Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

me

22.03.2020

В мире, где существует поэзия Рильке, нет места скуке.
Отчаяние невозможно, пока есть музыка Баха.
Совершенство сильнее смерти — спросите у Леонардо.
Я пытаюсь сосредоточиться.
Новости короны от местного совета, новости короны от премьер-министра, новости короны из Великобритании, новости короны из-за рубежа, новости короны из пекарни: есть сладкие булочки.
В мире, где существует поэзия Рильке…
Приходит сообщение из секретариата поселения: «Наш ответ короне двадцать три». До того, ясное дело, были наш ответ короне двадцать два и наш ответ короне двадцать один.
У каждого на голове своя корона, ну.

* * *
Когда израильский карантин усилился до уровня «можно выходить куда-то вместе, только если вы — одна семья, а если нет, то исключительно на демонстрацию», я взяла в машину двух тремпистов. Автобусы нынче ходят раз в сто лет, погода мерзкая, шквальный ветер, ливень, брать тремпистов все боятся, мне стало ясно, что люди имеют шанс весь день прождать на тремпиаде. Решила - посажу назад, открою окна, целоваться не буду, машину продезинфицирую. Разберемся.

Тремписты, пожилой бородатый господин и немолодая элегантная дама, оказались изрядно бухимии американцами. Израиль — не сильно пьющая страна, пьяный тремпист мне до сих пор попадался только в Пурим, поэтому эта поездка отлично сошла за поход в кино. Окна гости открыли сами (их укачивало), а дезинфекция машины началась прямо на ходу: в таком количестве спиртовых паров не выживет ни один нормальный вирус. Я включила музыку погромче, чтобы никому даже в голову не пришло со мной заговорить, и стала с интересом наблюдать, как мои гости впишутся между Бахом, Сен-Сансом и сонатами Бетховена для скрипки и фортепиано.

Через пять минут случайный выбор музыки, зараза, пал на группу 10cc. Тремписты взвыли от восторга, дама сообщила, что это была ее любимая группа в старших классах, и они в полный голос принялись подпевать хиту 1972 года «Johnny, don’t do it», по пояс высунувшись в открытое окно.

Через десять минут такой дороги у меня обнаружились все признаки прогрессирующего короновируса: вытращенные глаза, заложенные уши и ощущение полной нереальности происходящего. Через пятнадцать минут те же признаки одолели всех водителей на нашем скорбном пути. “Johnny don't do it! - голосили мои тремписты, синхронно раскачиваясь в окнах с двух сторон, - just don’t do it, oh nooo!!!»

- Если бы нас остановила полиция, - рассказывала я потом Диме, - хрен бы кто мне поверил, что мы — одна семья.
- Нестрашно, - успокоил меня Дима. - Вы бы прекрасно сошли за демонстрацию.

* * *
Зато нам, наконец, удалось заполучить домой Мусю с ее волонтерской программы. За два дня до наступления карантина они по плану выехали на север, на учебный семинар. А там, по словам Муси, «весь мир и его жена оказались против того, чтобы мы здесь были».

Потому что внезапно пошли дожди. На севере тут же началось наводнение. Одного мальчика укусил скорпион. Вокруг не на шутку разыгрался ураган. И дальше Муся мне звонит: приехал амбуланс (потому что скорпион), хостель отказался их принять (потому что корона), ночуют они в какой-то школе (потому что наводнение), там все скрипит и шатается (потому что ураган), наружу им запрещено (потому что могут попадать деревья), а домой их вернуть невозможно, потому что у программы нет страховки на ночной рейс автобуса…
- Записывай, - говорю. - Сиди и записывай все, как можно подробней. Потом напишешь стихи.
Когда ребенок, переполненный впечатлениями, все же доехал до дома, он сначала без остановки ел. Потом без остановки спал. Потом, действительно, пошел писать стихи. Заодно соорудил в своей в комнате подвесную систему хранения украшений и как-то по инерции перекрасил шкаф в черный цвет (мы с Димой обрыдались, что не холодильник). Записался в онлайн-группу переводчиков с русского для пожилых людей.

И тут же вновь собрался уезжать. На сбор цитрусовых. Министерство Образования вкупе с Министерством Здравоохранения мобилизует молодежь с волонтерских программ, чтобы поселить их по десять человек на плантации, где они будут безвылазно собирать урожай, спасая цитрусы от гибели, свои программы — от разорения, окружающих — от себя, а себя от поехавшей крыши.

Водку, теплую, из мыльницы, ну. Бесплатно, безвылазно, плантация, урожай. Жаль, при декоре шкафа закончилась черная краска.

