Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

спокойный

Modern

Закрываю глаза и вижу цепочки писем.
Привычка думать словами въелась в кончики пальцев.
Можно много лет протянуть без пищи, 
если не просыпаться.

Закрываю глаза и вижу большие буквы.
Только буквы, и ничего другого.
Закрывая глаза, не время бояться буки,
бяки, бабы-яги и большого взрыва:
все они выносимы.
Время бояться слова, 
простого, как понятого,
истершегося до монеты,
до воздушной подушки, до белого цвета,
до пустого неба над воздухом Хиросимы.

Не знала Пандора, что она натворила.
Не ведала Эвридика силы потока.
Закрываю глаза и вижу Мефодия и Кирилла.
Мефодий шепчет: - Может, не надо?
А Кирилл ему отвечает: - Да ладно,
Мы не смеялись так
Со времен потопа. 
спокойный

Джан, джан, джан

спокойный

Не тот возраст

Когда меня дочь спрашивает - почему ты не хочешь повисеть вместе со мной вниз головой на шведской стенке? - это, наверное, оно. Или, например, заграницу. Я когда демобилизовалась из армии, мы сразу поехали в Англию и Ирландию, почти на три недели. Жили у друзей, питались из расчета "полтора фунта в день". На обед рвали ежевику в городских парках. Знаете, сколько ежевики растет в Дублине осенью? Запросто хватает на обед. Покупали в Макдональдсе одно мороженое на двоих, посыпали ежевикой и ели. И всем было хорошо. А сейчас зайди об этом речь, ну куда мы поедем на полтора фунта в день. Мы и на три не поедем. Возраст не тот.
Не поедем с места в карьер со спальниками в Эйлат, ночевать на берегу моря и завтракать йогуртом на четверых. Не сможем не спать три ночи подряд, чтобы закончить срочную работу. Одну ночь не спать еще сможем, но следующий день уже потерян, поэтому, если он рабочий, то никаких тебе "не спать". Не знакомимся на улице фразой "простите, вы не подскажете, почему у мобильного телефона нет гудка?". Придумали когда-то задание на коммуникацию группе подростков: ходить по улицам и спрашивать у прохожих, что такое любовь. Столько ответов тогда получили, где они все? За мной в бассейне несколько дней назад обаятельно ухаживал руководитель группы здоровья "Пенсионный фонд". Он, наверное, думал: вот какая молодая женщина интересная, в красивой купальной шапочке, которая делает ее привлекательно похожей на носатый гриб в очках. А я думала: какая прелесть. Когда все было из расчета полтора фунта в день, я бы так не подумала. Я тогда в обаятельных стариках видела исключительно дедушек. Я и сейчас в них вижу дедушек, но, когда они галантно распахивают мне дверь, и я чувствую - им приятно, мне приятно тоже. Это возраст, да.

С возрастом непонятно вообще. Потому что сначала ты идешь на свадьбу друзей, через два дня - на свадьбу дочери друзей, а потом к тебе приходит твой ровесник и спрашивает "а вот как бы с мальчиком познакомиться". И вы думаете вместе, как бы ему с мальчиком познакомиться, потому что ведь действительно, проблема. У приятелей недавно внучка родилась. С ней запросто можно познакомиться, только пока в другом смысле. А когда можно будет в нужном, кто знает, где мы тогда будем вообще все?

Или вот дети вокруг. Я с ними работаю. Не только с ними, но с ними тоже. Поэтому раз в неделю, как правило, играю в шашки, два раза в неделю - в солдатики, а уж лепить из пластилина могу с закрытыми глазами. У меня по вторникам и четвергам под ногтями обязательно пластилин. Это тоже возраст? Пятна от гуаши отмываются без проблем, а с шариковой ручкой хуже, особенно на обшлагах. Я, когда на родительское собрание иду, если оно во вторник или четверг, всегда думаю "надо сказать что-нибудь про работу, а то у меня опять такой вид, будто я только что из цирка". Но забываю. У меня часто такой вид, будто я только что из цирка. Видимо, поэтому я уже очень много лет не ходила в цирк.

С другой стороны, возраст как-то освобождает. Меня на прошлой неделе очень звали зайти посидеть вечером к друзьям, потому что приехали хорошие известные барды, которые как раз у этих друзей ночуют и как было бы хорошо, если бы ты тоже зашла. Мне и самой было бы хорошо, если бы я тоже зашла. Но я работаю. Есть такой анекдот, про Ленина в Польше. Когда на картине под названием "Ленин в Польше" изображены мужчина и женщина, она - Крупская, он - Дзержинский. А Ленин где? А Ленин в Польше. Это про меня. Не потому, что на моих картинах происходят всякие безобразия (они как раз нет), а потому, что меня никогда нет нигде, я на работе. У меня с ней роман. Я ее люблю, хочу и могу одновременно. Поэтому я очень редко могу еще что-нибудь. Скажем, зайти вечером посидеть к друзьям. То есть могу. Например, после двенадцати ночи, если вторник или четверг. Не вопрос, приходи когда сможешь, сказали мне. Мы постараемся досидеть. Но это было еще не все. Во вторник или четверг я работаю с очень религиозными пациентами. Поэтому, как приличная замужняя женщина, покрываю волосы - хожу на работу в кепке. За день, проведенный в кепке, вьющиеся волосы превращаются в паклю. После кепки волосы нужно немедленно мыть, а до того показывать никому нельзя. Женщины меня поймут (особенно те, у кого тоже возраст). Если я после двенадцати еще отправлюсь домой мыть голову, приятные посиделки у друзей не то что закончатся, а уже забудутся. А если я не вымою голову, у меня на голове будет пакля. В двадцать лет я бы пошла прямо в пакле. Но сейчас не могу. Не тот возраст.
Ну и в качестве полного счастья в том религиозном центре, с которым я работаю, в тот день всем терапевтам подарили подарки на Песах. Подарками на Песах оказались кусты. Очень зеленые, в горшках. Кто-нибудь, наверное, сказал, что это просто такие растения, но при моих габаритах за одним таким растением можно укрыться целиком. Поэтому программа развлечений включала еще и забор домой куста.

Часы пробили одиннадцать, я закончила работу и поняла, что сейчас либо быстро придумываю что-то в смысле пакли, либо придумываю что-то еще быстрей, потому что за ту минуту, пока я думала эту фразу, одна минута из оставшихся у меня пяти уже прошла. Я пошла в ванную, сняла кепку, сунула голову под кран и вымыла холодной водой (бойлер надо было включать заранее, а я не сообразила). В качестве шампуня пришлось использовать мыло для рук "Цвет сирени". Уже закончив и капая во все стороны с волос, я вспомнила, что у меня нет полотенца. Поскольку его не было в любом случае, тонуть в раздумьях не имело смысла. Я вытерла волосы мягкими салфетками, которые в больших количествах водятся в любой психологической конторе, и только тогда заметила, что на мыле для рук "Цвет сирени" красуется надпись "с трижды усиленным запахом". Данная информация никак не повлияла на мои действия, зато освободила от напряженного размышления "чем это тут так сильно пахнет".
Выйти с непокрытой головой из религиозного центра в ультрарелигиозном районе, это примерно как выйти из моей собственной клиники без штанов. Я нахлобучила кепку на мокрые волосы, но заправлять их под нее уже не стала. Обрадованные волосы весело торчали во все стороны. Тоже так себе для того района, но я решила рискнуть. До машины было идти всего-ничего, к тому же у меня был куст.
Следующая сцена выглядела так. Из калитки очень религиозного терапевтического центра в очень религиозном районе выскользнул очень лохматый терапевт с мокрыми волосами и в сползающей на одно ухо кепке. В руках терапевт нес куст. Поскольку куст только немногим уступал размерами терапевту, мокрые волосы и сползающая кепка не слишком бросались в глаза. По крайней мере, терапевт на это надеялся. Деловито драпируясь кустом, он поскакал вниз по центральной улице района, ежась от холода и источая трижды усиленный запах сирени. Улица с интересом оглядывалась, но протестов не выражала.
Волосы я сушила, на полную мощность включив в машине печку. За дорогу почти высохла. Пробежала через дом, посмотрела на собственную семью, сделала пару срочных звонков и - вы еще помните, для чего все это было? - убежала в гости. Где меня на крыльце очень тепло встретила чудесная компания всех собравшихся, как раз расходящаяся по домам.
И ладно волосы с запахом сирени, сказала я дома Диме, одновременно жалуясь и смеясь. Ладно эпатаж центральной улицы ортодоксального района, настоящие иудеи еще и не такое переживут. И даже ладно посиделки, хотя и жалко. Но, скажи мне на милость, куда мы поставим куст?

