Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

me

22.03.2020

В мире, где существует поэзия Рильке, нет места скуке.
Отчаяние невозможно, пока есть музыка Баха.
Совершенство сильнее смерти — спросите у Леонардо.
Я пытаюсь сосредоточиться.
Новости короны от местного совета, новости короны от премьер-министра, новости короны из Великобритании, новости короны из-за рубежа, новости короны из пекарни: есть сладкие булочки.
В мире, где существует поэзия Рильке…
Приходит сообщение из секретариата поселения: «Наш ответ короне двадцать три». До того, ясное дело, были наш ответ короне двадцать два и наш ответ короне двадцать один.
У каждого на голове своя корона, ну.

* * *
Когда израильский карантин усилился до уровня «можно выходить куда-то вместе, только если вы — одна семья, а если нет, то исключительно на демонстрацию», я взяла в машину двух тремпистов. Автобусы нынче ходят раз в сто лет, погода мерзкая, шквальный ветер, ливень, брать тремпистов все боятся, мне стало ясно, что люди имеют шанс весь день прождать на тремпиаде. Решила - посажу назад, открою окна, целоваться не буду, машину продезинфицирую. Разберемся.

Тремписты, пожилой бородатый господин и немолодая элегантная дама, оказались изрядно бухимии американцами. Израиль — не сильно пьющая страна, пьяный тремпист мне до сих пор попадался только в Пурим, поэтому эта поездка отлично сошла за поход в кино. Окна гости открыли сами (их укачивало), а дезинфекция машины началась прямо на ходу: в таком количестве спиртовых паров не выживет ни один нормальный вирус. Я включила музыку погромче, чтобы никому даже в голову не пришло со мной заговорить, и стала с интересом наблюдать, как мои гости впишутся между Бахом, Сен-Сансом и сонатами Бетховена для скрипки и фортепиано.

Через пять минут случайный выбор музыки, зараза, пал на группу 10cc. Тремписты взвыли от восторга, дама сообщила, что это была ее любимая группа в старших классах, и они в полный голос принялись подпевать хиту 1972 года «Johnny, don’t do it», по пояс высунувшись в открытое окно.

Через десять минут такой дороги у меня обнаружились все признаки прогрессирующего короновируса: вытращенные глаза, заложенные уши и ощущение полной нереальности происходящего. Через пятнадцать минут те же признаки одолели всех водителей на нашем скорбном пути. “Johnny don't do it! - голосили мои тремписты, синхронно раскачиваясь в окнах с двух сторон, - just don’t do it, oh nooo!!!»

- Если бы нас остановила полиция, - рассказывала я потом Диме, - хрен бы кто мне поверил, что мы — одна семья.
- Нестрашно, - успокоил меня Дима. - Вы бы прекрасно сошли за демонстрацию.

* * *
Зато нам, наконец, удалось заполучить домой Мусю с ее волонтерской программы. За два дня до наступления карантина они по плану выехали на север, на учебный семинар. А там, по словам Муси, «весь мир и его жена оказались против того, чтобы мы здесь были».

Потому что внезапно пошли дожди. На севере тут же началось наводнение. Одного мальчика укусил скорпион. Вокруг не на шутку разыгрался ураган. И дальше Муся мне звонит: приехал амбуланс (потому что скорпион), хостель отказался их принять (потому что корона), ночуют они в какой-то школе (потому что наводнение), там все скрипит и шатается (потому что ураган), наружу им запрещено (потому что могут попадать деревья), а домой их вернуть невозможно, потому что у программы нет страховки на ночной рейс автобуса…
- Записывай, - говорю. - Сиди и записывай все, как можно подробней. Потом напишешь стихи.
Когда ребенок, переполненный впечатлениями, все же доехал до дома, он сначала без остановки ел. Потом без остановки спал. Потом, действительно, пошел писать стихи. Заодно соорудил в своей в комнате подвесную систему хранения украшений и как-то по инерции перекрасил шкаф в черный цвет (мы с Димой обрыдались, что не холодильник). Записался в онлайн-группу переводчиков с русского для пожилых людей.

И тут же вновь собрался уезжать. На сбор цитрусовых. Министерство Образования вкупе с Министерством Здравоохранения мобилизует молодежь с волонтерских программ, чтобы поселить их по десять человек на плантации, где они будут безвылазно собирать урожай, спасая цитрусы от гибели, свои программы — от разорения, окружающих — от себя, а себя от поехавшей крыши.

Водку, теплую, из мыльницы, ну. Бесплатно, безвылазно, плантация, урожай. Жаль, при декоре шкафа закончилась черная краска.

* * *
Черная краска скоро закончится у всех. Хотя она какая-то самовозобновляющаяся оказалась: вроде все уже, перекрасили весь мир и его жену, а нет, на донышке еще. Я тут ходила-ходила, пытаясь понять, чего ж мне так апокалиптично, а потом вдруг ощутила острый приступ радости, что на нас сегодня не будут кидать ракеты. Израильтяне знают: ощущение конца света — это когда война. А войны-то и нету! Отлично, ну.

Быть по-настоящему верующим человеком в эти дни — это не «надеяться, что с тобой лично все обойдется» и даже не «надеяться, что все обойдется со всем человечеством». Быть по-настоящему верующим — это знать, что, при любом раскладе, путь души продолжается. Никто не обещал ни хорошего конца, ни конца вообще. Но, если мы верим, что существует смысл, он явно не в наличии или отсутствии человечества. Человечество — способ, инструмент. Смысл — это дух. Не так уж важно, через что его воплощать.

В теории, думаю я. А на практике, я не столько верующий человек, сколько увлекающийся. Слишком увлечена я этим телом, этим делом, этими людьми, этим прекрасным ужасным человечеством, в конце концов. Поэтому накрывает: а вдруг беда, а вдруг дыра, а вдруг война, а я усталый. Даже поэзия Рильке не помогает. И тогда приходится вспоминать, что значит быть по-настоящему верующим в эти дни. Johnny, don’t do it, говорю я себе. Не превращай свою увлеченность в манию. Лучше собери какой-нибудь урожай.