* * *
Черная краска скоро закончится у всех. Хотя она какая-то самовозобновляющаяся оказалась: вроде все уже, перекрасили весь мир и его жену, а нет, на донышке еще. Я тут ходила-ходила, пытаясь понять, чего ж мне так апокалиптично, а потом вдруг ощутила острый приступ радости, что на нас сегодня не будут кидать ракеты. Израильтяне знают: ощущение конца света — это когда война. А войны-то и нету! Отлично, ну.

Быть по-настоящему верующим человеком в эти дни — это не «надеяться, что с тобой лично все обойдется» и даже не «надеяться, что все обойдется со всем человечеством». Быть по-настоящему верующим — это знать, что, при любом раскладе, путь души продолжается. Никто не обещал ни хорошего конца, ни конца вообще. Но, если мы верим, что существует смысл, он явно не в наличии или отсутствии человечества. Человечество — способ, инструмент. Смысл — это дух. Не так уж важно, через что его воплощать.

В теории, думаю я. А на практике, я не столько верующий человек, сколько увлекающийся. Слишком увлечена я этим телом, этим делом, этими людьми, этим прекрасным ужасным человечеством, в конце концов. Поэтому накрывает: а вдруг беда, а вдруг дыра, а вдруг война, а я усталый. Даже поэзия Рильке не помогает. И тогда приходится вспоминать, что значит быть по-настоящему верующим в эти дни. Johnny, don’t do it, говорю я себе. Не превращай свою увлеченность в манию. Лучше собери какой-нибудь урожай.

В качестве урожая у меня сегодня день рожденья. В мире по-прежнему существует поэзия Рильке. Сладкие булочки в пекарне закончились, зато появились сырные палочки. У каждого на голове своя корона. На молоденьком фиговом деревце возле дороги (фиговое — видовое определение, а не качественная характеристика) завязались крошечные зеленые фигушки. Наш ответ короне, ну.
спокойный

Так получилось...

Reicher_afisha

Дорогие все! Семнадцатого января в Иерусалиме, в зале Ури-Цви Гринберга, будет мой вечер - я буду, как обычно, читать прозу и стихи. Плюс немного музыки, потому что мне согласился помочь Вит Гуткин.

Те, кто спрашивал (а также те, кто не спрашивал) - приходите, я буду рада. Надо как-то встречаться, а то мы уже скоро состаримся, а повидаться так и не довелось.
спокойный

Z Rosji do Izraela

Эту книгу можно назвать моим подарком от Деда Мороза - хотя нахальство, конечно. В Польше вышел переводной сборник прозы под общим названием "Из России в Израиль": тексты писателей, живущих в Израиле и пишущих по-русски (в середине этой фразы правильнее было бы вставить "но"). Четыре автора - Дина Рубина, Денис Соболев, Яков Шехтер и я.

Я догадываюсь, что не все здесь читают по-польски. Вдобавок, все здесь явно читают по-русски, то есть могут прочитать оригинал - так что это не ссылка для чтения, а возможность поделиться радостью. Мои тексты в книге - рассказ "Гурион" и повесть "Миньян". Спасибо Агнешке Ленарт из Силезского университета, спасибо профессору Роману Кацману из университета Бар-Илан и всем, кто принимал участие в этом совершенно марсианском проекте: переводе израильских авторов, пишущих по-русски, на польский язык. Одновременно вышла аудиокнига. Следующим этапом мы планируем высадку на Луну.

20190107_010838
спокойный

Semper Excelsior

У каждого в жизни свое назначение.
Вот Софья Марковна.
Ей шестьдесят четыре.
Рыбой, которую она пожарила
в сметане за эти годы,
можно было бы заселить небольшое озеро.
Детьми, которых Софья Марковна не родила,
можно было бы заполнить целый детсад,
или техникум, или подразделение,
танковое или пехотное.
Из книг, которые Софья Марковна не прочитала,
можно собрать Александрийскую библиотеку,
а в придачу Библиотеку Поэта
и на сдачу тайный архив Ватикана.

Шестьдесят четыре неиспеченных торта
ко дню рожденья,
шестьдесят четыре пары домашних тапочек,
смятых на левую ногу,
шестьдесят четыре вязаных кофточки,
заштопанных аккуратно,
шестьдесят четыре растаявших плитки
молочного шоколада.
Магазин по утрам, рассыпанные монетки,
недорогая булочка в воскресенье,
рыба на ужин, в сковороде сметана,
днем передача: «Сокровища Ватикана».

Все как обычно. Но по ночам
Софье Марковне снится: на берегу небольшого озера,
в котором весело плавают рыбы,
сидят нарядные дети, молодые мамы с колясками,
солдаты в штатском, смешные студенты в очках -
сидят и читают книги
из Александрийской библиотеки.
Софья Марковна подходит ближе, рада, смеется,
говорит им: «Дайте и мне, скорее!»,
ей протягивают книги,
и тут она вспоминает
что давно разучилась читать.