И вот что я этим хочу сказать. Моя мама много лет говорила, что ей тридцать шесть лет. Не в качестве обмана, все, кого это касалось, знали ее настоящий возраст. Но, когда о нем заходила речь, мама оставалась непреклонной: мне тридцать шесть. Сегодня мне самой исполняется тридцать шесть. Поэтому, мама, нам придется теперь говорить, что тебе тридцать семь.
хорош

Годовой доход, подоходный налог и альтернативная одаренность

- Ты хотя бы свои данные можешь сама заполнить? - осторожно спросила Коллега, не надеясь на положительный ответ.
- Могу, - соврала я.
- Заполняй, - Коллега сунула мне под нос простыню размером километр на километр и углубилась в свои подсчеты. Я тоскливо уставилась в простыню.

Первый же вопрос поставил меня в тупик. Мне предлагалось решить, кто в моей семье является "супругом", а кто - "зарегистрированным супругом". Моим супругом является мой муж Дима. Моим зарегистрированным супругом является он же. Вопрос отдавал неуместной игривостью. Неуверенной рукой я вписала Диму в графу "зарегистрированный супруг" и намертво зависла над соседней графой. Коллега услышала тишину вместо шуршания ручки по бумаге и подняла глаза.
- Скажи мне, - нерешительно попросила я, - кого мне вписывать во вторую графу?
- В какую "вторую", - нахмурилась Коллега. - Там одна графа. Имена, фамилии. Чего тебе еще?
- Там не одна графа! - возмутилась я, - там две! Супруг и... еще один... супруг... Скажи мне, их это точно интересует?
- Супругов, - терпеливо пояснила Коллега, - чаще всего бывает двое.
- Кхм. Дорогая. Ты уверена, что Налоговое Управление тоже так считает?
- Уверена. Первый супруг - это твой муж Дима. А второй супруг - это ты.

Разобрались. Логически, они конечно правы, но кто же знал.

Я вписала себя в графу "супруг", переписала адрес, привычно сообщила Налоговому Управлению, что мой год рождения - две тысячи седьмой, и по ходу дела умилилась определению "семейное положение в налоговом году". Оптимисты.

Коллега тем временем окончила свои подсчеты, отобрала у меня простыню и принялась зачитывать параграфы, отметая ненужные по ходу дела. "Доходы, облагающиеся обычным налогом" (а есть необычный?), "доходы, облагающиеся особым налогом" (это какие же должны быть доходы, а?), "личные доходы" (а какие еще бывают?), "финансовые учреждения" (это точно не я), "доходы от капитала, от вложений, от продажи земель, от использования земель, от земельных вложений", "субсидии на научные открытия", "доходы от внедрения научных открытий"... Потом пошли расходы. "Расходы на содержание родственников" (а кот-то, кот!), "расходы на организации", "пожертвования в особо крупных масштабах", "расходы на обучение за границей", "расходы на расширение предприятия", "расходы на пересадку органов", "расходы на перезахоронение"...

На перезахоронении я сломалась.
- Анна. Умоляю. Кто все эти люди?

Анна сумрачно отбросила со лба кудрявую прядь волос.

- Все эти люди - это твоя очередная налоговая декларация. За давно уже, между прочим, истекший год.

Мне стало грустно. Коллега пробормотала что-то по поводу особо одаренных божьих птиц, которые при виде декларации каждый год падают в обморок, и это в двадцать первом веке. Я сделала над собой усилие и в обморок не упала. За это мне вручили калькулятор. Вообще-то сначала Коллега хотела подсчитать всё сама, но я возмутилась, чего это мне ничего не поручают, и она поручила. Я возложила перед собой кучу выданных мной в течение года квитанций и принялась суммировать их содержание.

С содержанием моих доходов все было хорошо. Оно увеличивалось с каждым следующим подсчетом. И если в первый раз выглядело довольно пристойно и без излишней мишуры, то раз на седьмой дошло до таких цифр, про которые я читала только в книжках серии "Золотой теленок". Колега отобрала у меня калькулятор и принялась подсчитывать сама. Результат её подсчетов приблизительно равнялся стоимости двух килограммов апельсинов. Зато с дробью. Тихо выругавшись, Коллега пересчитала еще раз и на этот раз получила сумму, которой бы хватило всей моей семье на десять лет безбедной жизни на острове Тенериф.
- Ты нажала лишний ноль, - кротко указала я. - Тут. И еще вот здесь.

Ликвидировав лишний ноль и слегка потолкавшись локтями, мы все-таки сумели в результате получить адекватную сумму. Особенно нас порадовало, что мы сумели получить её дважды. Теперь я понимаю, почему многие бухгалтеры говорят, что когда сходится годовой отчет, ощущение напоминает оргазм. Одноразовый подсчет суммы некоторого количества слагаемых - это, конечно, не годовой отчет, да и оргазм в нашем случае напоминал скорее астму. Но идею я поняла, да. Вполне.

После получения суммы доходов нужно было подсчитать сумму расходов. Предусмотрительная Коллега заранее прислала мне файл со своими собственными расходами, поскольку справедливо предположила, что мои рабочие расходы не слишком отличаются от её. И всё шло гладко, пока мы не дошли до графы "поездки". Коллега водит машину. А я нет. Поэтому у неё в этой графе стояли расходы на бензин. А у меня должны были бы стоять расходы на автобус. Но я, как в том анекдоте, не покупала автобус.

- Сколько ты тратишь на поездки в неделю? Ну сколько? - допытывалась Коллега.
Я работаю и езжу по всей стране. Причем каждый месяц - в разные места. Но не всегда. В некоторые места я езжу регулярно. Но тоже не всегда. Ну сколько же я трачу в неделю на поездки?
- В неделю на поездки... - я маялась. - Я трачу... трачу... дохрена. - Вздохнула и уточнила: - В неделю.
- Отлично. - Согласилась Коллега. - Так и запишем в декларацию. "Поездки. Дохрена в неделю".
Погрустнела и добавила:
- И возьмем от этого тридцать три процента. Ты не подскажешь, сколько будет тридцать три процента от дохрена?

Я не подсказала, но идея мне понравилась. Вообще, нужно упразднить все эти цифры и перейти на чистую психологию. "Доходы?" - "Так себе". Это одна статья. Или "Вау". Это другая. Расходы? "Дохрена". Это один налоговый порог. Или "Да ну, ерунда". Это уже другой.

А налоговые декларации нужно строить в форме американского экзамена.

Сколько вы заработали в этом году?
а) очень много, на всё хватило
б) не так уж много, но не голодал
в) ха. это вы называете "заработал"?
г) сыпьте, сыпьте соль на раны

Какой налог вы бы хотели заплатить?
а) максимальный, стране нужны налоги
б) какой-нибудь, а то будут проблемы
в) никакой, а можно?
г) это у вас такие шутки?