В качестве урожая у меня сегодня день рожденья. В мире по-прежнему существует поэзия Рильке. Сладкие булочки в пекарне закончились, зато появились сырные палочки. У каждого на голове своя корона. На молоденьком фиговом деревце возле дороги (фиговое — видовое определение, а не качественная характеристика) завязались крошечные зеленые фигушки. Наш ответ короне, ну.
спокойный

Deo concedente

Когда кончаются силы, первым кончается удовольствие. Как будто уходит солнце. Книги хмурые, фильмы серые, люди лишние. Вести машину вред, ходить ногами бред. Встать, чтобы вымыть чашку — нереально.

Но встаешь. Потому что куда ты денешься, потому что дойти до парковки, потом за руль, потом доехать, открыть, закрыть, шаг, еще шаг, еще два. Когда сильно устал, особенно быстро ходишь: чтобы быстрее закончить идти.

Это еще не называется «нет сил». Это только пасмурно. Но идешь же? Иду.

Следующей кончается мотивация. Исчезает последнее чувство: чувство долга. Вроде срочно, вроде важно, вроде нужно… А, черт. Хочешь? Не хочу. Можешь? Не могу. Интересно? Нет. Но пойдешь? Пойду. Иду.

Но даже это еще не называется… Ладно. Во всяком случае, ты пока встаешь.

Дальше сдается тело.
Ты ему: встань!
А оно тебе ничего.
Ты ему: я кому сказало?
А оно тебе ничего.
Ты ему: тучняк, опоздаем!
А оно тебе ничего.
Обратная связь как в синагоге - что хочешь, то и представляй. Может, оно ушло в астрал.

Или вообще заболевает. Таскаешь его по врачам, уговариваешь не капризничать, не хамить, сдавать анализы, проходить проверки — все ради того, чтобы ему, то есть тебе, потом сказали:
- Той фигни, про которую лучше не думать, мы не нашли. И другой, второй, тоже. Но, если продолжать переутомляться, то в следующий раз…
Ужас, конечно. Но ведь не ужас-ужас-ужас. Идешь? Иду.

Идешь. Ложишься. Лежишь. Смотришь в потолок, лежишь, ни о чем не думаешь, лежишь, плевать, спишь, не спишь, лежишь. Можешь встать? Может, и можешь. Все равно не встаешь.

Нет сил — это когда тебе все равно, есть у тебя силы или нет.

Лежишь, играешь в бревно. Дышишь. Некоторые, между прочим, уже не дышат. Вот у них, действительно, совсем нет больше сил.

Темнота. Темнота. Темнота. Самая главная темнота — когда не видно даже темноты.

А потом будто муравьи начинают ползать. Ой, мысль пробежала, щекотно! Ух ты, еще одна! Надо же, хочется кофе. А может, какао? Опа, уже и разница есть.

Поднимает голову чувство долга. Кажется, мы тут поперек дороги легли. А вот это что было, река? Она кому-то нужна?

Река, трава, душа, голова. Голову вымыть, какао выпить, надеть одежду, одеть надежду, и музыку сразу какую-нибудь. А вон ребенок симпатичный побежал… Ёлки, это же мой!

И нарастает, нарастает. Хочется, можется, кажется — а может, уже не кажется? Книгу, фильм, человека, нравится, сбудется, сложится, давай, давай, давай!
Пошли, побежали, полетели.

А тело тебе: погоди, не беги, отдохни, вспомни, в прошлый раз ведь уже…
А ты ему: Deo concedente!
А Deo тебе: дура!
А ты ему ничего.
А на небе солнце.
хорош

Альбом. Погулять

Ветер дергает зонтик из рук, дождь льется на голову, щекотно брызгая в лицо. Очки начинают плакать. Так странно думать, что еще днем было солнце. Сейчас нет ни солнца, ни дня, только черный ветер, мокрый дождь, блестящие лужи и асфальт. Целое море черного зеркального асфальта. Ступаешь и ждешь, когда появится отражение. И оно появляется, расплывчатое, чудное, желтым огнем проступающее из лужи: фонарь.

Фонарей на улице мало. То ли погасли, то ли переломались, хотя, скорее, просто не видны. В тихие ночи всем достает фонарей, а когда сверху льется косая вода и нет никакого неба, слабый фонарь теряется в темноте. Да на него и не посмотреть из-под зонта.

Зонты – камикадзе в такую погоду, бабочки-однодневки, хрусткие крылья до первой бури. Зонтик нервно дергает хребтом и выгибается, пытаясь улететь, но его утихомиривает ручка. «Если эту тяжесть все равно придется брать с собой, - решает озябший зонтик, - лучше уж пусть я его несу». Я и несу. Вскидываю и держу над головой. Все остальное все равно уже промокло. Чавкаю ботинками по воде.

Вот если бы можно было продать почку, и дальше всю жизнь не работать, я бы согласилась или нет? Наверное, да. Работать я бы все равно не прекратила, при этом уже не ради денег, а это гораздо интересней для души. Но, к сожалению, у меня нет ни одного органа, который мог бы содержать меня всю жизнь.

Хотя, если подумать, у меня-то как раз есть такой орган: голова! И его, что приятно, даже не надо отделять от тела.

- Да ну? – изумляется ветер и пытается сбить меня с ног. – А если так?

На мокрой улице ни души. То ли ищи дураков гулять в такую погоду, то ли всех смыло - пока косые струи бьют асфальтовое зеркало, пока танцуют черные кусты, пока фонари, как светящиеся рыбы, расплываются под водой. Я выхожу на мокрую дорожку для ходьбы. Эта дорожка – бывшие шпалы, раньше здесь ходил поезд, потом много лет просто не было ничего, а после сделали аллею, чтобы люди ходили по ней туда-сюда. Все на свете, в общем, создано для того, чтобы люди ходили по нему туда-сюда, но некоторые вещи особенно для этого подходят. К примеру, бывшие шпалы, блестящие от ходьбы и от воды.

А я и не знала, насколько это удовольствие – ходить по такой дорожке. Наверное, все дело в том, что я иду по ней одна. Никого нет, только прозрачные шпалы, черный дождь и гремучий ветер. Зонтику страшно, он дрожит. «Не бойся, - тяну я его за ручку, - я тебя никому не отдам».