Софья Марковна просыпается с колотящимся сердцем,
пьет валидол, надевает кофточку,
распахивает окно, опасно свешивается вниз
и думает:
- Если я сейчас спрыгну,
что это изменит?

И тут
появляется мальчик.
Бритый подросток с фингалом под глазом и выбитым зубом,
возвращающийся ночью - ну, допустим,
из Александрийской библиотеки.
Он поднимает голову,
видит лохматую Софью Марковну
в темном оконном проеме,
машет рукой и кричит ей:
- Эксцельсиор!

Это слово он выучил накануне,
когда пил с соседом, бывшим политзаключенным,
и оно ему страшно понравилось,
потому что похоже на «еб твою мать», но гораздо красивей.

Софья Марковна ловит взлетевшее слово двумя руками,
сует за пазуху, со стуком защелкивает окно,
ложится в постель и шепчет:
- Эксцельсиор!
Засыпает уже, но шепчет:
- Эксцельсиор…
Просыпается утром и повторяет твердо:
- Эксцельсиор.

От этого шаг ее крепнет, настроение повышается,
осанка ее улучшается, улыбка светится.
Софья Марковна находит монетку -
эксцельсиор!
Софья Марковна покупает сметану -
эксцельсиор!
Софья Марковна жарит рыбу -
эксцельсиор!
И на душе у неё хорошо.

У каждого в жизни свое назначение.
Софья Марковна
назначена хранителем слова «excelsior»
на семьдесят лет.
Ей осталось шесть.

А потом, как-то ночью, вскочив и набросив кофточку,
Софья Марковна свесится из окна, увидит мальчика,
поймает слово «Эксцельсиор», попытается удержать,
но слово рванется, захлопает крыльями, закричит
и с силой потянет ее наружу. И Софья Марковна,
теряя тапочки, вцепившись покрепче,
плача от страха и радости,
рванется за ним и улетит навечно.

А мы останемся сидеть возле озера
без слова «эксцельсиор» -
долго, долго совсем без слова «эксцельсиор»,
до тех пор, пока Наталья Кирилловна
(голубые бусы, набухшие вены, рыжий пучок, программа "Время")
не отыщет его под скамейкой -
растерявшее перья, похудевшее, но, в общем, хорошее -
не подманит поближе на кусочек молочного шоколада
и не утешит, погладив по спинке.
Теперь оно будет её.

Берегите Наталью Кирилловну.
Ей шестьдесят четыре.
Осталось шесть.
хорош

С яблони упало двадцать человек

Почему никакие дети не могут нормально убрать со стола? Допустим, попили субботний кофе. Где был стол яств, там стал бардак. И что?

Стояло восемь чашек, пять убрали, три скучают. «Я всё убрала!». Тебя что, на пятой чашке настиг кризис веры? Ты усомнилась во всемогуществе Всевышнего, у тебя потемнело в глазах и ты не смогла разглядеть остальные чашки?

Или посудомойка. Посуда не лезет туда сама! А, вы не знали? Наши дети тоже не знают. Сгружают тарелки в раковину: «Я всё убрала». У меня уже выработался рефлекс: как вижу ребенка с тарелкой, на автомате машу руками: «Не туда!!!». Бедные дети кладут еду на тарелку и сразу к посудомойке бегут.

Своих детей у нас двое, но дома обычно четверо, потому что у каждой есть друзья. Все они до сих пор не убиты и не оглохли — то есть, можно сказать, идеальные дети. Неидеальные бы не выжили у нас.

Младшие еще ладно, чего с них потребуешь. От младших требуется, в основном, чтоб дома было тихо. Требования этого они ни хрена не выполняют, поэтому дома ни хрена не тихо. Вечно кто-нибудь играет в прятки на велосипеде в темноте. А включишь свет, все сразу просят есть. Лучше велеть им делать уроки. Они уйдут в свою комнату, закроют дверь и больше ты их не увидишь до выпускных экзаменов.

Но у старших сейчас как раз выпускные экзамены. Поэтому у меня сейчас как раз в голове дырка. Михаль решила, что в жизни ей не светит (университетская математика, усиленная биология, дополнительная химия плюс научный проект), поэтому лучше заняться домашним хозяйством. Сидит с детьми, печет пироги, стирает колготки в посудомойке. Отрастила ноги фотомодели и мозги лауреата нобелевской премии. Жалуется, что из нее ничего не выйдет. Со стола убирала, две чашки помыла, одна осталась. Точно не выйдет.

Таир зато гуляет с культуристами. Подходит к супермену, заросшему шерстью, непринужденно заводит разговор о Шекспире. В супермене немедленно просыпается внутренний мир и отказывается засыпать обратно. Он встречает нашу девочку из школы, носит ей сумку после репетиций, подвозит на автомобиле и взахлеб говорит о литературе, сетуя, что никто с ним до сих пор о ней не говорил. Дальше наша девочка решает, что он ей очень нравится, «но не в этом смысле», супермен уже не может жить как раньше и с тоски начинает делать уроки. Число образованных культуристов растет, девочка ходит и всем рассказывает, какие они интересные, глубокие люди.