И, пожалуй, достаточно. Больше - это утомительно и вызывает в заполняющем декларацию острое предубеждение против налогов. Вот я бы запросто их заплатила. Но содержание налоговой декларации возбуждает во мне преступника. Мне хочется тут же уклониться от всего сразу. И то, что я не уклоняюсь - это результат многолетней работы над собой, а вовсе не заслуга составителей декларации. Они, по-моему, плохие писатели. Уж больно всё в лоб, оперируют острыми эмоциями, бьют наотмашь. "Сколько вы зарабатываете на официальной работе?". "Сколько вы вкладываете в свой бизнес?". "По какой категории вы платите налоги?" Ну вот, уже в слезы. Куда, куда побежала? Задели человека за живое, а зачем, для чего? Линейная проза. Я бы не стала так писать.
  • Current Mood
    working working
спокойный

Коллекционер (из рассказов о моём папе)

Вы не хоронили в августе в Одессе? Как? Вы не хоронили в августе в Одессе, в
полдень, в жару? Ну, давайте сделаем это вместе.
М. Жванецкий


Бетховен написал три симфонии: третью, пятую и девятую.
(из ответов на экзаменационный вопрос в музыкальной школе)


а у меня была коллекция, большая моя любовь. Пластинки, классическая музыка: опера такая, опера эдакая. Концерт для скрипки с оркестром, концерт для фортепиано с оркестром, концерт для апофеоза с оркестром. Дирижирует Артуро Тосканини, дирижирует Сейджи Озава, дирижирует Вероника Дударова (шучу). Великие произведения, великие исполнители, редкие, коллекционные диски. Всю жизнь собирал. Про Москву не скажу, Москва - большой город, а в Израиле коллекций такого масштаба, как моя - ну, штуки три. В Москве, конечно, больше, но и там я среди коллеционеров был не последний. А тут мы в Израиль уезжаем. И коллекцию, ясное дело, с собой. Я за всю жизнь в России добра нажил - жена, дочь да коллекция. На жену разрешение на вывоз, слава Богу, не требуется, на дочь тоже не требуется, а с коллекцией сложней. Потому что тысяча девятьсот восемьдесят девятый год и Советский Союз, еще нерушимый на тот момент. И коллекции из него вывозить нельзя.

"запрещено к вывозу: коллекции и их фрагменты". Инструкция такая, а дальше - перечисление, какие именно коллекции к вывозу запрещены. Собственно, любые: фарфор, книги, марки, пластинки, разумеется, тоже.

уложили в двойные коробки. Резали картон так, чтобы одна коробка села в другую, и получили коробки 40 на 60. В каждую такую коробку помещалось от восьмидесяти до ста пластинок. И таких коробок с пластинками набралось у нас около 40 штук. Вся моя жизнь.

А порядок тогда был таков:

Сначала ты шел на таможню и писал им список всего, что собираешься вывозить. Чтобы таможенник заранее знал, с кем он имеет дело - ну и чтобы лишний раз не возить туда-сюда то, что всё равно не выпустят. Гуманизм.

на обыкновенной районной таможне. Пишу я свой список, полки-палки-пианино, и среди всего этого вставляю скромно "пластинки". Сорок коробок. Неее, говорят мне сообразительные служащие обыкновенной районной таможни, это называется "коллекция". А коллекции вывозить нельзя.

- А почему?
- Инструкция.

А дайте мне, прошу я, эту инструкцию. Я её читать хочу. Не, говорят, на руки не даём, да и вообще у нас её нет, зачем она нам, мы же её наизусть знаем! Логично. А где на неё всё-таки можно посмотреть? Ну если вы такой упрямый, то на городской таможне.

Я такой упрямый, да.

Московская городская таможня находилась тогда (а может, и сейчас находится) на Комсомольской площади. Приезжаю туда. Есть инструкция, говорят мне, но мы её вам не покажем. Она для служебного пользования. Ну как же для служебного, удивляюсь я, ведь мне по этой инструкции ориентироваться надо бы! Перед мысленным взором её держать, чтобы ненароком чего неположенного не попытаться провезти! Дайте почитать, сделайте одолжение.

- На руки не даём.

Не надо на руки, покажите из своих рук. Я обещаю руками её не трогать.

Показали. "Запрещены к вывозу коллекции и их фрагменты" (ну да, ну да), "согласно Приложению один".

Опа. А где приложение один? А оно секретно! А посмотреть? А ни за что! А из ваших рук? Да никогда! А где? А нигде! До свидания.

До свидания.

и стали думать, где может быть это секретное "Приложение один".

Путём сложных интеллектуальных и телефонных операций, которые из сегодняшнего дня невозможно не только проделать, но даже вообразить, доходим до Министерства Культуры. В молодости я одновременно занимался акробатикой, шахматами, тяжелой атлетикой и драмой. Это помогло.

В Министерстве Культуры нашел я себе приятеля, референта министра. Из сейчас - не ах какая шишка, но для тогда вполне себе ничего. Референт был молод, умён, любил классическую музыку и недолюбливал министра культуры. Мы спелись. Для начала полтора часа спорили, кто лучше исполняет первый концерт Чайковского - Гилельс или Рихтер, потом перешли к вывозу коллекций и их фрагментов. Ту инструкцию, в которой это запрещается, приятель-референт мне быстро нашёл. Да, всё правильно, есть такая инструкция, и заветная фраза в ней есть: "согласно Приложению один". Которое, как я уже знаю, глубоко секретно. Но мой-то референт его читал!

И выдал он мне государственную тайну. Приложение один сообщает, что запрещены к вывозу все пластинки, ЕСЛИ они выпущены до 1960 года. А которые выпущены ПОСЛЕ - те к вывозу разрешены. Такая вот теория относительности.

Это уже лучше, понимаю я. Потому что как только в законе появляется слово "если", с законом можно жить.

Но приложение секретно. А на слово мне ни на одной таможне, разумеется, не поверят. Они этого приложения и сами не видели, а кто видел - давно забыл. Запрещено, и всё. Иди ищи.

Понимаешь, говорит мне мой референт, я могу тебе это приложение скопировать. (А сам тем временем идёт и копирует). И даже копию принести. (И копию приносит). Но я не могу тебе эту копию отдать! Потому что это будет государственное преступление, ты же понимаешь. (А копию в руках держит).
Я не дурак, я понимаю. Давай, говорю, я у тебя эту копию приложения украду. Я, знаешь ли, человек аморальный. Тем более, изменник Родины, в Израиль жить еду, у меня принципов - ни одного. Ты эту копию, которую только что сделал и сюда принес, оставь на столе. И выйди куда-нибудь, мало ли куда человеку надо. А я, моментально поддавшись искушению, слабовольно у тебя эту копию со стола стяну и себе присвою. Хорошо?

Ни в коем случае, железным тоном отвечает мой референт, опускает копию приложения на стол, разворачивается и выходит, чеканя шаг. Я, сдерживая обещание (принципов у меня нет, но честность - превыше всего) беру копию и кладу в карман. Референ возвращается. Нет, говорит, всё-таки ты не прав. Гилельс - он, конечно, Гилельс. Но против Рихтера - слабоват.

* * *

повезло еще и потому, что как раз в этот период открылась в Москве, около Рижского вокзала, первая частно-кооперативная таможня. Таможня эта была известна тем, что там всё платно и очень дорого, зато не берут взяток. На основной таможне ведь как было? Ставишь ящик на досмотр - дай 200 рублей. Не дашь? К тебе подходят и вбивают в ящик гвоздь, на твоих глазах. А тут этого не было, там все стоило больших денег, но официально, а взяток не брали. Как потом выяснилось - только в честь первого полугодия работы не брали, но я как раз в это первое полугодие и попал. К тому же, меня интересовали не взятки (взятку, если бы это помогло, я бы дал), а то, что у частных кооператоров подход был менее формальным. К ним я на второй круг и пошел, взяв с собой своё любимое "Приложение один".

Прихожу к начальнику таможни, всё как положено, показываю ему список. Чтобы он мне сказал - это вези, а это даже не вези. Полки-палки-пианино, пластинки. Сколько? Сорок коробок. И почему-то начальник таможни решил, что речь идёт о тех коробках, которые продают в магазине - то есть в которых умещается одна, максимум - две пластинки. Да, говорит, вези свои коробки. Только учти - некоторые пластинки вывозить нельзя.
Верно, говорю, нельзя. Только это те, которые выпущены ДО 1960 года. А те, которые ПОСЛЕ - можно. Согласно "Приложению один".
Он кого-то позвал, кого-то спросил, покивал и поставил возле моих сорока коробок в списке птичку. Мол, можно привозить.

Когда мы привезли проверять и сдавать наш багаж, начальника таможни поблизости не было. Принимал меня обычный дежурный таможенник, который явно собирался быстро с нами разделаться - чего там у нас, полки-палки-пианино, делов. Пропустили полки-палки. А дальше я выгружаю сорок коробок (а возле них в списке птичка стоит!), и тут же, естественно, началось.