- Зануда, - надувается ветер и плюется мне в лицо.

Сворачиваю с дорожки, вхожу в проулок. И прямо передо мной материализуется женщина в черном плаще. Секунду назад ее здесь не было, видимо, она упала с неба. На женщине короткий черный плащ, дальше голые ноги, а ниже – белые резиновые сапоги в ярких фиолетовых цветах. Ноги ступают в них уверенно и прямо, как и должно ступать ногам в таких прекрасных резиновых сапогах, а сама женщина колеблется, спотыкается, гнется от ветра – сразу видно, что плащ у нее работает хуже, чем сапоги. Я пытаюсь обогнать ее, чтобы заглянуть в лицо, но обогнать не удается, хотя женщина, вроде, идет небыстро. Соображаю: не надо ее обгонять, кто сказал, что у нее вообще есть лицо?

Выхожу на центральную улицу. Там тот же дождь, но живые витрины, автобусные остановки, открытые магазины – аквариумные цветы. Очки залило, мокрые волосы скрутились в барашковую шерсть, в ботинках хлюпает, брюки промокли насквозь. Перед носом – реклама: «Вам срочно требуется косметолог?».

Под козырьком табачного магазина стоит небритый мужчина в домашних тапках и быстро курит, жадно всасывая дым. На нем полосатая фуфайка с капюшоном, капюшон наброшен на лысину, на фуфайке картинка - ядерный гриб и подпись «Черный властелин». А на тапках розовые помпоны.

Магазинов становится больше, как и людей. Мы уже не одни с дождем. Я ревную и перелетаю на зонтике через лужи, делая вид, что мне все равно. Навстречу идет молодая пара, тесно прижавшись друг к другу. Парень старательно держит невеликий зонт над собственной головой, девушка льнет к нему, втискивая под зонт одно плечо. У нее, как и у меня, мокрые волосы и очки забрызганы дождем.

Пытаюсь перейти дорогу. Там, вроде, был переход, но из-за дождя его не видно, фонарь перегорел, машины поворачивают на бережный авось и брызгаются так, что дальше только вплавь. «Вот сейчас меня собьют прямо на переходе, - бормочу под нос, отмахиваясь от машин, - и тогда я точно смогу всю жизнь не работать. А расплатиться за это придется именно что парой органов». Но, с другой стороны, если ни одним из этих органов не будет голова, то почему бы мне не работать все равно?

На витринах мелькают конфеты, драгоценности, чашки, книжки, платья и замерзшие манекены в нижнем белье. Мне не нужны услуги косметолога, мне не нужны платья и чашки, мне бы не помешали сухие носки и непромокаемые ботинки, но, в общем, и так хорошо. Дождь усиливается, улица сужается, люди с нее исчезают. Мы снова одни, и черное зеркало фонарей отражается в золотистой воде асфальта. Я сворачиваю в проулки, главная улица позади, все остальное позади, зонтик тоже позади, трепещет как последний лист. Вдали, поблескивая мокрыми боками, ждет машина. Мне удалось нырнуть в черный город и в нем поплавать, а теперь хорошо бы на берег.

Залезаю под крышу машины, завожу двигатель, включаю печку, включаю фары, включаю дворники, включаю музыку – так моряк спешит насладиться благами жизни в портовом баре. Зонтик складывает крылья и прикидывается собственным скелетом, истекающим водой. Я выезжаю со стоянки очень осторожно, изо всех сил высматривая, не бегает ли какой-нибудь ненормальный под дождем. Веселый, мокрый, не желающий расставаться ни с каким органом, помимо здравого смысла, который он и без того оставил дома.
спокойный

Берегите велосипедистов!

- Бей евреев и велосипедистов!
- А почему велосипедистов?


(Это, конечно, такой тест на возраст: те, кто родился сильно позже нас, уже не понимают не только второй строчки, но и первой).

Недавно я заметила, что над скоростным израильским шоссе появились плакаты: "Берегите велосипедистов!". Ого, подумала я. Какой прекрасный подход. Всегда, всегда надо начинать с велосипедистов. Если их получится сберечь, то и с остальными как-нибудь обойдется.

Часть времени я работаю с очень религиозной аудиторией, в очень религиозном районе. Как пишут в газетах, "в ультраортодоксальном". И этот район разговаривает со мной удивительно нежным тоном. Я бы даже сказала - философски-нежным, будто дедушка сказки рассказывает перед сном. Не все сказки оказываются понятны, но от всех отдает чем-то домашним, уютным и хулиганским, как от размотанного клубка шерсти на полу.

К примеру, около месяца назад я шла там по главной улице, вдоль которой стоит большая почтенная ешива. Ешива называется "Истинная Тора" (я всегда говорила, что коммунисты брали свои лозунги напрямую из древней Иудеи), и была основана в 1912 году. Поэтому сейчас над ней растянут огромный, во все здание, юбилейный плакат. На плакате надпись, уведомляющая публику, что в этом году исполнилось сто лет ешиве "Истинная Тора". Только слова "сто лет" и "Истинная Тора" написаны очень большими буквами, а слова "исполнилось" и "ешива" - маленькими. Поэтому через улицу надпись выглядит так:

- Нашей истинной Торе - сто лет!!!

Вот это я понимаю - ребрендинг...

Или вот было на днях, в том же районе. Шествует степенный ортодокс - полный, важный, с гладкой ровной бородой и в сияющей черной шляпе. Не ортодокс, а рекламная листовка ешивы "Истинная Тора". На ходу у него начинает звонить мобильный телефон. Громко, на всю улицу. Знаменитой мелодией из фильма "Крестный отец".

