Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

хорош

Так получилось в Тель-Авиве

Ну вот, а теперь «Так получилось» в Тель-Авиве. Точнее — в Яффо.
В мастерской художника. Точнее — скульптора.
Формат немного другой, менее официальный, более камерный. Приходить попросили, по возможности, со своими стульями, спальниками и палатками.
Ладно, про спальники и палатки наврала. Про стулья правда.

Пятнадцатого марта, в 18:30, по адресу Ха-Тхия 14, studio 121 Яффо

Фейсбук event вот здесь.
Записываться там в комментариях или здесь в комментариях. При записи уточните, пожалуйста, сколько вас человек.

Пароль - бутерброд с сыром.


VR-33
спокойный

Что в этнос вносит эпос

спокойный

Хореография

Вспомнила в разговоре, записываю сюда. Мы с Димой на днях сильно задержались в городе по дороге домой (машина сломалась). Муся же в этот момент была как раз недалеко дома, на уроке хореографии. Учительница там тоже из нашего поселения, Муся дружит с ее девятилетней дочерью Ханой, которая тоже занимается хореографией. Я позвонила и попросила учительницу (урок Мусиной группы был у нее последним за день) взять нашу кралю, вместе со своей, к себе домой до нашего прихода. Не вопрос, говорят, конечно, возьмем.

Добрались мы с Димой, приходим забирать ребенка. Там идиллия - Муся с Ханой играют, на столе пироги, Ханина мама чай пьет под симфонический концерт по телевизору. Нас зовет к столу. А на холодильнике, прямо напротив входа, висит рисунок: какой-то кудрявый цветок и надпись: "ХАНА! КРОМЕ УЛЫПКИ НИЧГО НЕ ПМОЖЕТ".
Ну, я по жизни любитель точных формулировок. Заинтересовалась - это у вас тут что?

А это, говорят мне, твоей дочери работа. Год назад наша Хана поссорилась с еще одной их общей подружкой, Михалью. И Муся захотела ей как-то помочь. Чем-нибудь поддержать, что ли. И написала это письмо - где сформулировала то, что считала важным. Хана после этого (то ли при помощи совета, то ли сама по себе) с Михалью немедленно помирилась, а Ханина мама повесила рисунок с цветком и фразой про "улыпку" на холодильник. Ни за что, говорит, не сниму.

Рисунок так и остался на холодильнике, а фразу в голове я утащила с собой. И теперь иногда повторяю себе, когда печально. Но меня зовут не Хана, поэтому я ставлю ударение на последний слог. И передергиваю затвор своей грусти.
Хана. Кроме улыпки, ничго не пможет.
спокойный

Ехал Ваня

У нас сегодня день под названием Маме Надоело. Маме надоело рисовать принцесс. У мамы от принцесс рябит в глазах.

Муся любит принцесс, Котяня любит принцесс, и моё искусство изображения юбочек и рюшечек выросло необычайно. В компьютере появились файлы "принцесса_один", "принцесса_пять", "принцесса_гор" (это в горошек, если кто не понял, юбка у неё такая), "принцесса_др" (другая, а вы что подумали?) и, пределом социалистического реализма, "принцесса_гот" (не божественная, а готовит - при плите). Поэтому сегодня я сломалась.

Система у нас такая - я рисую, потом распечатываю, а девушки раскрашивают. Трюк тут в том, чтобы пририсовать как можно больше мелких деталей - тогда клиенты раскрашивают долго. Принцессы мои изобилуют пуговичками, цепочками, локонами и творческими удачами. Творческие удачи выражаются в букетах пририсованных к принцессам цветов (Лепестки. Каждый - отдельным цветом. Ха.) и мелочей типа пряжек на ботинках. Раскрашивают моих невест как придется - то лица желтым замажут, то руки синим, то придут уточнять, бывают ли у красивых девочек малиновые хвосты (я, категорически: бывают! ибо один хвост - это пять минут покоя), но меня на данном этапе, если честно, судьба принцесс заботит мало. Раньше мы развлекались сюжетами поинтересней: и аквариумы рисовали с рыбьими свадьбами - рыба-жених, рыба-невеста, рыбки-гости, и басни иллюстрировали, и друг друга изображали. А теперь у народа который день принцессомания, и маме надоело.