- Какие же это у тебя коробки! Это ящики!
- Да что вы, какие же это ящики, это коробки. Картонные, своими руками клеил. Как и написано в списке - сорок штук.
Подумал. Сообразил.
- Но сорок штук таких коробок - это много пластинок, это коллекция! А коллекции вывозить нельзя!
- А откуда это известно, что нельзя?
- А у нас есть инструкция!
- А покажите!

Ушел на полчаса, пришел уже не один, а с начальником таможни. Инструкцию принесли. Родную мою.

- Вот, - говорят. - Пожалуйста. Согласно приложению один.

Ха, говорю. А где оно, приложение? Не знаем. У нас его нет.

- А у меня - есть!

И вынимаю я из кармана - два листика, без начала, без конца. Почему без начала и без конца? Потому что в начале и в конце там выставлен гриф "секретно". И мой умный референт, копируя приложение, скопировал его так, чтобы гриф "секретно" на копию не попал. Да меня и не интересовал этот гриф. Про пластинки там в середине как раз.

Эта сцена с приложением мне явно удалась. Таможенники не то что ни разу в жизни не видели, чтобы человек добыл и принёс им "приложение один", они вообще никогда в жизни не видели это приложение...

Обдумали они ситуацию. С одной стороны - коллекции вывозить нельзя, это на таможне знает каждый идиот. С другой - в инструкции написано "согласно Приложению один". С третьей - вот оно, "Приложение один", и согласно ему вроде как что-то становится можно. А на таможне никто не любит, когда то, что очевидно нельзя, почему-то становится можно. Их тоже нужно понять, это же в корне рушит им картину мира. О, наконец додумываются они, а ОТКУДА у вас это приложение? Оно же секретное!

Да вот, отвечаю, ходил я в городскую таможню на Комсомольской Площади, меня туда из районной таможни послали про коллекцию выяснять. А там оно валялось. На полу. Ну я и поднял, меня же пластинки интересуют. А на городской таможне много всего на полу валяется, вы же знаете, какой там бардак.

Да. Они знали, какой там бардак.

И тут начальник таможни совершил ошибку. Он отвлекся от горячей темы секретного приложения и бардака, и спросил меня - Райхер, а что у тебя за пластинки? Я отвечаю - классика! Чистую правду, между прочим, отвечаю. И начальник таможни задумался. Ему было ясно, что ни один нормальный человек не повезёт в Израиль сорок коробок пластинок классической музыки. Потому что классическая музыка - это туфта. А человек, который с таким упорством пытается вывезти в Израиль товарные количества туфты, либо дурак, либо что-то за этим скрывает. Но я - еврей, причем немолодой. А опыт подсказывал начальнику таможни, что старые евреи очень редко бывают дураками.

- Я понял, - наконец сказал он. - Я понял, в чем тут дело. Дело в том, что ты держишь нас за идиотов. Пластиночки, говоришь? Трали-валенки? Тычинки-пестики? А ну признавайся, что ты везёшь. Я понимаю, идея хороша - сорок коробок, тысячи пластинок, хоть доллары между ними запихивай, хоть чего - кто тебя проверит. Но мы не идиоты и зря ты так подумал. Поэтому не виляй и отвечай честно - ЧТО ты везёшь.

Развожу руками. Я, говорю, пластинки везу... Классической музыки.

- Ну хорошо, Райхер,- улыбается начальник таможни. Нехорошо так улыбается. - Ты упрямый, и я упрямый. Я дам тебе вывезти твои пластинки - если это пластинки. Но я поставлю на досмотр всю таможню, и мы тебя поймаем. Потому что я не люблю, когда кто-то считает, что я идиот.

Он поставил на досмотр шесть человек. И ровно неделю шесть человек стояли и распаковывали мои пластинки. Потому что пластинка - это ведь что? Это сначала один пакет, верхний, бумажный. Или коробка. Потом - второй пакет, внутренний, полиэтиленовый. Или бумажный. А внутри еще часто бывает буклет, иногда довольно многостраничный. А еще вкладыши. А еще брошюры...

Шесть человек. Неделю. Из сорока коробок. Вытаскивали ВСЕ мои пластинки по одной, вынимали каждую из внешнего пакета, заглядывали в пакет, трясли его, просматривали на свет, вынимали после этого пластинку из второго пакета, заглядывали в него тоже и тоже трясли, просматривали на свет саму пластинку, после чего запаковывали всё обратно. Рядом с ними всю неделю молча стоял я.

Мне в затылок тяжелым взглядом смотрел начальник таможни. Каждый час он подходил к нам и интересовался "ну как?"

* * *

Разумеется, они не смотрели, когда выпущены вывозимые мною (согласно "Приложению один"!) пластинки и что это вообще за пластинки. Они искали валюту. Валюты они не нашли, что неудивительно - если бы они её нашли, я бы страшно удивился, так как понятия не имел бы, откуда она там взялась. Я мог бы вывозить пластинки с речами Сталина или Гитлера, любую антисоветчину (тогда еще было такое понятие), любые запрещенные записи (а тогда и они еще были), я мог бы вывозить на этих пластинках всё, что угодно - таможня искала не это. Но я не вёз всего, чего угодно. Я вёз пластинки классической музыки.

За день до окончания досмотра меня поманил рукой дежурный по смене - молодой, красивый мужик. Послушай, улыбнулся он мне. Я уже вижу, что мы ничего не найдем. Мы не обнаружили ничего в тридцати четырех коробках, а значит, скорее всего не найдем и в оставшихся. Мне уже всё равно и я тебя не выдам. Но мне интересно - что ты везёшь?

Пластинки, ответил я. Дежурный по смене махнул рукой и ушел курить.

На седьмой день начальник таможни позвал меня в свой кабинет. В его взгляде сквозило уважение. Он не улыбался.

- Ладно, - сообщил он мне, - ты победил. Ты прошел. Вот твоё разрешение, вот оно, - и он помахал передо мной бумажкой. - Я тебе его сейчас подпишу. Долларов мы не нашли, их у тебя там нет (его взгляд дал мне понять, что если бы они там были - они бы нашли). Другой валюты тоже нет. Драгоценных камней нет, секретных документов нет, запрещенных рукописей нет. Я понимаю, что ты нас провёл, но не понимаю - как. Сделай одолжение, мне, лично. Объясни мне, Райхер. ЧТО ТЫ ВЕЗЕШЬ!?!

Пластинки, сказал я. А что я еще мог сказать?

- Но ведь там, на Западе, этих пластинок - навалом!

Слово "коллекция" произносить не стоило. Я промолчал.

Начальник таможни вздохнул и картинно подписал мне разрешение на вывоз багажа: полок-палок-пианино и сорока коробок черт-знает-чего. Отдал разрешение в руки, подождал, пока я уберу его в бумажник. Потом устало спросил:

- А теперь - скажешь?

Я развел руками. Потом подумал и сказал "спасибо". Встал. Начальник таможни пожал мне руку, а я - ему.

Потом я следил, чтобы все мои коробки и полки-палки были аккуратно загружены в контейнер и запломбированы. Потом я прощался со ставшими мне к тому времени почти братьями таможенниками, с которыми мы провели всю неделю. Один из них, самый молодой, догнал меня, когда я уже почти ушел. Должно быть, товарищи послали. Изнемогли.

- Райхер, что ты везёшь? - спросил он без особой надежды на успех.

"В этом месте нужно было честно сказать "бриллианты", ехидно сказала мне уже дома вредина-дочь.

* * *

На самом деле, никаких бриллиантов я, конечно, не вёз. Просто небольшая часть моих пластинок была выпущена до шестидесятого года. Самые редкие и самые дорогие, в основном - раритеты, коллекционные записи, уникальные, не переиздававшиеся потом. Из-за этого я специально купил какое-то количество дисков - неважно, с чем - сделанных в тогдашней Чехословакии. Аккуратные чехи на каждую свою пластинку клеили золотую наклеечку "СТЕРЕО". Мы всей семьёй сидели и эти наклеечки не менее аккуратно отклеивали, после чего заклеивали ими год выпуска на упаковках уже совсем других пластинок. И вместо года выпуска на старых коллекционных конвертах появлялась золотая наклейка "СТЕРЕО".