У ортодоксальной общины вообще своеобразное чувство юмора. Есть, например, такая вещь - мезуза. Маленький пергамент, содержащий часть текста молитвы "Шма". Этот пергамент, заключенный в красивый футляр, прикрепляется на дверной косяк жилища, и служит чем-то вроде охранной грамоты. В светских домах мезуза чаще одна - на входной двери, в религиозных - на двери каждой комнаты, кроме ванной и туалета. Считается, что мезуза должна быть везде, где человек проводит больше трех часов подряд (если за эти три часа хотя бы раз вошел и вышел - это уже не подряд). Мне рассказали, что у одного религиозного отца было четыре дочери-погодки. Они практически одновременно вошли в переходный возраст и страстно полюбили банные процедуры. Полюбили так, что родителям попасть в ванную удавалось только ночью, и то не каждой. Отец крякнул, почесал в затылке и сделал ремонт, устроив в доме вторую ванную. На дверях первой, которая теперь полностью принадлежала дочерям, он невозмутимо повесил мезузу.
- Когда хотя бы одна из вас, - ехидно сказал любящий папа, - научится выходить из ванной быстрее, чем за три часа - сниму.

Общаюсь как-то с хасидской девочкой-подростком. С такими детьми мне важно все время держать в голове, насколько у меня с ними разный культурный багаж. Не "больше - меньше", просто разный. И все равно не всегда получается заранее осознать -до какой же степени.
Девочка славная, из очень хорошей хасидской семьи. Любит рисовать.
- А что ты рисуешь? - спрашиваю.
- Что вижу, то и рисую. Подруг, дома, деревья, сестру, иногда виды из окна.
- А что-нибудь воображаемое рисуешь?
Хмурится. Это как?
- Да посто из головы. Животных каких-нибудь, узоры, дворцы. Или, может быть, героев сказок?
- Каких сказок?
Так, думаю, надо дать пример. Каких героев сказок может рисовать хасидская девочка? Карлсон - отпадает, Дюймовочка отпадает, три поросенка отпадают, древняя Греция отпадает целиком, черт, замкнуло, да что у нас еще бывает вообще?...
- О, - говорю. - Феи, например. Ты рисуешь фей?
Шевелит губами, как на незнакомое слово.
- Фей?
Тут уж я могла бы сообразить. Но не сумела вовремя остановиться.
- Ну, это такие летающие женщины...
Взгляд. Теряюсь.
- Нет, они летают не так, как мы... (господи) Они с крыльями!
Взгляд.
- Маленькие, размером с ладонь... (нет, так еще хуже) Хотя большие тоже бывают... (срочно покажите мне фею!) Они... это... разных цветов...
Девочка смотрит на меня так, будто я сама на ее глазах стала летающей женщиной.
- Так, все, забыли про фею. Ты когда-нибудь рисовала пони?

Хотя нельзя сказать, что волшебный мир абсолютно чужд религиозным людям. Именно у них на магазинной парковке я как-то видела машинку - крошечную, горбатую, старенькую, марки чуть ли не "Метро-Голдвин-Майер". Размером человека на полтора. Заднее стекло машины чисто вымыто, на нем - наклейка: "Моя вторая машина - гиппогриф".

В том же магазине мне встретился еще один замечательный клиент. Высоченный мачо, с мощной нижней челюстью, в зеркальных черных очках и роскошными мускулами, угадывающимися под рукавами "уставного" черного пиджака. Под пиджаком - футболка. На футболке - картинка. На картинке лохматый плюшевый мишка обнимает подушку.

Ухожу из религиозного района, а в спину мне полощется еще один плакат: "Возлюби ближнего своего. Пожалуйста".

От этого "пожалуйста" сразу хочется беречь велосипедистов. Если их сберечь, то, может, и с нами как-нибудь обойдется.

Шабат шалом.
хорош

Апдейт анонса

Ну вот, выяснилось про вчерашнюю передачу. Как это ни странно, время перепутала не я.
Передачу перенесли "по техническим причинам", она выйдет после праздников, точной даты еще нет. Накануне мне звонили - предупредить, но то ли не дозвонились, то ли дозвонились, но не мне.
Прошу прощения у всех, кто искал и не нашел обещанное кино.

В следующий раз надо будет сняться в передаче о стриптизе. Я в прямом эфире сниму очки.
лукавый

Анонс

Бессонная ночь в самолете, полтора часа сна, бодрый младенец наутро, плотный рабочий день - чего может хотеть под вечер довольный жизнью профессионал? Правильно. Немедленно сняться в кино.

За сутки до того, как я прилетела из Праги, меня нашли и блиц-кригом уговорили дать интервью для второго канала израильского телевидения. В фильме про русских манекенщиц в Израиле, на предмет психологии эмиграции. Некоторый нюанс заключался в том, что интервью должно было быть в понедельник утром (то есть ехать на него мне предстояло практически из аэропорта). После бурного обсуждения, кто именно может приехать к кому и когда, съемка перенеслась на девять вечера, причем сразу домой к режиссеру. В семь я заканчиваю работать, к девяти вполне могу быть в Тель-Авиве. Как раз в дороге и посплю... то есть я хотела сказать, что очень люблю водить машину.

Еще накануне меня попросили захватить с собой два комплекта одежды: темный и светлый. С утра я, не глядя, сунула в пакет две черных блузки. Обнаружив их вечером, немного удивилась, но решила - раз так, в качестве "светлого" сойдет то, что на мне. Не потому, что оно светлое, а потому, что второе - черное. По контрасту.
Для усиления контраста я решила погладить хотя бы одну их черных блузок. У меня в клинике есть утюг. Но нет гладильной доски, зато есть прекрасный кухонный стол, размером чуть больше шахматной доски. За пять минут до выезда в Тель-Авив я прыгала вокруг этого стола, дергая за рукава неровно разложенную блузку, размахивая утюгом и параллельно пытаясь продумать, о чем же я буду говорить.
Думать получалось лучше, чем гладить потому что я делаю это гораздо чаще, потому что любая многозадачность имеет свои пределы. Блузку я сожгла. Точнее, продолжила по ее поверхности залысины такой блестящей яркости и глубины, что проблема выбора одежды отпала сама собой. Я с облегчением выключила утюг, сунула блузку в мусорное ведро и поехала в Тель-Авив.

По дороге меня волновало только одно: как я найду парковку. Нельзя сказать, что Тель-Авив - это город, где сложно ее найти. "Город, где сложно найти парковку" - это Иерусалим. Хайфа. Ришон Ле-Цион. А Тель-Авив - это город, где места для парковки строятся с заранее вклеенными туда автомобилями. Я знала человека, который, приезжая в Тель-Авив, парковался в Хайфе.