Я волнуюсь. Вбиваю ей в голову памятку «как обращаться к незнакомцам»:

- Здравствуйте, вы террорист?
- Нет.
- А может, вы маньяк?
- Вроде тоже нет.
- Рада за вас, а скажите, вы не собираетесь продать меня на органы?
- Девочка, ты с ума сошла, меня не интересуют чужие органы!
- Отлично! Подскажите, как пройти…?

По-моему, прекрасная памятка. Мы вот недавно были на пляже, там двое парней запускали воздушного змея. Мы просто мимо прошли! Через минуту Таир запускала змея вместе с ними. Откуда я знаю, может, они маньяки? Она утверждает, что нет. Один служил в боевых частях, другой в разведке, теперь оба делают степень по биологии. Явно собираются людей на органы продавать…

А змей, между прочим, был очень красивый. Так что это во мне зависть говорит.

Я тут вывела, что жизнь подростка делится на три части: мамочке нравится, мамочке не нравится и мамочка не в курсе. Подростки от этого определения так смеялись, что я их сразу отправила делать уроки.

Сидят сейчас на кухне, вроде учатся. Слушаю условие задачи:
- С яблони... упало… двадцать человек.
И тихий комментарий:
- Это наш класс окончательно созрел.

В окно влетает супермен с букетом и калькулятором. Младшие прибегают на шум и требуют яблок. Кухня завалена книжками, бумажками, огрызками, колготками и телами культуристов. Михаль, перегородив ногами кухню, терзает интернет вопросами по высшей математике. Таир лежит на полу, читает Шекспира и вслух мечтает сжечь министерство образования. С яблони падают двадцать человек.

Меня настигает кризис веры, и я иду убирать со стола последнюю чашку.
спокойный

Deo concedente

Когда кончаются силы, первым кончается удовольствие. Как будто уходит солнце. Книги хмурые, фильмы серые, люди лишние. Вести машину вред, ходить ногами бред. Встать, чтобы вымыть чашку — нереально.

Но встаешь. Потому что куда ты денешься, потому что дойти до парковки, потом за руль, потом доехать, открыть, закрыть, шаг, еще шаг, еще два. Когда сильно устал, особенно быстро ходишь: чтобы быстрее закончить идти.

Это еще не называется «нет сил». Это только пасмурно. Но идешь же? Иду.

Следующей кончается мотивация. Исчезает последнее чувство: чувство долга. Вроде срочно, вроде важно, вроде нужно… А, черт. Хочешь? Не хочу. Можешь? Не могу. Интересно? Нет. Но пойдешь? Пойду. Иду.

Но даже это еще не называется… Ладно. Во всяком случае, ты пока встаешь.

Дальше сдается тело.
Ты ему: встань!
А оно тебе ничего.
Ты ему: я кому сказало?
А оно тебе ничего.
Ты ему: тучняк, опоздаем!
А оно тебе ничего.
Обратная связь как в синагоге - что хочешь, то и представляй. Может, оно ушло в астрал.

Или вообще заболевает. Таскаешь его по врачам, уговариваешь не капризничать, не хамить, сдавать анализы, проходить проверки — все ради того, чтобы ему, то есть тебе, потом сказали:
- Той фигни, про которую лучше не думать, мы не нашли. И другой, второй, тоже. Но, если продолжать переутомляться, то в следующий раз…
Ужас, конечно. Но ведь не ужас-ужас-ужас. Идешь? Иду.

Идешь. Ложишься. Лежишь. Смотришь в потолок, лежишь, ни о чем не думаешь, лежишь, плевать, спишь, не спишь, лежишь. Можешь встать? Может, и можешь. Все равно не встаешь.

Нет сил — это когда тебе все равно, есть у тебя силы или нет.

Лежишь, играешь в бревно. Дышишь. Некоторые, между прочим, уже не дышат. Вот у них, действительно, совсем нет больше сил.

Темнота. Темнота. Темнота. Самая главная темнота — когда не видно даже темноты.

А потом будто муравьи начинают ползать. Ой, мысль пробежала, щекотно! Ух ты, еще одна! Надо же, хочется кофе. А может, какао? Опа, уже и разница есть.

Поднимает голову чувство долга. Кажется, мы тут поперек дороги легли. А вот это что было, река? Она кому-то нужна?

Река, трава, душа, голова. Голову вымыть, какао выпить, надеть одежду, одеть надежду, и музыку сразу какую-нибудь. А вон ребенок симпатичный побежал… Ёлки, это же мой!