А на самих старых пластинках года выпуска тогда не писали. Вот и всё.
спокойный

Болгария. Царский зять

Начнем с того, что такси в Болгарии синеглазы. Я не очень знаю, какое отношение этот факт имеет ко всему тому, что я буду рассказывать дальше, поэтому давайте просто примем его как данность. У болгарских такси на лицах - синие-синие фары, и сквозь эти синие-синие фары льётся синий-синий свет. Фары при этом чуть выпучены, застенчиво так, а сами такси чуть мордасты, как пухлые дети. Окрас у них - мягко--желтый, слегка в топлёное молоко.

Когда такое, мордастое, цвета желтого топленого молока, едет по улице, застенчивыми синими глазами глядя прямо перед собой, хочется погладить его по спинке. Одного, стоящего на обочине, я погладила. У него была теплая желтая шкура. На моей руке отпечатался желтый блик. Задержался на пару минут, а потом пропал.

На такси - реклама. Может быть, эти, синеглазые, принадлежат к одной конкретной фирме, а есть еще другие, на которые я просто не обратила внимания. Но вот на этих, желтых, с синими глазами, реклама изумительная. Во-первых, она в рифму. Во-вторых, каждый раз состоит из одной строчки. В-третьих, строчка каждый раз разная. Две наиболее мне запомнившиеся - следующие:
"Говори без пари" (то есть бесплатно, бесплатный разговор - но мне-то, с моим русским ухом, в этом слышится еще и "пари" в смысле - спор, то есть говори, не задумываясь, не заключая пари, ни с кем не споря).
"Набери и затвори" (в смысле, набрал номер, заказал такси, и можешь валить из дома - карета подана).

Говори-безпари, набериизатвори, говорибезпари, набери-и-затвори, идёшь по улице и строчки-точки прыгают в голове.

Но такси - это деталь декора. Главное, конечно, люди. Люди в Болгарии все, поголовно, ненормальны. Нормальные люди не могут быть настолько доброжелательны. Ходишь и всматриваешься в лица: когда, наконец, они забудут, что на них смотрят со стороны, и наденут какое-нибудь нормальное выражение лица? Недовольное, например?
Не надевают.

Ты при этом ощущаешь себя идиотом.

Сначала ты идёшь по Софии, шляясь где придётся и сворачивая куда захочется. Потом ты обнаруживаешь, что забрел довольно далеко от места, где тебе неплохо бы быть в определённый час, и начинаешь искать местное население на предмет опроса. Местное население находится с легкостью. Местное население радо тебе настолько, что ты начинаешь мучительно вспоминать, не терял ли ты в детстве братьев. Местное население лучится нежностью. Очень хочется предложить ему тебя усыновить. Судя по всему, оно согласится.

Да, ты забрел ужасно далеко, и до места, куда тебе неплохо бы попасть, дойти быстро уже не так просто.
Поэтому тебе придётся ехать на трамвае. Вон, вон (рукой).
Трамвай - это такая красная вагона, которая едет на рельсах. Там, там (рукой).
Ты войдешь к нему вовнутрь, а когда трамвай поедет, отсчитаешь пять трамвайных остановок. Не четыре! Не шесть! Но пять. Ты умеешь считать до пяти?
Ты умеешь.
Когда ты досчитаешь до пяти, можешь выходить. Место, которое тебе нужно, находится через дорогу. Перейди её по подземному переходу.
(А в переходах у них - музыка и скрипки. Ты бы в этом переходе мог бы и пожить.)
Ты понял?
Ты понял.
А до остановки трамвая мы тебя проводим.
(Неважно, что остановка в двух шагах, а вид дебила ты приобрёл еще не окончательно - ты в Софии недавно).

Тебя доводят до остановки трамвая. По дороге ты пытаешься выяснить, каким образом за этот трамвай платить. Нет, ты не собираешься его покупать. Но в обычных странах проезд в общественном транспорте стоит каких-нибудь денег. В Болгарии тоже стоит, но Болгария - необычная страна. Тебе нужно пробить талончик, объясняют тебе ласково, вставить в компостер и пробить: клац! На, вот тебе талончик (из кармана деловито достают и вручают). Возьми и не забудь пробить. Да ну тебя с твоими деньгами, какая мелочь. Вон, твой трамвай подошел, иди же, иди. До виждане.

Закинутый в трамвай, ты обтекаешь неспешно, как селедка под шубой. Тебе объяснили, как доехать, довели за ручку до остановки, дали талончик, объяснили, как его пробить ("клац!" - будь послушен) и разве что не покормили грудью. Абсолютно случайные люди с улицы. Впрочем, ладно улица - трамвай не лучше.

В трамвае тебе немедленно уступают место. После чего любовно спрашивают, куда ты едешь (а ты уже и сам не очень помнишь, куда ты едешь, ты помнишь, что тебе велено считать до пяти, но не помнишь, зачем), и всем вагоном начинают, советуясь, выяснять, где тебе выходить. Бабушки в платочках, с корзинами на руках, весело качают головами. Они быстро-быстро обсуждают что-то между собой, время от времени перебрасываясь фразами с мужчиной в кепке, сидящем в глубине вагона, мужчиной в джинсовой куртке, стоящим сбоку, и женщиной в пестром платье, сидящей напротив. Они все, в общем, согласны, что твоя остановка - это та, что после поворота, но вот пятая она при этом после той, где ты вошёл, или всё-таки шестая?

А пока они думают за тебя, происходит нечто, что заставляет тебя окончательно решить переехать жить в Болгарию. Причем желательно именно в данный вагон трамвая.

В трамвае душно. У тебя проблема, тебе везде душно, особенно в Восточной Европе, особенно в транспорте, особенно летом. Но ты уже точно знаешь, что в Восточной Европе в транспорте окон не открывают, поэтому свое "душно" держишь при себе. В обморок не падаешь, веером не обмахиваешься, воздух ртом не хватаешь, ведешь себя прилично. И вдруг мужчина в джинсовой куртке, тот самый, который уступил тебе место, глядит на тебя с высоты небанального роста, и идёт открывать окно. В трамвае. В Восточной Европе. При том, что никто никогда в жизни не видел, чтобы в трамвае в Восточной Европе открывалось окно.

Посмотри повнимательней на мужчину в джинсовой куртке. Ты этого пока что не поняла, но он и есть твой ангел-хранитель. Во всяком случае, один из них.

* * *

Когда очередной местный житель провожает тебя куда-нибудь, куда ему "как раз по дороге" (и пойди пойми, почему он изначально при этом шел в противоположную сторону), он неизменно улыбается тебе, а ты улыбаешься ему. Вы начинаете разговор и выясняется, что страна, из которой ты приехал, называется "Израиль". Йееессс!!!

Большего удовольствия, нежели сообщить, что ты из Израиля, жителям Болгарии доставить невозможно. При слове "Израиль" они начинают сиять и мечтательно, чуть нараспев, произносят слово "еврей". У каждого из них есть какой-нибудь друг, который уехал в Израиль много лет назад, и до сих пор пишет оттуда письма. Этим другом они гордятся больше всего на свете. Продавец книжного магазина, в котором я покупала русско-болгарский словарь (а болгарско-русского, к сожалению, не нашлось), узнав, откуда мы, без лишних объяснений бегло перечислил всех евреев - чемпионов мира
по шахматам. Вы играете в шахматы? - спросила я. Нет, я - не играю, ответил он.

Говорящих по-русски они при этом тоже любят. Как и говорящих по-английски, по-испански, по-французски...

Большой любви к бывшему Советскому Союзу я при этом не заметила. Большой нелюбви - тоже. Всё в том же книжном магазине мы разговорились о том, что среднее поколение болгар, как правило, знает русский. А вот молодые уже нет, они рады общаться с туристами, но отвечают исключительно по-болгарски. Я сказала - по-моему, это хорошо.

И пожилой хозяин книжного магазина, похожий на интеллигентного шарпея, покивал головой и с неожиданной убежденностью заключил:

- Хватит.

Общались мы с ним при этом около часу. Не только о евреях - чемпионах мира по шахматам. Обо всём. Он жаловался нам на их политику, мы ему - на нашу. Вопроса, почему в Болгарии все люди настолько повально доброжелательны, я ему не задала. Это всё равно, что спрашивать девушку "почему ты такая красивая". Ну, красивая она такая. Ну что ж теперь.

* * *

Мы шли по Старому Пловдиву, а нам навстречу шли люди. Ничего удивительного в этом не было. Но среди этих людей внезапно появилась фигура, при взгляде на которую мой внутренний голос немедленно ткнул пальцем и властно заявил "хочу".

Мой внутренний голос, к слову - тиран и деспот. Как только он, указывая на какой-нибудь человеческий объект, говорит "хочу", поделать с этим уже ничего нельзя. Под этим "хочу", слава Богу, не подразумевается, что с любым понравившемся моему внутреннему голосу объектом мне придётся вступать в интимные отношения, но прямой контакт того или иного уровня интенсивности у нас обязательно будет. К счастью, большинство объектов, которые нравятся моему внутреннему голосу, нравятся также и мне, а то нам было бы сложно договориться. Даже и так у меня не всегда есть силы и время осуществлять с места в карьер возникающие желания моего внутреннего голоса - но он обладает абсолютно потусторонним умением заставить меня это делать. Всё просто случайно устраивается так, что тот, про кого было сказано "хочу", оказывается рядом. И мы общаемся, и всё случается - и неважно, из чего состоит это "всё". Потом мы можем замечательно расстаться навсегда (мой внутренний голос довольно несложно удовлетворить, он любопытен, но не ненасытен, поэтому ему часто хватает активного разговора на уровне понять, что перед ним за птица, и он успокаивается), а можем и не расстаться, потом мы можем начать дружить и вообще что угодно. Мы с внутренним голосом время от времени спорим, кто из нас кому за всё это должен говорить спасибо. Мне-то ясно, что тиранам "спасибо" за тиранию не говорят, но мне отвечают, что тирания - вещь относительная, и вообще это кто еще тут тиран, и пусть я веду себя тихо, потому что иначе он захочет такого, такого... Я его знаю - он захочет. Но тихо себя всё равно не веду.

В Пловдиве я со своим внутренним голосом и с его "хочу" была вполне согласна. Фигура, в которую он ткнул пальцем, явно выделялась на общем фоне. Внутренний голос сказал что сказал, я очнулась от своих глубоких мыслей, пригляделась и поинтересовалась у Димы:

- Этот - там - человек или манекен?

Человек или манекен выглядел убедительно до боли. Передо мной стояла огромного роста худая мужская фигура, увенчанная гривой седых кудрей. Седые кудри пышно вились по плечам и, кажется, излучали легкое сияние над головой того, кто их носил. Длинная тонкая рука держала какую-то палку, и почему-то ею высоко замахивалась. Одето всё это было в ярко-желтую футболку с надписью "Я люблю Болгарию" и нарисованным ярко-красным сердцем. В первый момент мне показалось, что передо мной - болгарский вариант Статуи Свободы. Впоследствие я поняла, что, по сути, так оно и было.

Я так и не поняла, почему эта сочная фигура застыла на какое-то время посреди улицы, замахнувшись вверх какой-то палкой, бывшей у неё в руке. Потому что через минуту манекен опустил руку (человек, поняла я) и пошел нам навстречу. Мы разминулись, я ухватила взглядом, сколько сумела - печальные темные глаза, роскошный горбатый нос и по-королевски величественный вид (ух ты, восторженно взвыл внутренний голос) - и, вроде бы, всё кончилось. Просто шли мы в одну сторону, а высокий человек с седыми волосами - в другую. Не за руку же его хватать. Но это ведь мой внутренний голос, тиран и деспот. Который никогда в жизни не откажется от того, чего пожелал.

Через пять минут кружения по Старому Пловдиву мы вышли на улицу, где продавали сувениры. Немного. На улице, среди прочих, стоял стол. На столе лежала всякая пёстрая мелочь. За столом сидели два человека. У одного была седая бородка и широкая улыбка. Второй носил футболку с надписью "Я люблю Болгарию" и смотрел на меня печальными темными глазами. Над его головой широким ореолом расходились седые кудри. Я до сих пор подозреваю, что несколько других прилавков с сувенирами возникли на той улице исключительно в качестве декорации, и исчезли немедленно после того, как мы ушли.

Первая встреча, впрочем, была мимолётна. Мы задали какой-то глупый вопрос, познакомились, поговорили пару минут, убедились, что наш собеседник прекрасно говорит по-русски (а также по-английски), поулыбались друг другу, после чего пришлось отходить. Опять-таки - не за руку же его. Основное правило при походах по наводке внутреннего голоса - ничего не делать специально. Всё, что нужно, случится само собой.

Четыре часа интенсивного гулянья по Старому Пловдиву - мероприятие зажигательное, но утомительное. Через четыре часа мы поняли, что, во-первых, нагулялись, а во-вторых, проголодались. Можно пойти поесть в первое попавшееся заведение - благо, этого добра вокруг хватает. Но первое попавшееся заведение - это неинтересно, еды стиля "туристическая невкусная" везде навалом. Душа же просит праздника, а с нею просит живот, само собой. Живот, кстати, по-болгарски означает "жизнь". Жизнь просила радостей себя. Мы решили ей помочь.

- А давай, - сказала я
- А давай, - сказал хором со мной Дима
- Спросим у кого-нибудь местного...
- ... где здесь можно поесть настоящей болгарской еды.
- Точно.
- Точно.
- Например, у того потрясающего... (ага, ага, потрясающего)
- ... мужика, который продаёт сувениры!

Сводный хор удался. Мы развернулись и пошли искать "того мужика". Тот мужик нашелся быстро. Он где сидел, там и сидел.

- Извините, пожалуйста, - начал Дима, - вы не подскажете нам, где здесь можно найти ресторан с настоящей болгарской едой?

Мужик отреагировал странно. Он распахнул свои прекрасные глаза и в напряженной задумчивости в упор уставился на Димину грудь. При этом, кажется, не дышал. Я удивилась. Даже столь пристальное внимание к моей груди могло показаться не вполне уместным - а уж на Димину-то чего в упор смотреть?

- Как-к-кая прелесть, - со вкусом сказал мужик, и я, после секундного замешательства, сообразила, что Димина грудь тут ни при чем. Просто на его груди висел - ну естественно - фотоаппарат. Причем, как всегда у Дима в поездках, фотоаппарат необычный. В прошлом году в Венгрии это была панорамная стереокамера, на которую на улицах Будапешта не сворачивал шею разве что ленивый (они еще спорили вслух, бинокль это или киноаппарат), а на этот раз в Болгарию поехал двухобъективный Ролляйфлекс 1945 года выпуска. Дима получил его у друга на предмет починить, починил и вывез в Болгарию на полевые испытания. На мой непрофессиональный взгляд больше всего сей раритет напоминает компактный гроб с карманным перископом, но я тут в меньшинстве. Все Димины знакомые, которые хоть что-нибудь в этом понимают, при виде Ролляйфлекса восхищенно щелкают пальцами и цыкают зубом. Наш новый знакомый тоже зацыкал.

- Это где-то после войны выпускали, да? - спросил он у Димы, и добавил еще пару вопросов, которые я и тогда не поняла, поэтому сейчас не в состоянии корректно воспроизвести.

Ближайшие десять минут занял оживленный разговор о фотографии (хотите с кем-нибудь знакомиться за границей - всегда возите с собой фотографа), после чего наш новый знакомый оторвал наконец свой нежный взор от Диминой груди и произнёс:

- Ну хорошо, а теперь перейдём к остальным нашим делам. Вы хотели узнать, где тут можно поесть болгарской еды?

Мы хотели. И мы узнали. Но мы узнали не только это.

Я не очень понимаю - головой - как происходят такие вещи. Эмоционально вполне понимаю, головой - нет. Поэтому объяснить механизм не могу. Но последующие полтора часа мы провели в неотрывном разговоре обо всём с тем человеком, который совершенно случайно встретился нам на улице. Ну да, случайно, хмыкнул мой донельзя довольный внутренний голос.

Человек оказался и правда потрясающим. Я уже упомянула королевскую осанку, седые кудри и печальные глаза. Я еще не упоминала низкий, глубокий голос, с каким-то очень аккуратными интонациями. Тоже королевскими, судя по всему. И ироничную манеру говорить, замешанную на какой-то совершенно аристократической печали. По-русски он говорил с мягким акцентом, чуть напоминающим французский. По-английски, кажется, говорил вообще без акцента. По-болгарски, разумеется, тоже. Не меняя выражения лица, рассказывал нам о своём городе, травил какие-то городские байки, параллельно торговал, иронично горел глазами и улыбался печально. Я стояла и давила каблуком острейшее желание начать прямо там за ним записывать. Желательно на магнитофон. Нет. На видеомагнитофон.

Через некоторое время выяснилось, что мы (помните?) - из Израиля. Красивая страна, одобрительно отозвался наш собеседник (я насторожилась). И язык красивый, продолжил он.

- Ты эээ с ним знаком? - удивилась я.
- Ani ktzat medaber ivrit ("я немного говорю на иврите"), - ответил мне этот первый попавшийся житель Пловдива с мягким французским акцентом, - aval hithal'ti lil'mod ota lo mizman, lahen ani adain lo medaber maspik tov ("но я начал учить его недавно, поэтому еще недостаточно хорошо говорю").

Туше. Выносите мебель. Я подумала, какой вопрос можно задать такому человеку, и поняла, что только один.

- Кто Вы? - спросила я.

Если такой, как мне показалось - поймет. Понял.

- Я? - говорит, - ну как тебе сказать...

Вынул пачку фотографий.

- Вот, - сказал, - смотри. Вот здесь.

Смотрю. На фотографиях - приятная молодая женщина и наш собеседник. Вот они на какой-то выставке, вот они у памятника, вот женщина одна.

- Это, - объясняет нам низкий голос, - наша принцесса Маргарита. Дочь нашего царя Семеона. Вы знаете нашего царя Семеона?

История болгарского царя Семеона сама по себе великолепна. Дело в том, что болгарский царь Семеон - это их нынешний премьер-министр. Так получилось. Ну, царь у людей премьер-министр, а где это написано, что на пост премьер-министра нельзя избрать царя? Вот они и избрали. Нет, монархии у них сейчас нет. А царь - есть. Ну то есть как царь. Он сын предыдущего царя, Бориса, умершего во время войны. Потом там у них был коммунизм, там вообще многое было, а где его не было, сын царя Бориса Семеон уезжал за границу, а несколько лет назад вернулся и стал премьер-министром, потому что монархии ведь, напоминаю, нет. Да и была бы, много от неё в наше время толку, от монархии. А тут - премьер-министр. Фигура. И вся Болгария называет эту фигуру "царь Семеон". Остроумное, по-моему, решение. И народ доволен, я уж не знаю, как там царь, но и он, вроде бы, ничего.

А у царя Семеона, продолжает наш обстоятельный рассказчик, есть дочь, принцесса Маргарита. Это она, Маргарита, на фотографиях.

В этом месте нужно подать верную реплику. Я подаю:

- А каким образом принцесса - и на фотографиях с Вами? Как это вышло?

Рассказчик доволен. Мы нравимся ему в качестве публики: мы задаём верные вопросы. Он туманно улыбается и качает головой.

- Ну, как... Женщина...

При слове "женщина" второй продавец сувениров, всё это время доброжелательно молчавший, начинает улыбаться. По его виду можно подумать, что именно эту женщину он лично создавал и изрядно в этом преуспел. Его русского не хватает для длинных рассказов, но хватает для пары фраз.

- Она, эта женщина, - говорит он, чуть перевирая слова, - очень хотели её замуж за него (кивок на седовласого красавца). А он не хотели её замуж за него. Поэтому он её замуж за него не взяли.

Сказанное удовлетворяет говорящего, но не до конца, поэтому он делает небольшую паузу и с явным удовольствием повторяет:

- Не-взя-ли.

Мне на секунду становится жаль принцессу Маргариту. Но зевать нельзя - время очередной моей реплики.

- Почему же Вы не взяли её замуж? Красивая женщина, принцесса...

Красивая, соглашается наш герой, красивая, безусловно. Но - принцесса. Я знаете, что подумал? Я, конечно, могу на ней жениться. Но кто я тогда для всего мира в жизни буду? Царский зять!...

Я до сих пор считаю, что не застонать вслух от удовольствия в этом месте было одним из самых мужественных поступков моей жизни. Застонать не потому, что история замечательная (хотя история замечательная), а потому, что своё имя, именно своё, настолько своё, насколько вообще бывает своим имя для человека, наш собеседник не просто поднёс мне на блюдечке, а еще это блюдечко успел красками разрисовать. Ну конечно же. Царский зять. Вот оно. Статная худая фигура, вьющиеся седые волосы, печальная повадка, низкий голос, бесконечные истории, королевские манеры и уличный столик с сувенирами. Царский зять. Семеон может гордиться своей семьёй. Желтая футболка с надписью "Я люблю Болгарию" и красным сердцем приобрела величие мантии. Почему-то представилось, что принцесса Маргарита, бедная, отвергнутая принцесса Маргарита, ходит в такой же желтой футболке, только надпись на ней - "Я люблю..." - и фотография нашего героя. И такое же красное сердце, бьющееся в унисон с тем, кто любит Болгарию, но не хочет становиться царским зятем.

Честно говоря, я его понимаю. Такие люди - властелины мира. Зачем им Маргарита? Только границы сужать.

После рассказа про Маргариту был рассказ про друга отца, еврея, уехавшего в Израиль в пятидесятых годах и ставшего одним из военных героев Израиля. Хаим Жак Родерик, генерал израильского флота. Я ни на секунду не сомневаюсь, что как персонаж он столь же достоверен, сколь и принцесса. Я вообще склонна верить всему, что мне рассказывают - не потому, что никто не в состоянии мне соврать, а потому, что, когда во что-то веришь, оно, на самом деле, становится таким практически на глазах. Очень полезная практика, между прочим.

"Хаим приехал к моему отцу через пятьдесят лет после того, как они расстались. Сели под деревом в саду. И я слышу - разговаривают. Но как разговаривают! Как будто расстались вчера. Они пятьдесят лет не виделись, но разговаривали так, будто все эти пятьдесят лет провели под одной крышей. Вот это называется - дружба. Детская дружба - самая прочная вещь на свете, всё-таки. Это я тогда понял, когда к моему отцу приезжал из Израиля его лучший друг, которого он не видел пятьдесят лет."

"Израиль - хорошая страна, красивая, Хаим рассказывал, он и фотографии, конечно, привозил. Я хочу когда-нибудь съездить в Израиль, я там не был до сих пор."

И приедет, подумала я. Приедет, и будет ходить со своим королевским видом по улицам Иерусалима, и идеально впишется в наш каменный горный ландшафт, и познакомится там обязательно с кем-нибудь - мы же горазды знакомиться на улицах все - и найдет себе пару, принцессу, коллегу, Мессию, и сольётся с нашим странным прозрачным фоном, и навсегда останется в нём, сжившись по-родственному с улицами короля Саула, короля Самуила и королевы Элени.

И одновременно будет сидеть себе в Пловдиве, не отлучаясь ни на минуту, и продавать сувениры. Царские семьи умеют разное, непростое. И что такое для царского зятя одновременно пожить и там, и тут? Ерунда. Царские семьи живут вообще везде. И умеют быть там, где не были никогда. И при этом не отлучаться оттуда, где нужны. На то они, знаете ли, и царские семьи. Не просто же так.

Разговор наш с царским зятем вился себе и вился, прихотливо прошел через политику (осторожно, впрочем, её обогнув) и историю, археологию и литературу, после чего дошел, наконец (забыли уже?) до кулинарии.

- Есть у нас тут один ресторан, - задумчиво сказал нам царский зять, - я вас туда отправлю. Настоящий болгарский ресторан, с хорошей едой и не безумно дорогой. Его хозяева - мои друзья. И название для ресторана им я придумал. Только там в такое время нужно заказывать места, воскресенье, занято всё. Вы когда туда пойдёте?

Да вот примерно сейчас и пойдём.

- Хорошо, тогда погодите минуту.

Он деловито встал, откопал из-под своих вещей телефонную карточку, отошел на растояние пятидесяти метров к телефону-автомату и позвонил. Вернулся.

- Ну вот, всё хорошо. Я заказал вам места. Идите. Найдёте Эмиля. Скажете - от меня.

Адрес ресторана он записал на бумажке. Мы решили идти пешком: время было. Прощались. А что тут сделать? Не за руку же его хватать.

- Мне было невероятно приятно с вами поговорить.
- И нам.

Есть вещи, имеющие конец и начало. И продолжать их не надо, тем более, это и невозможно. Мой внутренний голос спал, наевшись впечатлений до такой степени, что даже перестал на каждую фразу орать "ага!". Мы попрощались с царским зятем и с его напарником по работе, помахали рукой, отошли, опять помахали... "Ну скажи же что-нибудь", пнула я свой внутренний голос. Молчит. Получил что хотел, и молчит. Ему-то что, ему никогда не грустно расставаться ни с кем, он заточен на добычу, а не на эмоциональный момент. Ну и ладно. По большому счету, он ведь прав: мы получили от царского зятя то, что хотели, а он получил то, что хотел, от нас. И причем тут грусть.

- Ты знаешь, - сказала я Диме, - мне ужасно хочется, чтобы ресторан действительно был хорошим. Не из-за ресторана и не из-за нас, а из-за...
- Да. - согласился Дима, - я тоже об этом подумал.

А ресторан действительно был хорошим. Очень красивым, любовно отделанным снаружи и изнутри, явно болгарским, а не стиля "соединённый туристический". Хозяева ресторана, узнав, кто мы и от кого пришли, окружили нас такой заботой, что я задумалась, не принимают ли тут и нас за членов царской семьи. Лучший в ресторане столик был занят табличкой с именем нашего друга, и ждал непосредственно нашего прихода. Мы были усажены, обогреты, немедленно накормлены какой-то совершенно незнакомой закуской, которую не успели даже заказать (нас сначала накормили, а потом принесли меню), вокруг нас ходил тот самый Эмиль и каждые две минуты что-нибудь предлагал, нам улыбались (впрочем, улыбались там всем), нам приносили очень вкусные блюда - в общем, всё, сказанное о ресторане, оказалось чистой и абсолютной правдой.

Мы долго сидели там. Слушали болгарскую музыку, жевали что-то пряное в специях, болтали, просто сидели. За окном в темноте шныряли такси, говорящие без пари, горящие синими глазами. Сначала в ресторане было, как нам и предсказывали, многолюдно, потом опустело. Наконец, и мы поднялись.

И уже на выходе - или мне показалось? - зацепила я глазом пару, сидящую за столиком возле окна. Немолодой мужчина и женщина в желтом, глядящая в сторону двери.

- Маргарита, - говорил мужчина устало и чуть печально, - я же предупреждал тебя, Маргарита. Не жди его. Не придёт.
спокойный

ответная виса

Временами каждому ежу
Делается тошно без прикрас.
Не печалься. Я тебе сложу
Сказку совершенно не про нас.

Эта сказка старая внутри,
И всегда снаружи молода.
Действующих лиц в ней только три,
Ровно три: король, колдун, вода.

И у всех - таинственная роль,
И за всех навалом разных дум.
Жил да был в одной стране король,
А у короля был друг колдун.

Души любят маски надевать,
И грозить призванию перстом:
Наш король учился колдовать,
А колдун мечтал занять престол.

И однажды так король решил:
Ты, колдун, конечно, не любой.
Но хочу устроить для души
Я соревнование с тобой.

И колдун кричит: вот это да!
Я соревноваться с другом рад.
Мы с тобой давай сейчас тогда
Приготовим друг для друга яд.

Этот яд подействует не враз,
(Ведь получен он не по злобе):
Целый час останется у нас,
чтоб найти спасение себе.

Кто противоядие найдет -
Этим же и выиграет спор.
Если же оно не подойдёт -
Честный труп закончит разговор.

Кто не умер, выпив свежий яд -
Молодец, красавец и герой.
А покойник - сам себе судья.
"И да будет так" - сказал король.

Он отвар сварил для колдуна -
Яд, текущий медом по усам -
И колдун испил его до дна,
И заметил время по часам.

Корчась, он прочесывал ряды
Мудрых книг, и (я его хвалю) -
Сочинил лекарство от беды,
Съел его и вышел к королю.

Я живой, смеётся, я герой!
А теперь твоя настала часть!
Моего отвара, мой король,
Я глотнуть прошу тебя сейчас!

И король глотает в тот же миг
Жидкий яд, бесцветный и простой,
И идёт к томам ученых книг,
Чтоб готовить лечащий настой.

Ждёт симптомов, чтоб открыть секрет -
Чем его пытались отравить.
А симптомов нет, и нет, и нет...
Очень яд попался ядовит.

Как лечить невидимую боль?
Невозможно выжить, не лечась...
И король, здоровый, как король,
Честно умер ровно через час.

А колдун, пожав свои плоды,
В небо восхищенное плюёт:
Королю он дал простой воды -
Ведь вода симптомов не даёт.

Это честно, как ни посмотреть,
И король не справился с игрой:
Он считал, что должен умереть -
Вот и умер, гордый, как король.

Сказка ложь, но вложены труды
В эту ложь старательной рукой.
Нет противоядья от воды.
И морали нету никакой.

Но не дали мне договорить:
Мудрецы сломали пастораль,
И давай кричать: не может быть!
Быть везде обязана мораль!

Мудреца я слышу одного,
Теребит он кончик бороды:
Есть противоядье от всего -
Нету от любви и от воды.

А второй воскликнул: ерунды
Не могу я слушать, не скорбя!
Нет противоядья от воды,
От беды, нужды и от себя.

Третий же смеётся: от балды
Говорить сие, не по уму!
Нет противоядья от воды,
Ведь оно не нужно никому.

Что вода - не яд, в том нету лжи,
Ей не свалишь даже дурака.
И король опять, конечно, жив,
Да и поумнел наверняка.

Где-то там, за каменной стеной,
Побывав в геенне и во зле,
Он живёт, весёлый и хмельной,
И как прежде, правит на земле.

И колдун с улыбкой сатаны
Спорит с ним на том краю земли -
Ведь упрямы очень колдуны,
И бессмертны. Как и короли.
спокойный

(no subject)

Ну, вот. Дописано последнее сказанье, и летопись туда же, гм, моя. На данный момент я закончила разбираться с любимой темой. Спасибо всем тем, кто сумел побыть со мной в этой работе, я вас очень ощущала рядом.

Что теперь будет со всем нашим балаганом, жизнь покажет - а она, как известно, длинная. Пока что пройден некий этап, и это, по моему ощущению, хорошо.
Всё. Скачем дальше.
  • Current Mood
    hopeful hopeful
спокойный

Подарили кассету детских песенок

Детке еще рановато, зато песенки с большим трудовым энтузиазмом прослушали счастливые родители. И испытали пару незабываемых минут.
Выяснилось, например, что очаровательная и всем известная песня про пропавшую собаку (та, где "висит на заборе - колышется ветром") - это самый остроумный музыкальный плагиат из мне известных. Ибо мелодия с некоторыми модуляциями содрана с "Раздайте патроны, поручик Голицын". И ритм совпадает. Мы полдня развлекались: "А где-то уж кони / проносятся к яру / чего загрустили / мой верный корнет? / пропала собака / пропала собака / пропала собака / по кличке Дружок..."

Услышав начало другой песенки, я напряглась. Знакомая мелодия, точно знакомая. Я ее где-то уже слышала, только не помню - где... Ну слышала же... Вот сейчас слова пойдут - вспомню...
Оказалось - "В траве сидел кузнечик".
  • Current Music
    всевозможные "ляля"