Но именно этот вопрос решили за меня. Стоило мне подъехать к противоположному концу оговоренной улицы (верная себе, я дважды проскочила нужный дом), как позвонила млиейшая Алена, помощник режиссера.
- Ты уже здесь? Подъезжай быстрей, мы держим тебе парковку.
В этот момент я поняла, что она - великий человек.

Мы переговорили с режиссером, обклеили меня микрофонами и приступили к съемке. И тут съемочная группа хором спросила, обязательно ли мне нужны очки. А то свет бликует. И вообще.

Ну что значит "обязательно". Люди, в принципе, могут жить и без рук, и без ног, некоторым удается даже без головы. Без очков я могу наощупь дойти до ванной в очень знакомой квартире. В не очень знакомой - не могу. Могу отличить мужчину от женщины (даже необязательно наощупь), но возраст уже не определю. А уж такая мелочь, как выражение лица, игра бровями, ирония в глазах, поджатые губы - без очков оно не просто "пройдет мимо меня", собеседник может в процессе разговора отрезать себе уши, а я не замечу. Поэтому очки мне нужны. Но "обязательно" ли?

Короче, очки я сняла. Как сказала режиссер, "тебе и не надо никуда смотреть". Я видела перед собой силуэт режиссера (она эффектная узкая дама с длинными черными волосами, ее силуэт легко дается даже мне), а кроме этого, в общем, ничего. Ни "красного глазка" на камере (какой там глазок, я саму камеру от чучела коровы не смогла бы отличить), ни выражения лиц окружавших меня людей. Правда, оказалось, что эмоции собеседника можно угадывать по чуть меняющимся очертаниям его ситуэта, легким колебаниям ауры вокруг головы и чему-то совсем уже смутному, вроде температурного фона, улавливаемого кожей. Я говорила, ориентируясь на этот температурный фон, а еще - на температурный фон в комнате. Во время съемки оператор выключил кондиционер. Поэтому говорить надо было быстро.

Когда мы уже расставались, я спросила режиссера, от усталости уже не стоявшую на ногах: а почему нужно было так срочно? Так уже есть дата показа, ответила режиссер. Тридцатого августа, в девять вечера, по второму каналу. В рубрике "Рассказ". Оказалось, я была последним, что вошло в этот фильм. Они и без меня уже все отсняли, и тут режиссер поняла, что ей не хватает "мнения профессионала". Профессионала нашли по наводке Ольги Басс, моей коллеги, отличного психолога и умницы, которая по чистой случайности оказалась в родстве с помощником режиссера. Профессионал прилетел из Праги, после чего на последних минутах был загнан в фильм. И все, планка упала, съемки кончились. А зеленоватый от вдохновения профессионал поехал домой.

И вот, сегодня это покажут. В девять часов вечера по Израилю, в рубрике "Рассказ". Не гарантирую ничего, но те, кому интересно, могут посмотреть. Израильтяне еще и поймут содержание (фильм на иврите), остальные, к сожалению, нет - но, в конце концов, я вот говорила, не видя, и ничего, так что запросто можно смотреть, не понимая. А ориентируясь по чуть меняющимся очертаниям силуэтов, легким колебаниям ауры вокруг голов и чему-то совсем уже смутному, вроде температурного фона, улавливаемого быстро нагревающимся телеэкраном.

Да, меня там, конечно, будет немного - пара включений по паре минут. Но остального - целый час.
Второй канал в интернете можно смотреть вот здесь: http://www.mytv.50webs.com/ch2FLACH.html
Я буду говорить о сказках.

UPDATE: Похоже, я перепутала день или передачу перенесли - второй канал показывает совсем другую передачу. Завтра буду выяснять, а пока увы. Прошу прощения за дезинформацию (особенно у тех, кто, не понимая иврита, терпеливо ждал моего появления в передаче про фокусников). Как только узнаю, когда фильм действительно покажут, сразу же расскажу.

(Надо было у фокусников про сказки поговорить...)
лукавый

Когда мы победим

Тигре


Когда мы победим, одеяла будут вдеваться в пододеяльники сами. Достаточно будет посмотреть на них со значением – они сразу прыг, и уже внутри.
Квартиры, когда мы победим, тоже будут убираться совсем без нас. Скажешь ей – убирайся! – и все, она уже убралась. Вместо нее пришла другая, чистая, как четверг.
Пыль в домах, когда мы победим, будет лететь не вниз, а вверх. Вылетать из домов через окна и улетать сразу в космос, красиво поблескивая по пути.
Продукты перестанут портиться, вообще. Курица, забытая в выключенном холодильнике и обнаруженная через полгода, бодро соскочит с полки и тут же снесет яйцо.

Машины будут ездить на честном слове. Автомеханик сказал: «честное слово, доедет!» - и доедет, честное слово.
Парковаться можно будет везде. Остановился – вот и запарковался. Шоссе, когда мы победим, будут четырехмерными: по ним можно будет уехать вдаль, вверх, вниз и в вышел на пять минут раньше.

Болезней, когда мы победим, уже не будет. Ортопеды переквалифицируются в фигуристов, стоматологи – в артистов эстрады, хирурги займутся бисерным ткачеством. Медсестер можно будет оставить. Пусть ходят по улицам и улыбаются людям, в профилактических целях.
От грустных глаз начнут продавать лекарство, на котором так и будет написано: «счастье в капсулах, 3 мг». Будут разновидности счастья: «с перцем», «со свистом», «с душевной болью», «усиленное, 5 мг». Когда мы победим, каждый сможет сам выбирать себе счастье.

Родители будут просто любить своих детей, а детям этого просто будет достаточно. Знание древнегреческого будет впитываться с материнским молоком, знание математики – с первым прикормом. К году все дети будут ходить и говорить, к двум – читать, к трем привыкать к горшку, к пяти оканчивать университет. Родителям останется только тратить их зарплату на мороженое и кино.

Никто не будет говорить о политике - не о чем будет говорить. Меньше, чем о политике, будут говорить только об ипотечных ссудах и ценах на бензин.

Когда мы победим, у котов разовьются пристойные голоса. Будет сиамский вид, мяукающий тенором Карузо, порода русских голубых с сопрано Марии Каллас и вислоухие британцы с басом, на выбор, Бориса Христова или Пааты Бурчуладзе. Те, кому не нравится опера, смогут завести себе кота с интонациями диктора Левитана. «Я хочу в туалет» этот кот будет сообщать таким тоном, каким сообщают, что окончилась мировая война. Поэтому в тех домах, где он поселился, всегда будет мир.

Вообще, всегда будет мир, когда мы победим. И всем будет тепло, независимо от погоды. Восемь градусов на улице, восемнадцать или минус двадцать пять – все равно всем будет тепло. Сказал с утра «хочу, чтобы мне весь день было как в плюс двадцать два» - и целый день тебе так оно и есть. А погода на улице станет декоративной, как обои на компьютерном столе.

Чем больше люди нравятся друг другу, тем ближе они будут жить. А те, кто друг другу не нравится, разлетятся по разным полушариям. И тут же прекратятся войны: слишком далеко будет бегать воевать.

К интернету научатся подключаться силой мысли. Информацию получать напрямую в подсознание, вместе с картинками. Из любой страны: для подсознания не существует языков. Можно будет, не отвлекаясь, вести машину, а подсознательно при этом читать "Закат Европы" по-немецки. Перед глазами ничего лишнего не возникнет, а образовательный уровень будет повышаться с каждой поездкой в гастроном.

Светофоры будут всегда светить зеленым. Автокатастроф не будет. Люди перестанут понимать, как такое вообще возможно, нарушить правила дорожного движения. Да и сами правила сведутся к самому простому: запрету автокатастроф.

Осенние листья будут шуршать под ногами в любое время года.
В каждом городе будет море.
Из любого места можно будет быстро попасть куда угодно.
Например, из Парижа – в Лондон. Достаточно перейти дорогу.
Или из Иерусалима – в Прагу. Семь минут езды.
Москвичи будут ходить пешком купаться в Женевском озере. А жители Женевы – гулять на Патриаршие пруды.
И Катя Нечаева из седьмого подъезда перестанет быть задавакой и даст списать.

Очень просто узнать, когда именно мы победим, и все это случится. Как только выглянем в окно и увидим, что всё уже так и есть – значит, мы уже победили.

И младенцы тогда будут спать ночами, не просыпаясь. Шесть часов подряд. Или даже семь. Впрочем, если сбудется все остальное, бог с ними, с младенцами. Пусть спят, как хотят.
козырной

Диалогика

Дима варил рис для суши и поставил таймер на двенадцать минут. А я стала делать гренки и переправила таймер на семь, не заметив, что время на нем уже бежит. Потом, правда, сообразила и повинилась. Дима возмутился, поворчал, как-то наугад выполнил первый этап манипуляций с рисом и перешел ко второму, еще раз выставив таймер и громко провозгласив: "Я поставил таймер!".
Я сижу в кресле в обнимку с Мусей и рассуждаю:
- Все-таки мы с Мусей - приличные люди. Потому что мы ведь не пойдем сейчас к таймеру, чтобы еще раз понажимать тебе на кнопки.
Муся не соглашается:
- А по-моему, пойдем.
Я удивляюсь:
- Мусь, но ведь мы с тобой приличные люди?
- Да.
- Тебе что, хочется пойти сейчас к таймеру и понажимать на кнопки?
- Нет.
- То есть мы не пойдем сейчас к папиному таймеру нажимать на кнопки?
Вздыхает с видом человека, вынужденного заниматься нелюбимой работой.
- Пойдем.
- Точно пойдем?
- Да.
- Мусь, я не понимаю. Мы с тобой приличные люди, нам не хочется нажимать на кнопки папиного таймера, но мы все равно пойдем это делать? Да? А почему?
Дима, из кухни, сурово:
- Потому что приличные люди не всегда делают то, что им хочется.
спокойный

На что я люблю смотреть на улице

На людей, похожих между собой. Это всегда чудо: идут два человека, а в их лицах есть что-то общее. Мама и сын. Она - женщина, с длинными волосами и накрашенными губами, а он - мальчик в спортивной майке, с упрямым лицом и выражением "не хочу". А лицо общее, одно на двоих. И когда она улыбается, видно, что в детстве ее принимали за мальчишку. Он не улыбается, ему четырнадцать лет, в этом возрасте рядом с мамой не улыбаются. И все равно видно, что на лбу у него хохолок, и, когда мама нежничает с ним перед сном, она легонько тянет за этот хохолок, а он отбивается, но ему приятно.

А бывает, что три похожих человека идут, или даже больше. Идет семья. Папа с упрямым подбородком, прямой, как копченый сиг, мама маленькая, большеглазая, за ним семенит, и трое детей. И у каждого в лице что-то от мамы, а что-то - от папы. Видно, как их природа рисовала: старшей девочке дала мамины губы и папин нос, средней - тоже как-то так, а младший мальчик получил вдруг мамины глаза с папиным подбородком, и это неожиданно так красиво, что сестры этому мальчику наверняка завидуют.

На рыжих. Некрасивых рыжих не бывает. Огненные волосы, золотые брови. Всех людей сделали черно-белыми, а этим дали цвет.

На близнецов: двуединство. Когда близнецы идут по улице, за ними машинально все следят глазами. Близнецы возмущаются: не цирк! А цирк тут ни при чем. Просто многим хочется, чтобы у них был близнец, а у них нет.

На монахинь. Вообще на женщин с покрытой головой. В этом есть какая-то тайна, причем непонятно, какая, не в шапке же и не в головном платке эта тайна, но где-то есть. Женщину с покрытой головой сразу хочется представить с непокрытой головой. Это не то же самое, что представлять женщин голыми, например. Голое тело - эротика, напряжение, обнажение, что-то совсем о другом. А представить, как выглядят эти волосы без плотно прилегающей шапочки - как время назад прокрутить. Теперь её с непокрытой головой только муж видит, если она замужняя. Или никто, если она монахиня. Или все-таки кто-нибудь видит? А кто?

На сценки, разыгрывающиеся прямо на ходу. Люди общаются взахлеб, им интересно, у них руки сцеплены слегка и покачиваются от разговора, им семнадцать, сейчас они вдруг поссорились, и небо сразу потемнело, а вот помирились, и солнце вынырнуло из-под облаков. А вот девочка лет шестнадцати потягивается на пороге дома. Выгнула спину, ногу отставила назад, майка на боку задралась, и видна золотистая кожа. Рядом играют дети, и автобус мимо едет с молодым и очень плечистым водителем. Водитель поворачивается вслед этому дому, поворачивается, поворачивается, уже проехал давно, а он все поворачивается, и говорит чуть смущенно в никуда: "играют дети..."

На влюбленных. Я как-то видела немолодую пару в питерском метро. Он стоял на платформе, она - в вагоне, между ними была открытая дверь и сантиметров двадцать расстояния. Они разговаривали. "Осторожно, двери закрываются", сказал диктор, двери зашипели и за секунду до того, как они закрылись, мужчина отдал женщине розу. У него в руке, оказывается, была роза. Двери закрылись, поезд поехал, женщина перехватила розу поудобней и прошла в вагон. А мужчина пошел по перрону к выходу из метро.

На беременных. Беременная женщина сама на себя все время смотрит, и ей это нравится. Был такой старый мультфильм, там маленький бегемот нашел солнышко и спрятал его. И бегал, приговаривая "а я солнышко нашел... а я солнышко нашел... что-то, что-то, что-то, что-то, что-то есть у бегемота: а я солнышко нашел!". Беременные все ходят с такой песенкой внутри. Что-то есть у бегемота, а я солнышко нашел.
Мы когда-то с подругой одновременно были беременными и как-то вместе поехали в гости. А по дороге там продавали арбузы, совершенно изумительные какие-то арбузы, не арбузы, а полосатое зеленое счастье. Мы купили такой арбуз. Шли из магазина вперед животами, неся арбуз в прозрачном пакете за две ручки, и арбуз качался в такт шагам.

На очень маленьких детей. У них в лицах еще нет нашего общего уличного выражения "ой, я на людях". Они смотрят вокруг абсолютно изнутри, без осознания себя. Самые красивые люди - это те, кто смотрит вокруг без осознания себя. Среди взрослых их почти нет.

На пожилые пары. Легко представлять себе, какими они были молодыми. Как вот этот высокий седой старик ухаживал за этой полненькой улыбчивой бабушкой, которую тогда звали, наверное, Лиза (или, может быть, Ася?), а она смеялась тем же смехом, только более звонким, и в какой-то момент сказала ему "да", и он надел ей вот это обручальное кольцо, которое теперь слегка врезается в мягкий белый палец, а тогда, наверное, было чуть-чуть велико.

На подростков. Они ходят по улице, неся на лице выражение "я - это я", и выглядят счастливыми и несчастными одновременно. Замыкаются в себе, мрачнея лицами, и вдруг неожиданно расцветают, увидев друг друга. Девочки-лисички, с длинными волосами, руками и ногами и значительным взглядом над пластинками на зубах. Мальчики-супермены, лаково натянутая кожа, еще узкие плечи, уже большие кисти. Подростки - немного инопланетяне, никто, кроме них самих, их до конца не понимает, а они друг друга понимают слишком хорошо и оттого слегка стыдятся. Угрюмый мальчик с ярко-зелеными волосами видит девочку в облегающих джинсах, выпрямляется и сообщает почти в никуда: "Привет!" А девочка на него совсем не смотрит, но вдруг улыбается и сразу делается видно, какой красивой она станет через десять лет.

На высоких. Они над всеми, и очень хочется спросить: вам там как? Высокий человек - это не просто "длинный маленький", это иной взгляд на мир. Нам тут не видно то, что видно им, мы не можем померить это на себя, зато мы можем смотреть на высоких и читать на их лицах, как им там. Судя по их лицам, им там - нормально.

А еще можно ходить по улицам и удивляться, что у каждого человека есть нос. Переводить взгляд с одного лица на другое, и на каждом - на каждом, представляете? - обнаруживать нос, снова и снова. Это же сколько носов сотворила природа, а. Волосы разные, рост разный, голоса разные, характеры разные, а нос - абсолютно у всех. И у всех виден. Если подумать, очень удивительно получается. А иногда смешно. Идут люди, потоком, серьезные, взрослые, а у самих нос на лице. И все делают вид, что так и надо.

Интересно представлять про чужих людей, что они - родные братья. Или сестры. Или брат с сестрой. Как только представишь себе такое про двоих, сразу видно, как они похожи. Любые два человека похожи, да. Допустим, тебе только что сказали: эта девушка - дочка вон того негра. И все. И сразу видно, что у них одинаковый разрез глаз и что когда она смеется, у нее такие же морщинки возле рта.

А еще я люблю смотреть на улице на нас в разные времена. Те два солдата, мальчик и девочка, идущие вдоль дороги, сжимающие друг другу руки, спорящие взахлеб, ссорящиеся, мирящиеся - это же мы. И две подруги в кафе - тоже мы, одна рыдает, нет, успокоилась уже. Высокий парень в форме морского кадета. Мрачная школьница с распахнутым рюкзаком за спиной. И маленькая девочка, на нетвердых еще ногах, подходит ко мне и смотрит с интересом. Привет, говорю я ей. Это же я. Мне был год, и я очень любила общаться с незнакомыми людьми. А еще - это моя дочь. Ей было два, и, когда она как-то убрела от меня на пляже, я нашла ее довольно далеко в компании двух пожилых англичан. Милая девочка заняла их шезлонг и с удовольствием принимала дары в виде яблок и дружеского общения. Когда я прибежала с целью извлечь своего ребенка с чужого места и из чужой жизни, мне пришлось преодолеть довольно бурные протесты. Нет, не дочери. Англичан.

Маленькая девочка машет мне рукой. К ней подходит мама и подхватывает сзади, она устала, ей хочется спать, тишины и уйти с моего экрана, и это тоже я. Я узнала.
лукавый

Жара

Жара - это коммунальная квартира. Весь город распахнут, все двери настежь. Вечер. Из-за жары невозможно сидеть внутри, все снаружи. Голоса, разговоры, шарканье, запахи, звуки, воздух натянут, как горячая простыня. Слышно тех, кто смотрит телевизор в доме через дорогу, видно тех, кто сидит во дворе, скрипят скамейки, шумят кастрюли, звенят стаканы. Кто-то вынес в каменный дворик маленький столик и пьет на нем чай, кто-то включил в доме фильм и смотрит его, сам себя выставив на балкон. Голубые блики телеэкранов, напряженные звуки домашней жизни, жара. Ночная жара - это черное море. Сквозь неё можно плыть, почти не шевелясь, но плыть приходится осторожно, чтобы не задохнуться.

Жара - это ненависть. Чтобы заставить себя подняться, Одетт какое-то время думает о хорошем. Ничего хорошего в голову ей не приходит, поэтому вместо хорошего приходится думать о плохом. Плохого много. Самое плохое - это жара. Прогноз расплывчат, но ужасен еще по крайней мере на три ближайших дня. Скажи мне, когда обещали похолодание, жалобно спрашивает Одетт своего мужа Гаспара, и усталый Гаспар флегматично отвечает ей: в ноябре.

Жара - это перемирие. Одетт надевает белое платье, белые босоножки и идет по темной горячей улице, слепая, как белый пар. Жара - как слепота, из-за жары не видно, куда идти: все пути под ногами плавятся одновременно. Одетт доходит до белого дома и вызывает лифт. Если он не работает, думает Одетт, я лягу прямо на ступеньки и умру.

Жара - это приключение. Лифт работает. Одетт поднимается на девятый этаж и звонит в дверь. Ей никто не открывает, но, толкнув дверь, она обнаруживает, что квартира не заперта. Жара - упрощение внешнего мира. "Одиль!" - зовёт Одетт, и заходит. "Одиль, ты дома? Я пришла!".

Одиль дома. Она сидит в середине комнаты, среди валяющихся вещей, и уговаривает вещи разойтись по своим местам. Вещи лежат, как глухие: им слишком жарко. Летний свитер, брюки (вывернутые наизнанку), четыре книги, еще одна книга, старый шарф, восемь чашек, две серебряных ложки, три оловянных, стеклянное блюдце, огрызок, апельсиновый джем в незакрытой банке, полураспущенное вязанье, стопка черновиков, какой-то список, коричневый карандаш для глаз, потекшая тушь, пуговица, фломастер, синий носок, зелёный носок (от той же пары), жилетка, цепочка с серебряным медальоном, кисточка, сухой цветок, пыль, остаток от пачки печенья - и не то что бы пола совсем не видно, но как-то тоскливо.

Рядом с Одиль лежит её сиамский кот Арбитрарий (сокращенно Биркин), и брезгливо морщится, глядя вбок.

- Ты видишь, да? - трагическим тоном спрашивает Одиль.

Одетт видит. Эту комнату уже бесполезно убирать, с ней можно только сражаться, как с жарой. Но сражаться с жарой бессмысленно: вспотеешь и проиграешь. С комнатой тоже.

- Я уже по-всякому пыталась, - жалуется Одиль. - И лаской, и подкупом, некоторых обещала постирать, остальных - погладить. Ноль эмоций.
- Может, им слишком жарко? - предполагает Одетт.
- Всем слишком жарко, - мрачно отвечает Одиль и начинает плакать, потому что невозможно. Потом распрямляется, встрепанная, с потеками слез на щеках, обводит комнату мрачным взглядом и вдруг кричит, надрывая голос и забыв про то, что на часах уже почти двенадцать ночи.

- А ну все пошли вон!!! - кричит Одиль изо всех сил, так, что слышат соседи, - ненавижу, гады, а ну по местам, я сказала! Живо, быстро, сволочи, остолопы, всех на помойку, на свалку, в баню, всех зарою и никого ни разу не откопаю, по местам, дармоеды, куча хлама, осколки, огрызки, ошметки, дуры, убью!

На "убью" синий носок начинает нерешительно шевелиться. Через минуту к нему присоединяется зеленый (от той же пары). Они вдвоем тихо переползают комнату по диагонали и скрываются в нижнем ящике письменного стола. Ложки и чашки, позванивая, отправляются в раковину, огрызок неохотно прыгает в мусорное ведро. Пуговица быстро закатывается под диван: она-то знает, что бывает после подобных криков. Когда-то у неё было двенадцать сестер, а теперь вот она одна. Одиль кричит, напрягая шею, у неё кончаются существительные и прилагательные, и идут глаголы - такие, что брюки мгновенно выворачиваются правильной стороной.

Через пять минут остатки испуганной пыли в ужасе выбрасываются из окна. Биркин осторожно обходит мебель, высоко поднимая лапы. Одиль сидит на пустом полу.

- И вот так - каждый раз, - печально говорит она Одетт, - а по-хорошему никогда.

Жара - это вызов. Одетт, вся в белом, вбегает в свой собственный дом и останавливается, оглядываясь по сторонам. Её вещи валяются где попало. Какая-то майка, какой-то тапок. Книги. Бумажки.

- А ну пошли вон... - нерешительно говорит Одетт. Вещи не реагируют никак. - Вы негодяи, - продолжает Одетт, ощущая себя идиоткой, - вы... неприличные люди. Вы никто.

Безнадежно. Она не умеет, она не может. Одетт опускается в кресло в районе стола и опускает голову на руки. Она не в состоянии даже наорать на вещи. Она никто.

Жара - это свобода. Гаспар разгуливает по дому, намотав на бёдра мокрое полотенце. На телефонные звонки он не отвечает (жарко), о проблемах на работе не думает (какая работа). Увидев Одетт, опустившую голову на стол, Гаспар начинает бесшумно ходить по комнате. Берёт тапок и присоединяет его ко второму в коридоре. Относит майку в стирку, складывает в стопку книги, подметает пол. Когда Одетт поднимает глаза, в комнате чисто.

- Жара - это любовь, - говорит Гаспар и целует её в макушку.

В тесном каменном дворике, под кустом, лежит Арбитрарий. Он раскидывает лапы по сторонам и щурится летящим из окон вспышкам телеэкранов.

- Жара - это люди, - думает Арбитрарий, и прикрывает глаза в ожидании, когда же всё стихнет и наконец-то начнется ночь.