И нарастает, нарастает. Хочется, можется, кажется — а может, уже не кажется? Книгу, фильм, человека, нравится, сбудется, сложится, давай, давай, давай!
Пошли, побежали, полетели.

А тело тебе: погоди, не беги, отдохни, вспомни, в прошлый раз ведь уже…
А ты ему: Deo concedente!
А Deo тебе: дура!
А ты ему ничего.
А на небе солнце.
me

22.03.2018

Зато мой следующий день рожденья будет в пятницу.
На этом, как я часто пишу в последнее время, можно было бы и закончить. Старости свойственна краткость.
Так, куда-то меня не туда занесло.

Всю эту неделю я провожу на юнгианском семинаре, посвященном мифологии. Точнее, я перевожу на юнгианском семинаре (почувствуйте разницу). «Перевожу» означает «непрерывно говорю». Но говорить непрерывно не может даже говорящий попугай. Поэтому я говорю с перерывами. Сегодня, например, перерывов было два: один длился восемь минут, а второй пятнадцать.

За неделю мне пришлось посчастливилось прочесть исследование по шумерской мифологии, эпос о Гильгамеше, немного из истории хасидизма, пять переводов стихотворения Рильке «Орфей», сравнительный анализ этих переводов, седьмую главу «Упанишад», кое-что из Иегуды Амихая, четыре версии мифа о сошествии в подземный мир, легенду о происхождении вина и главу «Жертвоприношение Исаака» из Книги Бытия. Что мне после этого удалось перевести, я писать не буду, потому что это займет неделю.

Как говорила мышка, прогнавшая кошку криком «Гав!», видите, как полезно знать иностранные языки.

День рождения я проведу все там же, но уже по поводу Диониса. Нет, не в том смысле, в котором все подумали. Хотя можно было бы уже и в том. Но нельзя. Нет, не потому, что на работе. А потому, что и так хорошо.
Зато мой следующий день рожденья будет в пятницу. Интересно, когда будет следующий юнгианский семинар.
козырной

Добра и зла

Я узнала: не существует ада
для тех, кто ложится спать, не помыв посуду.
Те, кто курит,
необязательно рано умрут от рака легких.
Далеко не все,
кто плохо учился в школе,
станут кассиршами в винно-водочном магазине.
А еще
можно подглядывать в карты соседа,
если он не видит.

Я узнала: не существует рая
для тех, кто кормит грудью детей до года.
Не опаздывать в школу еще не значит
стать в итоге умным или счастливым.
Грубость, вежливость или задумчивость -
не дорога в вечность, а просто такие свойства.
А еще
недостаточно знать наизусть всего Пастернака,
чтобы счастливо выйти замуж.

Я узнала: не существует рая
для тех, кто ложится спать, не помыв посуду.
Я узнала: не существует ада
для тех, кто кормит грудью детей до года.
Существует только моя соседка Оксана,
курящая и кормящая.
Вежливая, смешливая, не моющая посуду,
медалистка, отличница, мать-одиночка,
страстная поклонница Пастернака.

Я встречаю ее в винно-водочном магазине,
где она, сутулясь, сидит на кассе
и учит английский.
Всегда здоровается, всегда улыбается,
помнит имя моей собаки,
предлагает таблетки от кашля,
позавчера обсчитала меня на полтинник
и пожелала хорошего вечера.

У прилавка играет ее старший сын Мстислав
по кличке ребенок, по фамилии не с кем оставить,
по характеру стоик, по призванию террорист,
по зодиаку — лев.
Он играет на виолончели
и низкие звуки
долетают до неба, близкого в это время
всем посетителям
винно-водочного магазина.
спокойный

Каждый день, в любой момент

Несколько лет назад я наткнулась на стихотворную фразу: «Кто никогда не видел журавлей, тот никогда не чувствовал потери». Дальше там логично рифмовалось «в сумраке аллей» и «ощущения на теле», написала все это молодая талантливая поэтесса, и оно меня тогда здорово разозлило. Какого черта. Смерть груба, да еще и грязна, как говорила шварцевская принцесса, и вот она была права, потому что Шварцу на тот момент было шестьдесят, он многое пережил и давно усвоил: потери не связаны с журавлями. Никак.

Любое горе слишком тяжело, пока не испытал худшего - да и потом не то что бы легче. Но потом как-то сдвигается шкала. Куда-то очень вдаль от сумрака аллей.

И только в этом году я поняла, что напрасно злилась на те стихи. Измерять потери в журавлях – не самонадеянность и не наивность. Это смелость. Смелость юности жить с такой страстью и отчаянием, будто страсть и отчаяние и есть то, зачем живут. И эта смелость присуща не только юным. Она присуща нам всем - каждый день, в любой момент.

Потому что мы прорастаем в любимых, точно зная, что один из нас останется один.
Потому что мы живем в этой стране, точно зная, что в этой стране жить нельзя.
Потому что мы заводим детей, точно зная число погибших взрослых.
Потому что мы с удовольствием едим, точно зная, что питаться нужно совершенно не так. И совсем не этим.
Потому что мы весело болеем, точно зная, что не все болезни излечимы. И не все видны.

Да чего там, мы умудряемся пить кофе и слушать новости. Двойной удар. Кофе вреден, это мы знаем. А вот новости не то что бы вредны, они – простая констатация того, что происходит с миром. С миром происходит чёрт-те что, это мы тоже знаем. И наряжаем елку, точно зная, что елку надо наряжать.

В этом новом году я желаю нам смелости, вот что. Смелости верить, что дальше хоть что-нибудь будет. Смелости делать для этого хотя бы что-нибудь. Смелости думать, что мы уже знаем смысл слова «потери». И смелости улыбаться. Каждый день, в любой момент.

Я вот на улице встретила рекламу института красоты бровей «Фрида». Там косметологи «делают вам брови», то есть выщипывают их, придают форму и доводят до совершенства. Но тут нас постигла игра слов. На иврите имя «Фрида» можно прочесть и как «прида», то есть «расставание, разлука». «Ф» и «П» – одна и та же буква (не спрашивайте, сами не нарадуемся), заглавных букв нет, так что вывеска: «У Фриды все делают брови» легко читается как «При расставании все делают брови». Неочевидно, то ли всем расстающимся советуют на всякий случай сделать брови, то ли само расставание приводит к сделанным бровям. Но ясно одно. Кто никогда не выщипал бровей, тот ничего не знает о разлуке.

С новым годом. Берегите брови.
спокойный

Ностальгия по настоящему

Когда Мусе было шесть лет, Котяне подарили куклу. Котянина мама искала ее в России, купила там в специальном магазине, везла на перекладных и практически удочерила, пока везла. У куклы было нежное капризное лицо, джинсовый сарафан, кофточка с кружевами, золотистые косы, а главное – кукла была ростом с пятилетнюю девочку. Кажется, метр и десять сантиметров. Котянина мама помнит точно.

Котяня к кукле отнеслась с интересом, но, в общем, спокойно – а вот Муся сошла с ума. Целый день она провела с этой куклой, кормила ее, одевала и раздевала, а вечером прибежала домой, схватила меня за руки, усадила на диван и с размаху кинулась ко мне на колени. Как в пруд.

- Мама! Пожалуйста! Я очень тебя прошу! Купи мне такую куклу!!!

Я в тот момент только пришла с работы. Я не знала ни о какой кукле (Коллега упомянула с утра, что «приобрела ребенку монстра размером с живого человека», но этот факт не задержался у меня в голове) и порядком озадачилась, что моя веселая Муся так страдает из-за непонятной ерунды. Пара наводящих вопросов и «звонок другу» (друг тоже только пришел с работы) прояснили картину, но не до конца.

- Мама, - всхлипывала Муся, - это не потому, что она большая. И не потому, что у нее косы. И не потому, что я не могу поиграть с ней у Котяни. Она живая, мама! Я так хочу ее себе!

Она впервые в жизни страдала из-за игрушки. Я почесала в затылке.

- Послушай, малыш. Я могу пообещать тебе такую куклу. Но ее везли из России, а в Россию в ближайшее время я не поеду. Мама Котяни ездит туда в командировки, мы можем попросить ее, когда она поедет в следующий раз (я представила себе лицо Коллеги, которую попросят повторно протащить в самолет «монстра размером с живого человека», и немедленно закрыла это мысленное окно) – думаю, она тебе не откажет. И я посмотрю, может, такое еще где-нибудь продается. Но вот прямо сейчас, из магазина, я не могу тебе ее добыть.

Муся задумалась, вытирая нос. И деловито уточнила:

- Где она продается? В Петербуррррге? А это где?

«Это там, где сейчас минус восемь, - подумала я, - а у меня на зимней куртке сломана молния».

- Это четыре часа на самолете. Очень красивый город, мы с тобой туда когда-нибудь полетим. Когда там не будет минус восемь, я починю молнию на куртке, а ты немного подрастешь.
- А кукла? – упавшим голосом спросила Муся.
- А куклу я тебе добуду. Подумаешь – кукла. Найдем. Не знаю пока, как именно, но разыщем. Не плачь.

* * *
Через два дня у меня неожиданно вышла книга, «Йошкин дом». Мы ее, конечно, ждали, я знала, что это вот-вот произойдет, но не знала, когда. Поэтому все-таки - неожиданно. С утра мне позвонили из того самого Петербурга (хорошее место, хотя и минус восемь), сказали – включи компьютер. И все завертелось, мелькая картинками и щелкая на ходу, как щелкают слайды взбесившегося проектора. Через две недели я вылетала на презентацию в Петербург.

Как я уже упомянула, у меня была отличная зимняя куртка. То, что она не застегивалась, в Израиле было совершенно неважно – здесь не застегивают куртки. Смысла нет.

То ли дело Петербург. Минус восемь за то время, пока я летела, доросли до минус двенадцати, и распахнутый вид приобрел откровенный блатной оттенок. К счастью, тогда в Петербурге жили мои друзья, поэтому меня возили на машине. Из машины я выходила уверенным шагом человека, которому предстоит пройти ровно пять шагов.

Презентация была в рамках «ФРАМовского фестиваля» - трех дней чтения хорошей прозы в хорошей компании. Презентация прошла отлично, равно как и фестиваль, но, выйдя с последнего дня чтений, мы с друзьями обнаружили, что их машину увез эвакуатор. Вместе с еще парой сотен машин, вставших на каком-то не слишком разрешенном месте.

Друзья быстро подняли из подсознания богатый словарный запас (литераторы в этом плане – очень подкованные люди), одернули свою, к счастью, хорошо застегнутую одежду, и поехали выручать машину. Это как-то очень сложно делается, надо ехать за тридевять земель, стоять в очереди, платить, потом еще куда-то ехать, снова стоять, а преодоление расстояний в Петербурге зимой без машины – тот еще квест. Я страшно рвалась в нем участвовать, но, во-первых, расстегнутая куртка и отсутствие привычки к минус двенадцати – плохие спутники в подобных авантюрах, а во-вторых, у меня была работа: надо было дать интервью. Так что меня не взяли вызволять транспортное средство, а отправили заниматься делами и ждать спасателей из-за тридевяти земель.

Мы с очень приятной журналисткой Юлей забились в ближайшее кафе, толково и оперативно поговорили, там же устроили фотосессию (хорошо, что сначала поговорили, а потом уже фотографировались, иначе даже после короткой дороги фотосессию можно было бы назвать «я и мой красный нос»), и с интересом посмотрели друг на друга.

У журналистки Юли через три часа был поезд на Москву. У меня - самолет в районе полуночи, и друзья, вызволяющие машину пока что где-то ближе к той же Москве. На улице стемнело. Города я не знала. Да, забыла сказать, что еще был гололед.

- Юля, - сказала я просительно. – Мне срочно нужна большая кукла.

К чести журналистки Юли, она и глазом не моргнула. Встала, надела пальто (у нее оно тоже застегивалось, в Петербурге вообще у всех застегивается одежда, наверное, это какой-то национальный принцип) и сказала «Пошли». Будто нет ничего более уместного, чем смотаться за куклой по гололеду в темноте.

Мы смотались. Юля каким-то чутьем нашла поблизости то ли «Детский мир», то ли «Детский рай», в общем, такое заведение, в котором продают большие игрушки. В Петербурге вообще продают много всего большого, возможно, это как-то связано с большими расстояниями?

В детском раю нам сначала пытались продать грудастых Барби (холодно!), потом – плюшевого мишку размером с немецкую овчарку (теплее), потом предложили пройти на другой этаж, а там на витрине стояла Она. Та самая кукла.

(Я до сих пор подозреваю, что вся эта внезапная поездка в Петербург, включая минус двенадцать, эвакуированную машину и даже гололед, была энергетически спонсирована моей дочерью Мусей, не имевшей возможности иным путем заполучить вожделенный подарок. Надо же было организовать ее ненормальной маме такие условия, в которых от покупки куклы было просто не уйти).

Та самая кукла, светясь симпатичным личиком, стояла в витрине, одетая в свитер и джинсы. То ли Котянина красавица родилась летом, а к зиме куклы перецветают и меняют оперение, то ли просто магазин был другой, но факт остается фактом: кукла была в штанах. Кто хоть раз имел дело с шестилетней девочкой, тот поймет, насколько это серьезная проблема.

- Простите, - сказала я вежливо, указывая на куклу. – Мы не могли бы ее как-нибудь переодеть?

Мне везет на понимающих людей. Втроем с продавщицей мы перевернули весь отдел, пытаясь найти кукле достойный гардероб. Я порывалась снять платье с Барби, продавщица предложила раздеть пластмассового льва. Лев был отдет в матроску и пальто.

- Вот, если тут немножко растянуть, - неуверенно предложила продавщица.
- У меня через полчаса поезд, - неуверенно напомнила Юля.
- Ладно, - вздохнула я. – Возьму как есть. Сами будем переодевать.

Ближайшая дорога на вокзал лежала через какие-то особенно непроходимые буераки. Черный асфальт покрылся белой коркой, распахнутая куртка заледенела по краям. Кукла молча смотрела сквозь прозрачный пластик, и на её нежном личике было написано: «Влипла».

- А здорово, что мы ее купили, - сказала Юля, дуя на пальцы.
- Не то слово, - согласилась я, скользя и перехватывая коробку ростом в полменя.

Друзья, приехавшие на спасенной машине, не сразу поняли, что этот шкаф едет с нами. На незаданный вопрос я невинно ответила: «Вот, купила детке куколку». Судя по размерам шкафа, там запросто могла поместиться сама детка. А летела я, надо сказать, без багажа, на три дня ведь всего. Так что куколку предстояло везти на руках. Но это и к лучшему: мне казалось, что в багаже ей будет грустно.

* * *
Долетели мы без проблем. Кукла путешествовала в отдельном, можно сказать, купе: понимающая стюардесса уложила ее в шкафу с одеялами, доверительно шепнув, что «здесь мягко и не дует». На рассвете я приземлилась в Бен-Гурионе – из минус двенадцати в плюс двадцать два, в зимней куртке, после бессонной ночи, хмурая как та самая ночь и в обнимку с огромной куклой.

- Ага, - сказал Дима, которого я успела предупредить, - это она у нас плохо одета?
- Да, - сказала я. – И это ей мы сейчас едем покупать платье.

И прямо из аэропорта мы поехали покупать платье. Потому что кукла в брюках - это не то.

Где продают платья на огромных кукол, я не знала, и вряд ли сумела бы выяснить на ходу. Поэтому мы поехали в магазин, где продают платья на маленьких девочек. Вечерние платья, с пышной юбкой.

- Сколько лет вашей девочке? – оживился продавец. – Вам платье на свадьбу? На день рождения? На пикник?

Мы замялись. Наша девочка ждала в багажнике автомобиля, между запаской и рюкзаком. Оставалось схватить что-то розовое и газовое, размер прикинуть на глаз (тащить сюда куклу и мерить на нее одежду у нас начисто не было сил, причем не столько на сам процесс, сколько на взаимодействие с нервной системой продавца), свернуть платье в рулончик («нет-нет, не надо подарочной упаковки!») и сбежать. Мир розовых газовых платьев – не то место, где хочется пробыть подольше, особенно с утра.

Куклу мы переодели в машине, толкаясь локтями и споря, как лучше переплести бретельки. Кукла с интересом рассматривала узор на юбке. По-моему, она была не против.

* * *
Я по-разному представляла реакцию Муси. Думала, будет скакать и волноваться, возможно – визжать, подпрыгнет до потолка, повиснет у меня на шее, схватит подарок...

Она вышла в салон – лохматая, сонная, теплая после сна. Увидела куклу. Остолбенела. И около минуты стояла неподвижно, поедая ее глазами и не шевелясь. Видимо, в каждой девочке живет Козетта, ждущая своего часа.

Козетта дождалась. Муся протянула руку, дотронулась до пышной куклиной юбки и заплакала.

Она плакала молча, как взрослый человек. Не рыдала, шмыгала носом, не всхлипывала и не вытирала слез. Она просто смотрела на куклу и из ее глаз лились слезы размером с горох. Мои друзья и их обиженная машина, эвакуатор, журналистка Юля, питерская продавщица, стюардесса, продавец вечерних платьев и мы с Димой стояли вокруг и думали, что если говорить о мгновениях высшего счастья, то они, наверное, все похожи на это: хочется прыгать, нет сил шевельнуться и слезы льются из глаз.

Долго так, конечно, не простоишь. Статуя ожила, схватила куклу и началась веселая суета, которая всегда сопровождает обновки: «А руки у нее гнутся? А ноги? А ее можно переодеть? Я буду с ней спать! Я возьму ее к бабушке! Я покажу ее Котяне! А у ее куклы платье даже хуже!».

Еще бы. У самой Муси платья тоже были «даже хуже». Строго говоря, к шести годам у нее не было ни одного вечернего платья. А у ее куклы – было. Мне кажется, это успех.

* * *
Куклу, как и положено, вдрызг заиграли за несколько лет и куда-то дели, доигравшись до полного исчезновения. Книгу, ее ровесницу, ждала примерно та же судьба: тираж раскупили полностью, допечаток не было и «Йошкин дом» стал библиографической редкостью, его невозможно достать. У меня самой остался один экземпляр, да и тот утащен у папы, ему я когда-то дарила два.

А вчера мой друг, тот самый, который когда-то в Питере ездил выручать машину, прислал смску из Праги: «Зашел тут в книжный, унес твой «Йошкин дом». Учитывая, что ни в том же Питере, ни в Москве, ни в одном из многочисленных городов, где продавался «Йошкин дом», их давно не осталось – та книга в Праге явно была последней. Вот теперь их уже точно больше нет.

Дома стремительно подрастает Роми, Мусина младшая сестра. Подходит время ехать за новой куклой.