Поэтому сегодня на требование нарисовать девушкам двух принцесс я сообщила, что сегодня рисую только козлов! Нет, у меня вполне нормальное настроение. Просто чесотка от розовых соплей. Хотите раскрашивать - будете раскрашивать козлов. Не хотите раскрашивать козлов - не будете раскрашивать.

Хотиииим, взвыли барышни. Тогда нате вам козл.. Но мы хотим принцесс, возопили барышни. Ладно. Хотите - получите. А я хочу с мыльными пузырями, застенчиво призналась Муся.

Главное в нашем нелегком деле - это умение удовлетворить многих разом, не обидев и себя. Рожденный мной шедевр отвечал абсолютно всем предъявленным требованиям. Он назывался "Принцесса в окружении мыльных пузырей едет на козле".

Дети умчались раскрашивать, безумно хихикая. Козел мой родился с длинной бородой и застенчивыми очами, а принцесса смотрелась слегка навеселе. Вокруг её царственной головы в изобилии парили мыльные пузыри. На козле она сидела с видом победительницы.

Я её понимаю.
  • Current Mood
    giggly giggly
спокойный

Не бери меня с собой, а бери меня любой

- Ты пойдешь так, или соберём волосы?
- Не хочу собирать.
- Не хочешь - не надо. Пошли?
- Нет, подожди. Я хочу косы!

Сказала "косы" - значит, косы. Волосы у нас растут как мох на опушке: стихийно-кудряво. Длина при этом уже ниже плеч, если раскрутить (точно мой волос, я тоже вечно измеряла длину собственных волос двумя переменными - до лопаток, "если раскрутить" и с трудом до начала шеи, если "прямо так"), но кто же это будет раскручивать. Значит, дан короткий кудрявый мох, который требуется заплести в косы. Делов.

- Так. Сначала я сделаю тебе два хвостика, а потом...
- Не хочу два хвостика! Хочу косы!
- Да погоди, будут тебе косы. Просто чтобы заплести твои волосы во что-нибудь, нужно сначала сделать два хвостика.
- Не хочу два хвостика!
- А как же я буду плести тебе косы?
- Прямо так!
- Но прямо так кос не получится!
- А я хочу!

(осторожней с желаниями, дитя моё - они сбываются)

- Ладно, хрен с тобой. Плетём прямо так две косы, какие выйдут, такие будут. Плетём отсюда и отсюда.
- Подожди! (останавливает мою руку)
- Ну?
- Я не хочу отсюда и отсюда. Я хочу - отсюда и отсюда!

(разница между "отсюда" и "отсюда" - два миллиметра)

- Хорошо. Договорились. Отсюда и отсюда. Так?
- Так.
- Всё. Я плету.
- Подожди. (останавливает мою руку)
- Да?
- Не надо прямо так две косы. Сделай сначала два хвостика.
- Но я уже начала плести!
- А я хочу два хвостика!
- Но ты же не хотела два хвостика?!?
- А теперь хочу!
- А если теперь я не хочу?
(у меня тоже плохой характер, а что?)
- А я хочу больше, чем ты не хочешь!
(убила. наповал. крыть нечем)

- Хорошо. Берём две резинки, делаем два хвостика. Потом возьмем еще две резинки, и заплетём две косички. Выбирай резинки.
- Вот эту, вот эту, вот эту, вот эти две и вот эти три.
- ???
- Вот эти ВСЕ я хочу, чтобы были у меня в косичках.
(резинок ровно втроё больше, чем волос)
- Но "эти все" на тебе не поместятся!
- Поместятся!
- Но с восемью резинками на голове по улице не ходят!
- Ходят!
- Не ходят!
- А я хочу!
(придушить. быстро и беззвучно. меня оправдают)
- Муся. Послушай меня. Я делаю тебе два хвостика, и потом плету две косы. Для этого нам нужно четыре резинки, понимаешь? Не восемь. Не пять. Не все, сколько есть в доме. А четыре. Поняла?
- Поняла.
- Выбирай резинки.
- Вот эту, вот эту, вот эту, вот эту и вот эти три.
(точно оправдают)
- Зайчик мой. Киска моя. Птенчик мой ненаглядный. Ты умеешь считать до четырёх?
- Умею. Вот: один, два, три, четыре! И еще раз: один, два, три, четыре!
(какая хорошая девочка)
- Вот ЧЕТЫРЕ резинки и выбирай. Поняла?
- Поняла.
(кивает с важным видом. могут и не оправдать)
- Вот эти хочу. Синюю, желтую, зелёную и голубую.
(мои цветовые предпочтения лежат в глубоком обмороке, но сил уже нет и аргументов тоже)
- Хорошо. Давай их сюда, будем хвостики закреплять.
- Подожди! (останавливает мою руку)
- Да?
- Я не хочу зелёную. Я хочу вот эту!
("вот эта" - ярко-розовая, с бубенчиками. в сочетании с синей, желтой и зеленой, плюс салатовая майка и джинсовые шорты...)
- Муся. Ярко-розовый цвет не носят с салатовой майкой. Извини. Никак. Пожалей репутацию своей бедной мамы, от неё и без тебя немного осталось.
- Почему не носят?
- Потому что ярко-розовый и салатовый не сочетаются.
- Нет, сочетаются!
- Нет, не сочетаются!
- А я хочу, чтобы сочетались!
- Радость моя, что я могу поделать? Даже если ты очень хочешь, чтобы салатовый и ярко-розовый сочетались, они не сочетаются всё равно.
- Ну и что же. А я хочу.

(спокойно. ей четыре года, а тебе не четыре. ей четыре года, а тебе не четыре. ей четыре года, а тебе... везёт же людям)

- Зайчик мой, по-моему, ты просто упрямишься. Давай уже закрепим волосы хоть как-нибудь, и пойдем.
- Давай. Только я хочу розовую резинку.
(я помню, да)
- Нельзя розовую. Сказано - нельзя. Не сочетаются. Выбирай любую другую.
- Хорошо! Вот эту!
("вот эта" - уже не просто "ярко-розовая", а ядовито розовая с переливами)
- Мусяша, разве ты не видишь, что эта резинка ТОЖЕ розовая?
- Ну и что? Я ведь ХОЧУ розовую!
- Я заметила. Но мы же договорились, что...

(я, конечно, могу вплести ей в волосы восемь розовых резинок и приделать ко всему этому плакат "это она сама так захотела", но как-то мне неспокойно пускать на улицу ребёнка с плакатом, еще копеечку подадут)

- Но я хочу розовую резинку! (хнычет) Я очень хочу розовую резинку! (хнычет сильней) Я очень-очень хочу розовую резинку! (плачет)

В дверном проёме возникает убегающий на работу папа. Он мог бы небрежно бросить "мне бы ваши проблемы", если бы сам накануне не пытался накормить чадо ужином. Во время этой поучительной процедуры папа в очередной раз убедился, что в последнее время стремление детки спорить и возражать не зависит от реальных ограничений и что её фразы "подожди" и "а я хочу" - это такой рояль в кустах, который просто выскакивает каждые пять минут, без связи с логикой. Поэтому папа только вздыхает и, уходя, нежно проводит рукой по голове. Моей.

- Так. Муся. Мы плетём тебе косы уже пятнадцать минут и не продвинулись никуда. Мы как-нибудь будем продвигаться на нашем пути, или загнёмся в пень перед этим зеркалом?
- (смеётся в голос) Загнёмся в пень!
- Договорились. Я со своей стороны уже начала. Вот твои два хвоста. Вот две резинки, которыми я хочу закрепить тебе косички. Я могу продолжать?
- (продолжает смеяться) Да!
- Отлично. Вот я беру зелёную резинку...
- Подожди! (останавливает мою руку)
- Да?
- Я не хочу зелёную резинку.
- Хорошо, не надо зелёную. У нас есть еще несколько... десятков... Какую ты хочешь?
- Розовую!
(и мальчики кровавые в глазах)
- Прекрасно. Розовую так розовую. Но так как розовая не подходит к салатовой майке, иди переодевай майку. Найди что-нибудь, к чему подойдет розовая резинка.
- Но я хочу только эту майку!
- Тогда давай возьмем другую резинку.
- Но я хочу только эту резинку!
- Но эта резинка не подойдёт к этой майке!
- Но я хочу!

(ей четыре года, а тебе не четыре... ей четыре года, а тебе не четыре... ей четыре года, а тебе... ну да. пусть так)

- Муся, послушай меня.
- Да?
- Муся, жила-была крыса. Серая. Нет, белая. Муся, ты когда-нибудь видела белую крысу?
- Нет.
- Ну вот, а на свете такие есть. И эта белая крыса, Муся, всю жизнь мечтала увидеть море. Вот ты видела море, да?
- Да, видела. Я купалась! И папа купался! И все купались.
- Правильно, а вот та белая крыса не видела моря никогда-никогда. И очень ей было грустно, как это - все видели море, а она нет.
(быстро-быстро начинаем плести косички).
- А как её звали?
- А вот это ты мне скажи сама. Как её звали, радость моя?
- Её звали... звали... Анфиса Барби де Моне!!!
(вот, любимый, а ты говорил - рано про импрессионистов, рано...)
- Прекрасно. И мечтала, значит, крыса Анфиса Барби де Моне уехать из дома и увидеть море. Но ей было очень страшно уезжать, поэтому она только тихо вздыхала "никогда я не видела моря" и грустила из-за этого иногда. И вот, однажды (одну косичку доплели, быстро закрепляем резинкой, любой из минимально подходящих) море пришло к ней в гости. Само.
- Само-о-о?
- Ага. Ведь Анфиса Барби де Моне очень хотела его увидеть. И море услышало, что вот есть на свете такая крыса, белая, никогда не видавшая моря, и решило её навестить.
- А как же её соседи? Им пришлось учиться плавать, да?
(ни слова о политике, дорогая)
- У крысы Анфисы Барби де Моне не было соседей. Она жила в пустыне. И к ней туда, никого по дороге не затопив, пришло море.
(вторую косичку доплели, и снова какой попало резинкой закрепить).
- И она обрадовалась?
- Да она ведь не знала, что это - море, она же его не видела никогда! Поэтому она вышла из норы, как обычно, потянулась, сказала "что-то сегодня здесь много воды", и вошла обратно.
- А море?
- А что море? Море осталось ждать снаружи. Оно ведь не может войти в нору.
- Не может, конечно! В норе будет мокро тогда.
- Ну да.
(довести до двери, по дороге вымыть лицо, небрежным жестом - главное, ничего не обсуждая! - надеть сандалии)
- А потом?
- А потом крыса Анфиса Барби де Моне научилась с морем дружить. Она научилась плавать, научилась качаться в волнах, пускать кораблики...
- Как мы в тазу!
- Да, как вы в тазу. Анфисе Барби де Моне было очень весело играть со своей водой. Поэтому она передумала куда-нибудь уезжать, и каждый день говорила себе "ну и что, что я никогда не видела моря - зато у меня так много прекрасной воды вокруг!". И была совершенно счастлива.
- (серьёзна) Ура.
- (серьёзно) Ура. Выходим?
- Выходим.
- Пошли.
- Подожди. (останавливает мою руку, открывающую дверь)
- Да?
- Я сейчас только очень быстренько положу на место вот эти два зелёных шарика...
- Клади.
- И вот эти три красных принесу из той комнаты...
- Нес-с-си.
- А вот этот большой футбольный мяч мы возьмем с собой.
- НЕЕЕЕТ!
- ДАААА!
- Но Муся, нам с собой никак не нужен Большой Футбольный Мяч! Мы едем в автобусе, мы идём пешком, мы обязательно его потеряем, нам будет невыносимо нудно его нести!
(и я даже знаю, кому из нас будет невыносимо нудно его нести)
- Но я хочу! Я очень хочу взять с собой этот мяч!
- Слушай, оставь на минутку мяч. Оставь, оставь, потом про него поговорим. Ты слышала сказку о Старом Мяче, который учил всех жить?
- Нет. Расскажи!
- Рассказываю. Жил-был очень старый и очень круглый мяч, который учил всех жить. (выпинать ребёночка из дома, выйти следом, запереть дверь). И вот, однажды, к этому мячу пришел в гости... в гости... в гости...
- Кто?
- (а бодай тебя тяжелая судьба) Пришел в гости Черный Квадрат!
- Черный Квадрат?
- Ну да. Ты когда-нибудь видела черный квадрат?
- Да, я их сама рисовала.
- Да, их многие рисовали... (о чем это я). Так вот, этот Черный Квадрат был очень вредный Черный Квадрат. И он
- Мама, смотри, смотри, самолёт полетел!
- Ага. Полетел. С самолётами это случается.
- Мама, а куда он полетел?
- Муся, идём! Ты можешь глядеть на самолёт, не останавливаясь по пути!
- Сейчас! Я только подниму вот этот камешек.
- Который?
- Вот этот. Нет, вот этот. Нет, сейчас - во-о-он тот.
- Муся, мы спешим!!!
- Подожди...

Я чуть-чуть подожду, чуть-чуть порычу, чуть-чуть помаюсь, опять порычу, а душить не буду. В конце концов, это только этап развития. Только этап. Он пройдёт. А если в твоём случае, детка моя, окажется, что всё-таки не этап, а настоящий плохой характер (вряд ли), то и в этом ничего страшного. Потому что плохой характер, на самом деле - крайне полезная в жизни вещь. Особенно в совместной жизни. Одна из лучших. Лучше неё, пожалуй, ничего и нет - разве что длинный, редкостно длинный, невыносимо длинный язык твоей бедной мамы.
спокойный

Извращений не бывает. Инцест

Понимаешь, я не был поклонником Авнера, или его близким другом, или чем-то подобным. Мы просто были неплохо знакомы - учились когда-то на одном факультете, я ведь тоже врач. Но когда Авнер стал велик и знаменит, когда все закрутились с его открытием - мне уже неудобно было упоминать, что мы не вполне чужие люди. Да, впрочем, мы и были уже чужие, хотя и общались изредка.

Я - обычный доктор, мне не присуждали Нобелевских премий, я не совершал выдающихся открытий и уже не совершу. Но мне и не надо, я тихий врач и не рвусь в головной эшелон. Вот Авнер - тот да, тот рвался. Ну и дорвался. Теперь вот умер. Но не в этом дело.

Авнер умер от сердечного приступа, быстро, без особых болей и как-то правильно, что ли. Вот был - и не стало. Наверное, так и надо умирать. Другой бы в его положении умер более шикарно - например, на входе в какой-нибудь университет, куда его в последние годы постоянно звали читать лекции, или во время награждения чем-нибудь очередным, Авнера вечно чем-нибудь награждали, или, в крайнем случае, в составе какой-нибудь делегации у трапа самолёта. Но Авнер умер тихо, дома, там, где жил всю жизнь, и у постели его никто не дежурил, он ведь и не болел совсем, так, сердце шумело, а у кого оно в наше время не шумит? А обнаружила его сестра. Авнера то есть. Мёртвого. Он всю жизнь с сестрой жил. То есть в детстве-то, конечно, с родителями, а потом - с сестрой, и только с ней. Сестру Авнера звали Ева. Я её не знал.

Вообще-то Авнер был неприятным человеком. Тяжеловесным, гнетущим и необщительным. Про него говорили - гений хирургии, светило, ангел божий, дар небес, а между тем Авнер не был никаким таким светилом и ангелом, он был просто мясником, мясником от Бога, что да, то да, он каждую жилочку разрезаемого мяса собственной шкурой ощущал, поэтому так хорошо оперировал. И потому ему это так нравилось, ему только это и нравилось - оперировать, тебе не кажется, что в этом есть что-то ненормальное, когда единственное, что человеку нравится - это резать других людей? Впрочем, у всех свои пристрастия. Я не сужу. Я ведь тоже мясник, хотя и не такой великий. Я, по сравнению с Авнером, мясник-любитель. Хобби у меня вообще золотые рыбки. И разрезаемое тело я насквозь ну никак не вижу. А Авнер видел. В этом и вся разница.

На похороны я, конечно, пошел, как не пойти, мы ведь все-таки в своё время почти дружили. Правда, на тех похоронах многие были, и большинство из них Авнера в глаза не видели, так уж водится, на похороны знаменитостей ходят толпы, но это уже не по моей части. Дело не в этом. Дело в том, что пока не обнародовали ту картину, портрет тот, который, как выяснилось, Карел Дилу успел с Авнера написать, мне было вообще на это всё плевать. Но когда я портрет увидел, вот тогда задумался.

Про портрет-то ты, конечно, слышал. Это ведь какая была сенсация, когда выяснилось, что великий Дилу, который был в Израиле проездом, который вроде тут не работал, а отдыхал, сам великий Карел Дилу, оказывается, не просто у моря бил баклуши, а успел съездить в Нетанию, где Авнер жил с сестрой, и написал тот портрет. Авнера портрет. То есть, получается, совсем предсмертный Авнера портрет. И вокруг этого портрета подняли дикий шум, еще бы, сам Карел Дилу, еще бы, сам Авнер, да он еще и умер - короче, если бы я не был уверен, что великому Дилу это не нужно, я бы решил, что он сам же Авнера и прикончил потихоньку - уж больно складно всё вышло, с портретом этим ровно в ноги мертвецу. То есть нет, не ровно, конечно, он там еще что-то доделывал, портрет же совсем свежий был, и вывесили его на всеобщее обозрение только на тридцать дней, но и это, согласись, неплохо.

На этот портрет я специально пошел смотреть, впрочем, на него весь Израиль тогда пошел смотреть, еще бы, ну и я пошел, почему бы и нет. И портрет меня потряс. Потому что на этом портрете был не Авнер - на нём было лицо реального хирургического Бога. Ангела, спасителя. То есть внешне это, конечно, был Авнер. Похож, очень похож. Но в лице живого Авнера и в помине не было той тонкости, той легкости, той мягкости и грусти, которую я вдруг увидел. Сила - да, сила в Авнере была. Звериная сила, мясницкая. Мужская. А вот мудрости какой-то запредельной, чуть ли не света над челом - не было в Авнере ничуть. Можно было, конечно, сказать, что это перед смертью всё в нём вдруг открылось, когда он уже подсознанием понимал, куда идёт - но в том-то и штука, что я Авнера незадолго до его смерти видел. Так получилось, мы случайно встретились. Буквально за пару дней. Уж точно позже, чем приезжал в Нетанию великий Дилу. И никаких перемен я в Авнере не заметил, такое же грубое, сильное лицо, такие же невнятные шуточки, никаких тебе тонкостей. Меня именно это в Авнере всегда коробило: отсутствие тонкости. Хирурги вообще часто такими бывают, но Авнер и тут рекордсменом был. А меня это задевало, видимо, я - плохой хирург.

Напрашивались разные выводы. Что добрый художник просто польстил израильской знаменитости. Что он нарисовал Авнера не так, как видели его все, а так, как видел его только он. И так далее. Но Дилу (это я быстренько разузнал) тем и славился, что писал исключительно реалистичные портреты. Он был одним из последних в наше время художников, пишущих настоящие портреты, похожие, без кубов-квадратов, без выкрутасов, просто с душой внутри - и всё. Впрочем, ты и без меня прекрасно знаешь, чем силён Карел Дилу.

Дилу рисовал исключительно знаменитостей, при этом так, что весь мир рыдал и плакал. Но ни у одной знаменитости Карел Дилу не нашел того, чего в ней не было. Об этом в своё время много писали, это ведь нетипичная манера. Ни одну знаменитость Дилу не приукрасил. Ни у одной не раскопал чего-то такого, чего не было бы видно пусть внимательным, но обычным сторонним глазом. Ни в один портрет не впаял какого-нибудь особого, своего, видения. В этом-то и был его талант, понимаешь - что всё то, что он вытаскивал на поверхность своих портретов, явно сидело и ждало своего часа внутри модели. Что любой человек мог, взглянув на портрет Папы Римского или Мадонны, хлопнуть себя по лбу и закричать: "Ну, конечно!". Ни одну знаменитость Карел Дилу не изменил. Кроме Авнера.

Не знаю, почему, но меня это заинтриговало. Может, потому, что я довольно часто в своей жизни так или иначе думал об Авнере. Слишком он был на виду, трудно было о нём не думать. Ну и то, что мы были когда-то приятелями, конечно. Трудно быть "когда-то приятелем" такого известного человека. Поневоле часто о нём думаешь.

Так вот. То, что Авнер был гением, я признавал. То, что он оперировал так, как не оперировал почти никто, я тоже признавал. То, что его открытие произвело переворот в хирургии, мне было понятно. Но его портрет был вопиющей несправедливостью. Авнер был гением, Авнер был великим хирургом, Авнер был кем угодно, но Авнер был мясником с плоскими шуточками, и не ему принадлежало то потрясающее, высокое, сильное, задумчивое, светящееся лицо на портрете. На портрете работы Карела Дилу, который, всем известно, никогда не льстит своим моделям.

Я не выдержал (ты можешь назвать меня дураком), я поехал это выяснять. Но поехал я не в Нетанию и не домой к Авнеру (что мне там было делать?), поехал я к нашему общему университетскому другу Йони Блаю. Йоник Блай - то есть профессор Йонатан Блай - был великой души человек. Сейчас он тоже уже умер. