо мной стояла плачущая мама, и больно щипала меня за руку. Я заплакала тоже.
- Ну вот, - раздался голос Анат, - теперь она хотя бы плачет. Это лучше, чем читать Кадиш.
Мне захотелось пнуть Анат ногой, но я почему-то не смогла пошевелиться. И говорить у меня тоже не получалось, только плакать. Я увидела, что меня все еще несет бог. Он по-прежнему капал слюнями и от него плохо пахло.
А мама, наверное, плакала потому, что знала: бог сейчас меня съест. И я поняла, что нам надо поговорить.

- Господи, - сказала я шепотом, прямо ему в живот. – Пожалуйста, не надо меня есть. Я худая, во мне никакого мяса. И еще я дура, и не умею плавать, и зажмуриваюсь, когда в кино про кровь. Тебе ничего не будет, если ты меня съешь, тебе не понравится. А если ты меня не съешь…

Тут я задумалась. Бог - не Анат, ему нельзя поклясться, что я больше никогда не буду красть его лак, а потом все равно красть, потому что клятва, вырванная силой, не считается. Что же ему пообещать? Не убивать больше бабушку? Уже поздно. Вообще никого не убивать? Но люди обычно и так никого не убивают. Не хамить? Я не смогу. Не пинать Анат ногами? Много богу дела до Анат… Черт, черт, черт. Надо что-то решать. Учительница Ривка говорит, что наши обещания богу – это обещания самим себе. Только мы можем проверить, сдержали мы их, или нет. Но тут ведь сам Бог будет следить, держу ли я свое обещание, чтобы потом меня съесть. Дурацкий бог. Чтоб он сдох.

- Господи, - я утыкаюсь носом в рубашку бога. От рубашки пахнет потом. – Господи, я тебе обещаю. Если ты меня не съешь, я никогда в жизни не пожелаю никому ничего плохого.
Я вздыхаю и повторяю шепотом: «Никогда».

Это тяжелая клятва, но немножко жульническая. Потому что я все время кому-нибудь говорю «чтоб ты сдох» или «чтоб тебя черти взяли», или еще – «лопни нафиг». Это Дрор так говорит, «лопни нафиг», мне очень нравится. Но ведь ни я, ни Дрор, когда так говорим, не предполагаем, что человек действительно лопнет. И это не называется «желать кому-то плохого». Мы просто хотим показать человеку, что сердимся на него. А желать кому-то, чтобы ему и правда стало очень плохо, я, кажется, не умею. Вот и проверим. Дурацкий бог. Чтоб он жил долго, долго, долго…

- Даник! – к нам прибежала какая-то женщина, и я не сразу поняла, что это – тетя Циля. – Даничек, милый, тебе тяжело? Положи девочку, Даник, вот сюда, в машину, положи…

Вот это да! Значит, Взрослый Дани – бог? Никогда бы не сказала. Хотя это, в общем, логично: у всех есть какие-то цели на земле, обязанности, человеческие дела. А у Взрослого Дани нет, они ему не нужны. Интересно, а сам Дани знает, что он – бог? Мне кажется, что нет. Ведь младенцы тоже не знают, что они – младенцы. Наверное, Дани – совсем маленький бог, бог-младенец. Вот почему, как сказал бы папа, в мире творится такой бардак…

- Девочка спала, - сказал Взрослый Дани. – В могиле. Девочка красная. Жарко. Нельзя.
- Даничек! – тетя Циля обняла бога за плечи двумя руками и погладила по голове. – Ты такой хороший мальчик! Положи теперь девочку вот сюда!
Она боялась, что Дани захочет меня и дальше нести на себе. Он очень сильный. Но до города ехать сорок минут, даже Дани не донесет. А отобрать у него невозможно.
- Данечка, положи!
Тетя Циля дергала меня за одежду и тянула к себе. Взрослый Дани не отпускал.
- Девочка спала. Нельзя. Нельзя спать в могиле. Девочка живая. Надо домой.

Все! Бог сказал «девочка живая». Значит, он меня простил. Теперь можно спать.

- Ита, милая, - мама все еще плакала, - Ита, ты меня слышишь? Скажи мне что-нибудь!

Спать, спать, спать. Но вдруг, пока я проснусь, мама тоже умрет? И не узнает, что я живая.

Меня немного тошнило от облегчения.

- Мама, - губы потрескались и болели. – Мама, мама, мама.

И я, наконец, заснула. Меня простили. Да возвысится и освятится великое имя твое.
спокойный

Песня Рины

Дело в том, что Рина, хозяйка лавки… Злой она не была. И даже жадной не была – точнее, была, но не в этом дело. Просто Рина считала, что так и надо. Вот как она делает – так и надо делать, а все, кто делает иначе – дураки.

Так говорила Мушка. А Хатули спорила, что человек не может считать себя хорошим, будучи плохим. Есть в жизни какие-то незыблемые вещи. Мушка, подпрыгивая, возражала – разве можно жить, считая, что ты плохой?
В этом году Хатули здорово вытянулась, у нее отросли длиннющие руки и ноги, и маленькая Мушка теперь была ей до плеча. Зато у Мушки за лето прибавилось веснушек, а еще она научилась плавать на спине.
Рину обе терпеть не могли. Но только в Рининой лавке можно было купить мороженое, конфеты, фрукты и все прочее, без чего невозможно представить себе каникулы. Да и вообще жизнь, если честно. Поэтому Мушка и Хатули злились, ходили в лавку и по дороге обсуждали Рину. Им все казалось, будет легче, если они ее поймут.

Сама-то Рина прекрасно все понимала: два пишем, три в уме. Если буханка хлеба и банка сметаны стоят двенадцать шекелей, надо сказать: пятнадцать. Получить двадцатку и дать три шекеля сдачи. Дурак возьмет их и уйдет, наглый спросит: чего это вдруг? Наглому, но глупому можно сказать – на вот, в счете, посмотри! Наглый, но глупый посмотри, возьмет три шекеля и тоже уйдет. Ни черта не понимают все равно.
Есть еще наглые и умные. Те начинают нудно выяснять: а почему семь за хлеб да пять за сметану вышло пятнадцать? А почему с двадцати сдача только три? А как это у вас получается вообще? Таким Рина с презрительным видом швыряла монетки: удавись. Четыре шекеля. Или даже пять. Наглые и умные уходили с победным видом. А вот тем, кто и дальше приставал: почему это пять, когда полагается восемь? – она делала такое лицо, что сразу становилось ясно: перед ней человек, способный задерживать очередь ради двух шекелей. Профессор, между прочим, английской литературы. Не стыдно, профессор? Рады, что выучились считать?

Профессором английской литературы был, между прочим, Хатулин папа. Он пригибался на входе в лавку, быстро и не глядя набирал что нужно, сразу знал, сколько ему полагается сдачи, и спокойно ждал этой сдачи, даже если Рина выдавала ее в три приема. Когда у тебя рост два метра, довольно легко чего-то ждать. Ты просто молча смотришь сверху.
А папа Мушки требовал у Рины счет и проверял цену каждой вещи, складывая все на маленьком калькуляторе. Показывал Рине конечную цифру и вслух пересчитывал сдачу. Рина довольно быстро перестала его обсчитывать.
В общем, папам было полегче. Но что делать, если хочется мороженого? Нельзя же каждый раз просить какого-нибудь папу сбегать в магазин. Точнее, как говорила Хатули, «просить-то можно, только папы не пойдут».

До того раза, когда Рина на них наорала, все еще было ничего. Они приходили, выбирали свое мороженое, а денег нарочно брали в обрез, поэтому и обсчитать их было довольно сложно. Все знали, сколько стоит вафельный конус с орехами и шоколадный стаканчик с сиропом: семь и семь. Даем десятку и пятерку, шекель сдачи. Даже если Рина забывала этот шекель, можно жить.
А тут у Рины, видимо, было плохое настроение. То ли ее опять из-за двух шекелей пристыдил профессор какой-нибудь литературы, а может, просто из-за жары. Когда Мушка и Хатули стояли возле полок с конфетами и совершенно спокойно, заметим, обсуждали, брать упаковку карамели или лучше пару шоколадок, Рина неожиданно повернулась и как заорет на весь магазин. Что хватит уже вопить у нее над ухом, что после таких конфеты и пропадают, и что если тебе что-нибудь нужно, то бери, а если ничего, то и нечего заходить. Все обернулись и на них посмотрели, а Рина стала тыкать пальцем – вот, мол, до чего доводит чрезмерное увлечение английской литературой. Мушке смутно показалось, что она как раз ее папу имела в виду, который не имел отношения к английской литературе, зато довольно громко разговаривал, когда проверял свой счет на глазах у всех. Но это Мушке уже потом показалось, а в тот момент ей показалось, что так стыдно им не было ни разу в жизни.
«Тебе не показалось, - сказала на это потом Хатули, - так стыдно нам и правда не было ни разу в жизни».
Мушка тогда рыдала в кустах за магазином, а Хатули размахивала руками и строила планы мести. Мы, говорила Хатули, подкинем ей бомбу! Или две! Или нет, мы напишем письмо: «В магазине заложена бомба» и вызовем полицию! Или просто вызовем полицию, и скажем… скажем…
- Ничего мы не скажем, - ответила зареванная Мушка. – Она и дальше будет такой же ужасной, и никто ей не сделает ничего.
Лицо у Мушки от слез распухло и покраснело, веснушки выступили еще сильнее, волосы растрепались, и вся она выглядела совершенно горестно. Поэтому они и прятались в кустах, а то бы все соседи пришли спасать бедную маленькую Мушку. И неизвестно, чем бы это кончилось - не обвинила бы их Рина, к примеру, что они украли из кассы все чеки за июль.
- Думаешь, она и это может? – с сомнением спросила Мушка, переставая плакать.
- Может, - уверенно кивнула Хатули. – Потому что она не-по-ря-доч-на-я.

Мушкин папа, когда ему все рассказали, бросился в лавку - отрывать Рине голову. Ну или наорать на нее, да так, чтобы она после этого уже никогда не повышала голос. Но его отговорила Мушкина мама. Она сказала, что тут нужно бороться умом, а не силой. И что Рина, в конечном итоге, вредит себе сама.

Вот эту фразу, про «вредит себе сама», Мушка с Хатули запомнили хорошо. Еще мама велела им в лавку больше не ходить, а конфеты и прочие радости пообещала привозить из города. Насчет конфет из города они, конечно, согласились, а про Рину и все остальное задумались. Как сказала Хатули, «надо же как-то дальше жить».

Подождали пару недель и снова стали бывать в лавке. Сначала тихо появлялась высокая Хатули в тонких очках, вежливо здоровалась и проходила к супам и крупам. Рина ей даже не кивала, она мало с кем здоровалась вообще. Через пять минут заходила золотистая курносая Мушка. Улыбалась солнечно (Рина в ответ, конечно, не улыбалась) и шла в противоположный конец магазина, где йогурты стоят. Хатули обычно брала гречку или пшенку, а Мушка – баночку сметаны. Платили без сдачи, точно помня, что сколько стоит. И уходили, ничего не говоря.

Впрочем, Рина на них внимания не обращала. У Рины в это время началась другая напасть: она стала находить под полками фантики. И не просто фантик-другой, как иногда бывало, а по пять, по шесть оберток от самых лучших конфет. Конфеты продавались на развес, лежали прямо перед кассой. А фантики появлялись в самых разных концах магазина. То валялись под ящиком с помидорами, то неожиданно подмигивали Рине с хлебной полки, один раз обертка из-под шоколадки с малиной оказалась в консервном ряду. При том, что шоколадку с малиной, самую дорогую из шоколадок, в этот день, кажется, никто не покупал.

Рина устроила допрос своей дочери Лауре, которая днем заменяла ее у кассы, но Лаура клялась, что ничего не знает. Конфеты Лаура и так ела без ограничений, и фантики оставляла точно не она. Рина перестала выходить на обеденный перерыв, поставила возле конфет большое зеркало и следила за ними, не отрываясь. Дети в эти дни ходили в лавку как к себе домой: Рина смотрела только на конфеты. Давид Лифшиц клялся, что за два дня стянул тогда четыре дыни сорта «канталупа», шариковый дезодорант, банку меда, пакет орехов и зачем-то старые грабли, которые Рина забыла в углу, убирая склад. Впрочем, Давид давно подворовывал в лавке.

Мушка и Хатули продолжали аккуратно приходить и покупать то йогурт, то пакетик соды. Рина на них внимания не обращала, она и думать забыла про таких неважных персон. В среду обертка от шарика с кокосом обнаружилась прямо у входа. Рина вышла на тропу войны.

Для начала, она просто закрыла конфетную стойку. Убрала лотки, а сами конфеты в мешках поставила на склад. Когда на следующий день серебряная фольга с печатью «Альпийского шоколада» оказалась между бутылками кока-колы, стало ясно: воруют именно со склада. Рина обновила сигнализацию, уплатив за срочность двойную цену, начала запирать склад на кодовый замок и вообще убрала сладости из ассортимента. Оставила только кукурузные хлопья и диетический сок «Здоровый друг» в картонных упаковках. Четыре обертки из-под шоколадных вафель обнаружились непосредственно под этими упаковками.

Рина начала по вечерам обыскивать магазин и нашла немало сюрпризов: незамеченных ранее фантиков, заткнутых туда и сюда, монеток, потерянных (или тоже украденных?) в разное время, и даже записку: «Сдохни, дура!», которую, впрочем, написал ее собственный сын Амаль и адресовал своей сестре Лауре, не разрешившей ему стащить коробку леденцов. Амаля Рина узнала по почерку и дома был скандал, но к нашей истории он отношения не имеет.

Фантики от нелегально съеденных конфет продолжали появляться. Рина устала их считать, устала следить за дверью склада, устала вообще от всего и даже, говорят, перестала обсчитывать покупателей. Этого наверняка не установили, но, когда папа Мушки в очередной раз достал калькулятор, он был приятно удивлен.

Кончилось тем, что Рина повесила на дверях объявление: «Детям вход воспрещен». Это в поселке-то, где основные покупки вечно делают старшие дочери и сыновья! Возмущенные дети толклись какое-то время у входа, Давид Лифшиц привел отца (Шауль Лифшиц был секретарем поселкового комитета, что не мешало Давиду быть главой поселковой шпаны), старший Лифшиц закрылся с Риной наедине и через какое-то время объявление «Детям вход воспрещен» исчезло. Вместе с ним исчезла и Рина, оставив лавку на Лауру с мужем и уехав, как говорили, «поправить здоровье» куда-то к родне.

Здоровье Рины, впрочем, быстро поправилось, и она вернулась. Конфеты Лаура поставила на место, она теперь часто сидела на кассе и, вроде, никого не обсчитывала. Сама Рина по-прежнему считала «три пишем, два в уме», но, так как половину времени ее заменяла Лаура, это уже было можно пережить. Мушка и Хатули ходили в лавку только в Лаурино дежурство, не с утра. Да, и фантики перестали появляться – Мушка сказала «хватит».

Но один маленький фантик, от карамели «Бон-при», Хатули все-таки еще протащила в лавку (что-то вроде прощального алиби: карамель «Бон-при» у Рины не продавали). Но это прошло без внимания, потому что все в поселке были слишком заняты размышлениями, кто же у Рины конфеты воровал. В результате решили, что это был Давид Лифшиц, хотя сам Давид к тому моменту уже призвался в разведку, поэтому все это добавило малую толику славы к его репутации, и больше ничего.

Конечно, на самом деле тут были виноваты не только Мушка и Хатули. Фантик-другой обязательно приносила Мушкина мама, заходя за молоком. Фольгу от белой шоколадки на самую верхнюю полку положил Хатулин папа (Рина его так и не нашла). Папа Мушки, под прикрытием своего калькулятора, умудрился засунуть фантик от трюфеля прямо за кассу. Мама Хатули аккуратно вкладывала пустые пачки от вафель между пачками вафель. Потому что, говорила, хоть какой-то порядок должен быть.

А сладости от всех этих бесконечных фантиков в обеих семьях потом еще долго ели и никак не могли доесть. В конце концов, из остатков собрали посылку и передали Давиду в армию. И подписали: «От коллег».
лукавый

"Круговорот" в Иерусалиме

Две недели назад у нас с дуэтом Менделевых был концерт в Тель-Авиве - они, как обычно, пели, я читала. Концерт проходил в рамках проекта "Концерт на троих", которую организует в клубе "КакТус" Элла Брин.
Объявления я не давала, мне сказали, что там своя публика, зал небольшой и мест может не хватить. И я у себя я про тот концерт не стала упоминать. А потом жалела (хотя мест и правда было впритык). Потому что получился отличный концерт, удивительно теплый и какой-то правильный, с ощущением "мы здесь не случайно все собрались". Концерты бывают разные и люди приходят разные, и неизменно возникает душевное тепло. Но этот "Кактус" я запомню надолго. Текилу они там, что ли, подмешивают в питьевой фонтанчик? Или стены ею моют, я не знаю. Было ощущение, что я просто пришла домой - и все получалось как нужно и как должно.

(Здесь внимательный читатель сделает вывод, что у меня дома стены моют текилой, но это неправильный вывод).

А теперь у нас будет следующий концерт, в литературном клубе "Иерусалимского журнала". Иерусалима я, если честно, побаиваюсь. Он строгий, взыскательный, я читала там тексты со сцены много раз и каждый раз особым образом выстраивалась внутри. Но одновременно я очень люблю читать в Иерусалиме - особый город, что ни говори.

22 июня
Иерусалим
ул. Яффо 34, Дом Ури-Цви Гринберга
19:30

Билеты на входе.

Приходите, кто не боится Иерусалима (нет, не то), не пьет текилу (тоже не то), не был на прошлом концерте (тем более не то), интересуется тем, что мы делаем (о!) и хочет нас послушать.

banner_mendelev_jer1
хорош

Начало света

- Как японцы определяют, что на Северном Полюсе замечена небывало холодная температура?
- Русские надевают вторые штаны и не идут играть в волейбол.
(Анекдот)


Израиль во время первых зимних дождей – страшно трогательное зрелище. Девочки ходят в сарафанчиках, сверху наброшен шарфик. Если похолодало, то два шарфика. Если сильно похолодало, то три. На ногах – сапоги (это модно). Обычно с люрексом. Или на каблуке. Или с люрексом, на каблуке и с разрезом сбоку. До каблука. А на талию повязывают свитер. Или два. Девочки в начале зимы ходят как очень, очень элегантные пленные немцы под Москвой.
Мальчики ходят просто так. Только повыше подтягивают штаны и втягивают голову в плечи. Это у мальчиков такая форма одежды «ранняя зима». Формы одежды «поздняя зима» у израильских мальчиков нет, потому что в Израиле, как известно, нет зимы.

Во время первых дождей все сразу радуются. Мокнут, шмыгают носами и радуются. Потому что дождь идет не для людей, дождь идет для Кинерета. Так в Европе, наверное, воспринимался бы дождь из конфет. Или из монет. В общем, что-то полезное и прекрасное, и неважно, что ноги промокли, а из носа течет. Главное – это Кинерет, все остальное может выпить горячего молока и набросить шарфик. Или два.

На первом зимнем дожде всегда кого-нибудь заносит. Меня, к примеру, занесло в одежный магазин. Я терпеть не могу ходить в магазины, но у меня полностью закончились штаны (видимо, первая и вторая части этого предложения как-то связаны между собой) . Поэтому я обнаружила себя меряющей пальто. Это логично: когда на улице дождь, никому не захочется мерить штаны. Их, к сожалению, невозможно померить на джинсы с сапогами. Особенно на мокрые джинсы с мокрыми сапогами. Вот куртку можно померить на свитер. А лучше, сразу на прошлую куртку. Но моя прошлая куртка тоже закончилась, вместе со штанами. Короче, я стояла и мерила теплое пальто. Даже с подкладкой, что в наших магазинах редкость. У нас тут субтропический климат. Был.
- Это очень хорошее пальто, - уважительно сказала продавщица. – С подкладкой. Зимой оно тебе очень пригодится.
Потом всмотрелась в мое лицо и добавила:
- Если тебе, конечно, нужно по-настоящему теплое пальто. То есть ты в Израиле живешь.
Постановка вопроса меня купила. Я так и не смогла придумать страну, в которой годное на израильскую зиму пальто окажется слишком теплым - при условии, что там, хотя бы теоретически, могу жить я. Пальто я не купила, но вышла из магазина, полная благодарности продавщице. Глобус СССР загнулся от зависти в углу.

На улице был ливень. Когда я выходила из дома, ливня еще не было. Как, напомним, и куртки, которой у меня тоже не было – ни на мне, ни вообще. У меня был плащ, но дома. И зонтик, но в машине. А машина стояла довольно далеко от одежного магазина, потому что там рядом стройка, нет парковки и вообще, я изначально шла в другую сторону.
Дверь магазина открылась в стену падающей воды. Рядом со мной под хилым магазинным козырьком стояла семья из пяти человек (младший человек залез на плечи к старшему, и тянулся наружу: «Ручки! Ручки помыть!»), а чуть поодаль – религиозная женщина с тяжелыми сумками. Она сосредоточенно шевелила губами: молилась. О, думаю, просит о прекращении дождя на минутку, чтобы с сумками дойти. Сейчас ей устроят коридор, а заодно и я перебегу. Мне тут недалеко.

Я сделала полшага и прислушалась. Женщина читала молитву о дожде, включающую просьбу, чтобы дождь шел подольше.

* * *
Дни бежали, дожди продолжались. Улица стала окончательно мокрой, и девочки надели брюки. На брюки девочки надели юбки (известное дело, кто без юбки, тот не девочка), на головы натянули капюшоны от байковых пижам и поскакали по лужам. Мальчики в подтянутых штанах стояли вдоль луж, ожидая, пока какая-нибудь девочка свалится им под ноги. Тогда они падали рядом, и одежда становилась вообще не нужна.

В тот день я видела ребенка лет десяти, который ехал на велосипеде. Ребенок был в велосипедном шлеме, в куртке, в шортах и босиком. То есть, я так понимаю, мама победила наполовину. А наполовину – мужская гордость.

Моя собственная мужская гордость тоже победила, поэтому я все-таки ехала в куртке. В Диминой. У Димы, к счастью, курток целых две. Я выбрала ту, которую смогла физически поднять. К сожалению, она оказалась большей по размеру. Но получилось очень удачно: куртка скрывала меня от шеи до колен, оставляя внутри достаточно места не только для зонтика и сумки, но и для самого Димы, если бы он захотел со мной пойти. Дима со мной пойти не смог, зато зонтик и сумка смогли, и мы втроем составили удачную конкуренцию мокрым пленным немцам, живописно расставленным по углам.

Ливень продолжался уже довольно долго, и половина израильтян в него поверила. Когда израильтянин верит в дождь, он утепляет самое ценное: детей. По мокрым улицам брели задумчивые папы в футболках и тренировочных штанах, неся на плечах детсадовцев в куртках, шапках-ушанках и в варежках. Ни одной мамы я на улице не увидела. Я так понимаю, мамы просто побоялись идти по улице в футболках и тренировочных штанах.
Посреди заболоченной клумбы крутилась семицветная вертушка. Очень уверенно крутилась, будто выросла там сама собой, от дождя. (Судя по всему, так оно и было: вряд ли под таким ливнем уцелела бы искусственная вертушка). Я сообразила поднять глаза и была вознаграждена роскошной радугой в полнеба. Смотри, смотри, кричал замерзший папа, и подкидывал повыше мокрого сына, но сын не видел радуги, потому что шапка сползла ему на глаза, и он никак не мог ее поправить руками в вязаных варежках с узором из шестиконечных звезд.

А на дверях подъезда в доме моих родителей выросло объявление: «Кружок овощной скульптуры». И номер телефона. Размокну окончательно, думала я, отряхивая от дождя себя и куртку, и пойду в кружок овощной скульптуры. Картошкой. Или морковкой. Главное, не перемерзнуть, а то мороженую картошку даже в кружок овощной скульптуры не возьмут.

На следующий день пошел снег.

* * *
Снега в Израиле, как известно, не бывает. В Израиле много чего не бывает, но на приход Мессии, к примеру, по теории вероятности шансы выше. Когда в Израиле идет снег, мальчики и девочки надевают армейские ватники (девочки – это те, у которых на ватнике шарфик), и все идут смотреть на снег. На снег в Израиле надо смотреть быстро, иначе он растает. Поэтому никто не учится и не работает: все ушли смотреть. К тому же, невозможно никуда проехать - мгновенно заканчиваются дороги и начинается завал и гололед. Дороги чистят, но небыстро: то ли нет снегоуборочной техники, то ли все ушли смотреть на снег.

А я собиралась в пятницу поехать на лекцию в Тель-авивский университет. Это была очень интересная лекция, которую читала очень интересная женщина, одна из старейших в стране специалистов по юнгианской аналитике. Я записалась на лекцию на прошлой неделе, когда у меня не было ни одной причины туда не попасть.

В четверг, как я уже написала, в Иерусалиме пошел снег. Днем он превратился в обильный снегопад, вечером – в снежную бурую, а ночью перекрыли шоссе Иерусалим - Тель-Авив. Полиция сообщила о десятках автомобилей, застрявших на выезде из города. К утру десятки превратились в сотни.

У нас в поселении не было никакого снега. Поселение расположено на холме, и вкусные осадки обходят его стороной. Дети вечно жалуются: у всех снег, а у нас нет. Я смотрела в мокрое окно и думала, как бы прорваться в Тель-Авив.

В принципе, необязательно ехать через Иерусалим. Я могла бы, поднапрягшись и сделав изрядный крюк, проехать через горный серпантин в нашем районе и выехать уже за перекрытым шоссе. Но горный серпантин под ливнем немедленно обледенел, с обочин от тяжести снега валились деревья, рвались провода и отключилось электричество. Когда Дима услышал, что я собираюсь спускаться на своей литровой машинке по ледяному неосвещенному серпантину, он смеялся так, что было слышно в Тель-Авиве. Я поняла, что лекция мне не светит.

В пятницу перекрыли шоссе Аялон.

Когда нам окончательно осточертели новости, пришла смс-рассылка из секретариата нашего поселения. Нам сообщали, что из-за сильного гололеда закрыты все окрестные дороги, а также въезд и выезд из поселения. Как говорил один из героев детской книги про шахтеров-партизан, «Жученков взорвал клеть: все наши дома».

Все наши, действительно, были дома. В продуктовый мы, по странному наитию, смотались накануне, отопление грело, у Муси в гостях была подружка, и Дима даже успел свозить детей в лес, посмотреть на снег. Тогда еще было открыто местное шоссе, и дети вдоволь наигрались в снежки, слепили огромную бабу и вывалялись в снегу до такой степени, что их хотелось запихнуть в сушилку целиком, включая сапоги. Подружка осталась у Муси ночевать, они натащили в салон матрасов, подушек и одеял и устроили лагерь. Ежеминутно пересвистывались по мобильным телефонам с кучей друзей, перекидывая друг другу фотографии и хвастаясь, кого сильнее завалило. Мы с Димой варили глинтвейн и поглядывали в окно. За окном лило.

Я в этот день уже звонила родителям в Иерусалим. Но решила, на всякий случай, позвонить еще раз.
Телефон не работал.
Интернет, как оказалось, тоже.
Через какое-то время исчезла сотовая связь.
И, наконец, погас свет.

Дети в салоне одобрительно завизжали. Ромочка задумчиво сказала «очень сильно темно» и попросилась на ручки. Мы выскочили на крыльцо и убедились, что свет пропал не только у нас: «очень сильно темно» было во всем поселении. Не горел ни один фонарь и ни одно окно. Небо, затянутое белыми облаками, слабо отсвечивало на землю. А из белых облаков на наши непокрытые головы, в полной темноте и тишине, шел снег.
- Мама, - шепотом спросила Роми, - что, опять зима?

* * *
Это были очень странные дни. Они напоминали анекдот «нет ножек, нет и мультиков». Нет света – нет обогрева. Нет телефона – нет интернета. Нет сотовой связи – нет вообще никакой связи. Нет электричества – нет холодильника, нет микроволновки, нет компьютеров, нет подзарядки для телефона, нет горячей воды… Начинаешь ценить преимущества газа, одеял, настольных игр и бумажных книг. Начинаешь ценить преимущества вообще всего, потому что мы давно забыли, что такое «сидеть без связи».

Нам еще повезло - у нас был газ. То есть горячий чай, глинтвейн и разогретая еда. А в кладовке нашелся газовый камин! Это, как оказалось, отличная штука. С ней тепло и уютно, она гудит и светится в темноте. Можно использовать и в качестве отопления, и в качестве освещения. Неяркого, конечно, но достаточного, чтобы не наступить в потемках на кота.

Правда, газовый камин подключается туда же, куда и плита. Вместо нее. То есть либо греться, либо есть. Можно есть холодное. Но не хочется. Можно не греться. Но холодно. Мы сварили детям какао и выбрали тепло. Собрались в салоне, среди подушек и одеял, зажгли камин и керосиновые лампы и показывали Ромочке театр теней на потолке. Потом полночи играли в настольные игры. Дети были в восторге, отказывались спать и, в результате, заснули там же, на матрасах, каждая под горой одеял. У них отменили школу, родители были дома, в комнате гудел камин, на окнах горели свечи - в общем, каникулы удались.

А мне будто перекрыли все источники возможного беспокойства. Нет телефона, нет интернета, нет связи, нет света, нет шоссе. То есть нет возможности делать ничего. Взрослый человек привык, что в каждую конкретную минуту он может сделать что-нибудь полезное. Не поработать, так еще раз поработать. Не по делам, так по хозяйству. По телефону позвонить, еды приготовить, фильм посмотреть, пирог испечь. Поиграть с ребенком в развивающие игры. А так как всем одновременно заниматься невозможно, то, получается, взрослый человек все время от чего-нибудь отлынивает. Как известный зять из анекдота, который надел один из двух подаренных тещей галстуков, и этим доказал теще, что ему не понравился второй.

Те два дня, которые мы провели без света, мы не отлынивали ни от чего. Нам просто было не от чего отлынить. Ни работы, ни учебы, ни уроков, ни готовки, ни хозяйства, ни социальной жизни. Праздник, праздник, праздник, как написала Сашенька Яновская в расписании занятий, отмененных из-за кончины государя.

Даже к соседям не заглянуть: темно, а вместо дороги каша и обледенела полоса. Какие соседи, тут в ванную пойти – вызов для сильных духом: мало того, что надо брать свечу, так там же придется еще раздеться, вы когда-нибудь раздевались в холодильнике? Ребенка вот явно можно не купать. И развивать его тоже необязательно, сам развился. Стоит возле темного окна и трет его ладошкой.

- Ромочка, что ты делаешь?
- Мою стекло. Оно грязное.
- Думаешь, оно от этого становится чище?
Кивнула:
- Да. Становится.
Потерла еще немножко. За окном по-прежнему черная темнота.
Вздохнула:
- Нет. Не становится.

Черные стекла, черные тени, свечи на подоконнике, керосиновые лампы, дети спят. Я вышла на улицу и стояла, запрокинув голову. Ни огонька, ни звука, ни души. Только звезды и летящие облака. И белый наст по обочинам, нетронутый: некому трогать.
Со мной наружу высунулась кошка Фаня, одетая к зиме в порядочную шубу, а вместо хвоста отрастившая себе толстое полосатое бревно. Постояла немножко, потрогала лапкой. Метнула ушами неодобрительно, сделала страшные глаза и убежала в дом.

* * *
На следующий день электричества все еще не было, зато был восход. Не ахти какой, но лучше, чем ничего. Мы гуляли, играли, читали вслух и ходили в гости. Догуляли до секретариата поселения, превратившегося в штаб. Предложили помощь: в доме все-таки тепло и есть еда. Нам ответили – спасибо, у нас тут сто пятьдесят добровольцев на пятнадцать семей, попросивших о помощи. Будьте нам здоровы.

Днем я задремала, а тем временем стемнело. В моих открытых глазах стояла чернота, за окном шуршал дождь. И вот тут, на секунду, я поняла, о чем это все. Когда нет ничего, никого, ни связи, ни искры, ни человеческих достижений, и неважно, открывать или закрывать глаза. Когда не остается чего-то, что можно настроить, наладить, увидеть, пощупать, включить. Только огромное, бесконечное, постоянное, летящее, воющее, светящее снегом, звездами, луной.

Мы соприкоснулись на секунду – оно, бесстрастное и везде, и я, теплая и одна. И я поняла, что это темное, бесконечное, единственное, не зависящее ни от чего - это и есть бессмертие. И войти в него целиком, до сердца, до закрытых-открытых глаз, дрожащих рук и забытых имен – это и есть «не умереть».

* * *
Свет дали в ночь на воскресенье. С тех пор сухо, солнце греет, в городе все шоссе расчищены, зато тротуары забиты торосами снега, кое-где в человеческий рост. Поперек улиц лежат упавшие деревья, поперек деревьев прыгают пешеходы. Мальчики перелезли в кеды и попирают снежные пережитки, девочки опасливо переставляют каблуки. Все обсуждают правительство, которое допустило, муниципальные службы, которые не предотвратили, и себя самих, которые молодцы. Гордятся, у кого сколько времени не было света. Я тоже горжусь. Хотя моя гордость – немного жульническая: во-первых, у нас был газовый камин, а во-вторых, мне так понравилось, что я стесняюсь об этом говорить. Муся спрятала в морозилке два снежных шарика, говорит «это Снежок и его подружка». Не понимаю, как она их различает. На них же нет никакой одежды.

Кошка Фаня спит на батарее, свесив лапы.

Кинерет вместо хвоста отрастил себе толстое полосатое бревно.

А в маленькие городки под Иерусалимом привезли снег. Теми же грузовиками, которыми вывозят его из города. Маленькие городки под Иерусалимом расположены слишком высоко, и в них не бывает снега. А зимы хочется всем. Им привезли, свалили в парке. Дети радуются и лепят снежных баб, взрослые ежатся и поглядывают на небо. Религиозные жители идут в синагогу, молиться о дожде.
спокойный

Как не заработать миллион

Месяц назад, когда я пришла домой с работы, меня встретили непривычно тихая Муся и Дима с задумчиво поднятой бровью.
- Мама! Ты ведь правда не рассердишься?
- Ты продала Осю за миллион? - легкомысленно откликнулась я. Ося - наш лысый кот породы "петерболд". С родословной такой длины и чистоты, что все мы против него дворняжки. Даже Дима, чьи родственники по отцу восходят практически к царю Давиду.
Осю, если очень захотеть, действительно можно продать за миллион. Ну... или около того.
- Нет, что ты, - с жаром заверила меня Муся, - наоборот!
- Что "наоборот"? - не поняла я. - Ты купила за миллион еще одного кота?
Муся заулыбалась, как человек, призванный сообщить Очень Хорошую Новость.
- Ну что ты, мамочка! Никакого миллиона платить не пришлось! Мне все досталось совершенно бесплатно!
В этом месте на Диму напал такой смех, что я решительно потребовала объяснений. Точнее, я уже и без них все поняла, но меня интересовали масштабы бедствия.

Масштабы бедствия оказались велики: Мусина одноклассница Элия нашла в канаве крошечного котенка. Она забрала находку домой. Но из дома их с котенком немедленно попросили - там собака и вообще. Поэтому Элия принесла киску в класс, несчастную, с дикими глазами (у обоих - у котенка и у Элии), возьмите кто-нибудь.
- Понимаешь, мама, - объяснила мне Муся, - ее совсем никто не хотел. И мне ее стало так жалко...

В этом месте я захотела убиться веником. Потому что жалко мне стало прежде всего себя, несчастную, с дикими глазами, один раз уже игравшую весь этот водевиль. Восемь лет назад Дима подобрал на нашей парковке слепое полосатое нечто возрастом около недели, которое мы попытались выкормить из бутылочки. Выкармливали три недели, после чего полосатый клиент внезапно умер, в одну ночь. С такими маленькими котятами это бывает - они просто не выживают, и все. Собственно, после этого у нас и появился Ося. Но дырка от того кота еще долго болела и напоминала о себе.

Эта дырка от кота во мне немедленно отозвалась, как только я представила заново весь процесс. С настолько непредсказуемым - точнее, легко предсказуемым - отрицательным результатом, что... Да и вообще, я не планировала сейчас еще одного кота.

- Ну, показывай, что там тебе совершенно бесплатно досталось.

Мне продемонстрировали картонную коробку. В коробке лежала груда тряпок, а на ней... Вот, знаете, в чешском языке есть слово "страшидло". Так это было именно оно. Размером меньше Мусиной ладони, грязно-серого цвета и такое худое, что рука с ним казалась легче, чем без него. Облезлый скелет кота с глазами умирающего гоблина. Было, в общем, понятно, почему его "совсем никто не хотел".

Мы провели с Мусей экспресс-беседу на тему "ты в ответе за тех, кого приручил" - но больше для проформы, потому что всем и без беседы было ясно, что этот суповой набор остается у нас. Как минимум потому, что больше он никому не нужен.
Честно говоря, в тот момент мне здорово казалось, что и мы бы без него обошлись.

Поскольку наш дом уже богат младенцем и еще одним котом, на сутки до визита к ветеринару скелет кота отправился в карантин. Карантин состоял из отдельной комнаты, большой картонной коробки, мягкой подстилки, грелки, туалета и пары плюшевых зверей. Каждые четыре часа скелет кота приходили кормить. Выяснилось, что распорядок нашего дома очень удобен для кормлений раз в четыре часа: мы с Димой поздно ложимся, Муся рано встает, а Роми просыпается по ночам. Так что круглые сутки можно найти кого-нибудь бодрствующего и годного для засовывания бутылки со смесью в кошачий рот. (Нет, Роми пока на это не способна, зато способен тот, кто проснулся вместе с ней).
Между кормлениями в карантине непрерывно тусовалась Муся, которая боялась, что киске будет грустно.

То, что киске не слишком грустно, я поняла, когда ночью обнаружила ее угревшейся под пледом на диване. Сбоку стояла картонная коробка - кошачий временный отель. Каким образом крошечная скотинка умудрилась выбраться из закрытой коробки, да еще и вскарабкаться на довольно высокий диван, осталось загадкой. Юный Гудини дергал тощими лапками и отказывался давать показания.

* * *

Ветеринар двумя пальцами выудил скелет кота из переноски и восхитился:
- Красавица!
Красавица выкатила на него свой коронный гоблинский взгляд и пискляво сказала: "Мяу".
- Умница, - одобрил ветеринар.

Меня вот все интересовал вопрос, чем ее мыть, да как ее мыть, да как вытирать, да как вообще. Крошечная же киска, ста грамм не наберется, и слабенькая, как снежинка под дождем. Кажется, криво посмотри - сломаешь лапу. Ветеринар подошел к проблеме проще. Он бесцеремонно смешал наши сто грамм кота с чем-то пенным, вымыл под краном примерно как бабушка учила меня в детстве стирать колготки, практически раскатал под полотенцем и только что не отжал. Сто грамм кота, что интересно, ничего протестующего не сказали. То ли им все это понравилось, то ли травма оказалась столь глубока, что была немедленно вытеснена в подсознание.
(Не спрашивайте меня, какое может быть подсознание в башке размером с грецкий орех. С моей точки зрения, там и сознания-то никакого не может быть).

Ветеринар, не переставая восхищенно цокать языком, провел с животным кучу процедур и сообщил, что киска, в целом, "ничего". Но у нее крайнее истощение, анемия и очень мало сил.
- Ты ее спасла, - сказал он Мусе. - В канаве ее бы очень быстро съели блохи. Живьем.
- Это Элия ее спасла, - ответила честная Муся. - А я просто забрала домой из школы.
- Из какого класса? - деловито уточнил ветеринар.
- Из шестого.
- Тогда точно спасла.
Судя по интонации, шестой класс с точки зрения ветеринара являлся не более подходящим местом для умирающего котенка, чем та канава.

В помытом виде наше страшидло несколько распушилось, и не то что бы похорошело, но приобрело смутные очертания кота. Первые полторы недели оно либо лежало, либо ело. И болело всякими желудочными неполадками, приводившими меня почти в отчаяние - ужасно не хотелось, чтобы и этот котенок вдруг отдал концы. Я круглосуточно проверяла, дышит ли чучело, съело ли оно хоть что-нибудь, и что произошло потом с тем, чего оно там съело. Ветеринар уже начал узнавать меня по голосу. Когда мы притащили ему клиента с очередными жалобами на неправильные отходы, он погладил заметно округлившееся животное и весело сказал:
- Все, можешь не волноваться. Вы влипли с этим котом на много лет.

Смешно устроен человек. За пару недель до этого я знать не знала ни о каком коте, и, если бы меня спросили, хочу ли я взвалить на себя помоечного вида страшидло с когтями - я бы даже не ответила "нет", я бы просто не поняла вопроса. Но стоило Мусе притащить домой эти кошачьи мощи, а нам - понервничать за их здоровье, как сообщение о том, что "мы влипли с этим котом на много лет" становится лучшей новостью дня и даже месяца.

Эх. Видели бы вы эту лучшую новость месяца. Как пели грифы в мультфильме "Книга джунглей", набор костей - и ходят сами по себе.

* * *

Первые сутки мы считали, что наша находка - девочка. Но перед походом к ветеринару я присмотрелась и поняла, что, наоборот, мальчик. И полчаса - дорогу до врача - мы с Мусей обсуждали, как назвать кота. А накануне мы показали ей мультик про домовенка Кузьку, после чего ребенок ходил по дому и взывал: "Нафаня! Нафааааня!" "Нафаня" у нее звучало идеальным выражением жалобности и жалобы. Котенка было решено назвать Нафаней.

Но ветеринар сообщил, что животное все-таки женского пола. А имя-то уже есть! Так Нафаня-мальчик стала Нафаней-девочкой. Или просто Фаней. Она же - Фанька, Фантик, Фунтик, а если уважительно - кот Евфания.
Или еще как-нибудь. Ромочка, например, называет ее "Уиииииии!!!".

На данный момент наши сто грамм кота превратились в полкило и здорово прибавили в нахальстве. Красотой она по-прежнему не блещет, но почему-то каждый вечер возникает очередь из желающих держать ее на руках. Когда на коленях урчит этот шерстяной кошмар, сразу теплеет на душе. Не понимаю, почему.

Кстати, ветеринар объяснил, что она трехцветная. Как так, там же серый на сером и серым погоняет! А вот, видите, белый подшерсток? Это раз. Серый - два. А три - у нее же через всю морду бежевая полоса! Как маска-домино от лба до подбородка. Вот вам и трехцветная. Почти голландский флаг.

А сегодня я встретила возле дома здоровенную взрослую кошку - яркую и совершенно дикую. Кошка с озабоченным видом шастала по кустам, увидев меня - метнулась прочь, но продолжала оглядываться на дом. Кошка была трехцветной. Я ей сказала, что у Фани все в порядке.
лукавый

Дороги, которые мы

У меня уникальное, небывалое чувство направления. Если на любой незнакомой дороге спросить меня - куда сворачивать? - и дать секунду на сосредоточиться, я всегда уверенно укажу (в качестве правильного) направление, противоположное нужному. Можно сказать, что я - единственный в мире специалист по инверсивному ориентированию.

Все, кто близко со мной знаком, помнят об этой особенности. И даже иногда рискуют ее применять, попросив меня хорошо подумать и выбирая после моих указаний противоположный путь. Обычно он и есть нужный. Но, помимо инверсивного ориентирования, я владею еще и неслабым даром убеждения. Поэтому, если мне самой кажется, что нам надо направо - и это факт, что именно направо, я просто вижу в небесах горящий знак - я постараюсь убедить в этом спутников. Они могут сопротивляться, тыкать в карту, гадать по звездам - им это не поможет. Если я решила, что знаю, куда идти, мы туда пойдем. Почему-то никто в этот момент не вспоминает об инверсивном ориентировании. О нем, как правило, вспоминают чуть позже. И обреченно говорят: "Блин. Ну да".

И я тоже говорю: "Блин. Ну да". Потому что истинный специалист по инверсивному ориентированию работает только по велению души.

В этот раз все начиналось вполне невинно. Я была в Праге, в гостях у Тигры, и и мы решили поехать за черникой. Точнее, Тигра сказала: "Хочешь, поедем за черникой?", а я не поверила собственным ушам. Чернику я в последний раз собирала в три года, в Пярну. Тогда мне ее посыпали сахаром и я ее ела ложечкой из белой фарфоровой чашки.
- У тебя есть белая фарфоровая чашка? - волнуясь, спросила я.
- Есть, - заверила меня Тигра, и сунула в рюкзак два пластиковых лотка, чтобы набрать домой черники.
- Возьмем еще большой пакет, - потребовала я в страхе, что черники из двух пластиковых лотков не хватит на одну фарфоровую чашку.
И мы взяли еще большой пакет.

Про чернику Тигра прочла в ЖЖ, но распечатку с подробным описанием дороги забыла дома. В ее памяти, помимо номера шоссе, осталось только смутное "красная пешеходная тропа", а в моей - домик под названием Sokolka (я хорошо запоминаю названия). От домика с названием Соколка нужно было свернуть налево. У меня прямо перед глазами стояла фотография, на которой была четко изображена ведущая налево тропа. Тигра утверждала, что сворачивать у домика нужно направо, но, поскольку именно она забыла дома распечатку, звучало это неубедительно. Правда, Тигра вела машину, поэтому на ее стороне был некоторый перевес.

Зато я смотрела в окно. И заметила домик с надписью Соколка! Рассмотреть со скоростного шоссе избушку размером с небольшую баню, да еще и понять, что именно на ней написано - это само по себе большой успех.
- Вот он! - закричала я со страстью Ноя, узревшего землю после потопа (мне очень хотелось черники). - Теперь налево, быстро, давай!

Про дар убеждения я уже говорила, да? Мы свернули налево.

Чешский лес - не Беловежская пуща. Там нет шанса провалиться в болото, сгинуть в чащобе или заблудиться в тайге. Но даже в самом уютном лесу не все дороги одинаково пригодны для автомобиля. Признаемся честно: многие из них не пригодны для автомобиля вообще. Если вы соберетесь поехать в чешский лес за черникой, и свернете налево от домика под названием Соколка, ни в коем случае не делайте этого на машине. Потому что на любой машине, строго говоря, можно проехать по любой дороге. Но по некоторым из них - только один раз.

Когда то, что с грохотом рушилось нам под колеса, стало совсем уже непроездным, Тигра решительно остановилась и сказала "всё". Мы вылезли из машины и огляделись. Вокруг расстилался уютный чешский лес, в котором, во-первых, не было никакой черники, а во-вторых, не было никакой дороги. Впереди мерцало чисто поле, простиравшееся практически до Альп.
- А я тебе говорю, там было направо, - задумчиво сказала Тигра, срывая яблоко с ближайшего дерева.
- А я тебе говорю, налево, - упрямо ответила я, жуя второе яблоко.

Да. В Чехии вдоль дорог растут яблони. Просто так. В лесу они тоже растут. И вообще везде. Там, где не растут яблони, растут сливы. Тоже просто так. Я упоминаю это специально для израильтян (остальным не понять). Вы уже умерли от зависти? Тогда вернемся в лес.

- Скажи мне, - ласково спросила Тигра, в сотый раз оглядывая красивый, но пустынный горизонт, - тебе ТОЧНО кажется, что нам надо было налево? Ты уверена?
- Да! - энергично кивнула я.
- Отлично, - кивнула Тигра. - Пошли в машину. Я знаю, куда ехать.

Мы забрались в нашу измученную повозку, пошипели и с некоторым усилием вывели ее из чащи. Точнее, вывела Тигра, а я помогала ментально, уговаривая обеих "Да ну, ерунда, проедем". Конечно, когда твоя машина буксует и рычит, это оказывает куда большее ментальное воздействие, нежели уговоры. Но я чувствовала некоторую ответственность за наш (безусловно, верный) левый поворот, поэтому не могла не взять на себя часть задачи.

Мы выехали обратно к домику с названием Соколка, Тигра решительно сдала назад и свернула направо, на еле заметную и такую же, как левая, непролазную тропу.
- Ну и чем они отличаются? - с издевкой спросила я.
- Ничем, - кротко согласилась Тигра. - Ты извини, я просто забыла. Они отличаются только тем, что ты уверена, что нам нужно налево. А у тебя идеальное чувство направления. Поэтому нам точно нужно направо. Тем более, что слева... гм... мы уже были.

Мы проехали несколько метров и остановились на красивой зеленой лужайке, огибающей что-то вроде дачного участка. Над участком реял советский флаг. Нормальный, красный, с серпом и молотом. Чуть поодаль в лес уходила дорожка, перед которой красовалась инсталляция из голых черепов. Черепа были разные - какие-то размером примерно с коровью голову, другие - скорее, с козью. Или с кошачью. Или с собачью. Над черепами парила кукла с выколотыми глазами и была прибита доска с выжженной надписью: "Území kanibalů".
- Что такое "уземи"? - спросила я шепотом.
- "Владения", - тоже шепотом ответила Тигра.
"Точно надо было налево", - подумала я.

Бесстрашная Тигра подошла к немолодому чеху, окопавшемуся на участке под советским флагом, и спросила у него, можно ли поставить здесь машину.
- Запросто, - согласился этот доброжелательный каннибал, - вон там, паркуйся вдоль кота.

Тяжелый от солнца серый кот неподвижно лежал на деревянном столе. Было не совсем понятно, что делать, если он вдруг поменяет позу - где у него тогда окажется "вдоль"?
Но то ли стол был слишком удобным, то ли кот слишком ленивым. Мы почесали его по серой спинке и углубились в лес, прямо под страшный указатель. "Ззззз", - сказали прямо надо моим ухом и попытались укусить меня сначала в щеку, а потом в плечо. "Хлоп! Хлоп! - подумала я сокрушенно, - а вот и первый каннибал".

- Ну, и где же твоя черника?
Тигра покрутила головой и тихо призналась:
- Везде...

Черника, действительно, была везде. Сначала я ее не заметила, близоруко вглядываясь в низенький темно-зеленый кустарник и продолжая бухтеть, что некоторые даже свернуть с шоссе толком не могут, не угодив при этом черти куда. Но потом до меня дошло, что вот эти маленькие темные шарики - это... ой... мамочки... не может быть...

"Ну что такое, в конце концов, каннибалы, - подумала я, падая на колени под кусты. - Просто люди с альтернативной гастрономической ориентацией. Может, у них сейчас пост".


* * *

Через два часа мы были счастливыми обладателями густо-лиловых пальцев, темно-фиолетовых языков, абсолютного покоя на душе и очень маленького количества черники в пластиковых лотках. Оказалось, что "набрать домой черники" - задача крайне долговременная. Приятный чех под советским флагом сразу нас предупредил: "Если вы за ягодами, то их уже нет: все с утра собрали". Сначала я не очень поняла, что имеется в виду под "все собрали", если черники на кустах - примерно как ракушек на пляже. Но через два часа стало ясно, в чем тут подвох. Когда черники "как ракушек", то собирать ее приходится очень долго, ягодка по ягодке - и так без конца. А вот ДО того, как ягоды собрали (видимо, в шесть утра), черники на кустах - как на том же пляже песка. И собирается она гораздо живее... наверное. Я не знаю. Я только поняла, насколько же выдала в себе бестолкового городского жителя предложением "взять большой пакет". Какой там пакет, если даже из лотков мы все время рвались "попробовать горсточку", в результате чего уровень ягод в лотках с продвижением сбора неумолимо падал.

Кстати. Еще специально для израильтян. Вы знали, что мелкую лесную чернику вкуснее всего есть большими горстями? Я вот нет, а теперь уже да. Знание получено опытным путем. Кто и теперь не умер от зависти, тот железный человек.

В лесу начинало темнеть. Выехали-то мы достаточно рано, но и край от Праги не самый ближний, и заезд налево лишил нас пары часов - в общем, было решено выбираться к людям. Уходить из леса, где вокруг на добром квадратном километре продолжает нахально висеть черника (большого урона мы ей не нанесли) - это нелегкое испытание. Особенно для человека, который живет в четырех часах лёта от этого леса. Но подступающая темнота милосердно скрывала ягодное изобилие, и можно было сделать вид, что черника на сегодня просто кончилась. Закрылся супермаркет. Свернулся рынок. Пошли, пошли, там у нас еще каннибал под советским флагом.

Каннибал и правда по-прежнему возился у себя под флагом, вот только флаг был уже другой. Не советский, не чешский, и вообще... никакой. Неизвестный нам флаг.

Его хозяин увидел нас и подошел поближе. Тигра предложила ему черники - "в качестве платы за стоянку", он замахал руками, объяснил, что "эта черника у него уже вот где сидит", принес нам попить воды и усадил на лавку вдоль всё того же кота (кот за время нашего отсутствия, похоже, так и не пошевелился). Чех и Тигра затеяли неспешный деревенский разговор, а я крутила головой, рассматривала окрестности и наслаждалась моментом. Время от времени мне задавали какие-то вопросы, которых я не понимала (чешский язык далеко не так понятен на слух, как кажется на вид), поэтому на все отвечала утвердительно. У меня самой тоже зрела пара вопросов, но было ясно, что с ними лучше подождать.

После того, как Тигра окончательно очаровала аборигена, он повернулся ко мне. К тому моменту даже самый невнимательный собеседник догадался бы, что я плохо понимаю чешский. Для равновесия наш хозяин плохо понимал русский. Иврита он не понимал совсем, но иврит в отдаленных районах Восточной Европы вообще мало кто понимает (исключение составлял разве что пловдивский царский зять, но царские зятья и сами по себе народ загадочный, так что статистика тут ни при чем).

- А ты откуда?
- Из Израиля.
- О, - он уважительно подумал. - У вас там жарко.
Я с энтузиазмом закивала.
- Очень жарко.
На этом мой запас чешского языка исчерпался. Его русский исчерпался фразой раньше.
- Понятно, - наш хозяин поднялся, - пошли со мной.

Мы послушно встали и пошли. Нас привели к раскидистому дереву, до самой макушки увешенному лопающейся от спелости садовой сливой.
- Так, - хозяин показал на дерево. - У вас есть с собой большой пакет?

Это был момент моего торжества. У нас был с собой большой пакет.
Нам категорично велели набрать себе сливы (видимо, чтобы увезти в Израиль, где очень жарко), что мы и сделали, восторженно толкая друг друга локтями и попутно обсуждая с хозяином то ли кулинарные рецепты, то ли влияние фруктовой темы на творчество импрессионистов. По крайней мере, там было слово "слива". Толстый от сливы пакет лег в рюкзак, к лоткам с черникой.

Когда мы снова расселись вдоль так и не сменившего позу кота, мне стало ясно, что вот теперь близость знакомства позволяет. Я сделала глубокий вдох, толкнула Тигру, мол, переведи, и вмешалась в разговор.
- Извините, пожалуйста... Можно вас спросить... (ну не убьет же он меня) Чей это флаг? И еще... (где наша ни пропадала, не прощу же себе потом) извините... кто здесь каннибал?
Человек, живущий в подобном окружении, просто обязан быть готовым к подобным вопросам. Сливовый хозяин улыбнулся.
- А, флаг. Это у меня есть сосед, француз из Эльзаса. Сдает в Эльзасе квартиру, а взамен тут снимает дачу, половину моего участка. И в знак солидарности с родиной всегда поднимает эльзасский флаг.
Ну чего, нормально. Но...
- А почему три часа назад здесь еще был советский флаг?
Меня бы уже не удивило, если бы оказалось, что вторую половину дачи снимает русский, из Советского Союза. И каждое лето приезжает сюда на машине времени, в связи с чем, в знак солидарности с родиной...
- А это у меня жена - украинка. В честь нее.

Ну вот, все и прояснилось. Жена у нашего хозяина - украинка, в честь нее над участком постоянно поднят советский флаг с серпом и молотом, кроме тех периодов, когда тут же живет француз из Эльзаса, в честь которого над тем же участком поднимают флаг Эльзаса. Примерно это мы и предположили, правда?

Рассказ про каннибалов нам достался уже по дороге к машине. Оказалось, неподалеку от поселка раньше стоял, как выразился рассказчик, "пионерский табор". И местные пионеры повадились разорять ближайший лес - а заодно и окрестные участки. Сначала робко, потом масштабно. Народ из поселка посовещался, дружно выпил и создал роскошную инсталляцию из черепов, костей и зверски убитых игрушек (выпито, судя по всему, было много). Пионеров из лесов как ветром сдуло, но костницу разбирать не стали - в назидание следующим поколениям, да и вообще. Красиво. А табор что, до сих пор тут "стоит"? Нет, табор тоже потом... куда-то делся. И наш хозяин улыбнулся так широко, что я предпочла не уточнять - куда.

На обратном пути в машине пахло черникой, сливами и счастьем. Тигра расслабленно вела машину, я задремывала, раздумывая о каннибалах, чешском языке, автомобилях и длинных серых котах . И о том, что никогда нельзя загадывать, каким образом тебе доведется узнать, на что похож флаг Эльзаса.

Перед одним из перекрестков Тигра на секунду затормозила.
- Слушай, я не помню, как тебе кажется - нам здесь направо или налево?
Я всмотрелась в дорогу. Ну да, мы здесь проезжали, я точно помню. И приехали вон с той стороны.
- Направо, - твердо ответила я.
- Ага, спасибо, я так и подумала.
Тигра уверенно свернула налево, и мы покатили домой - печь сливовый пирог.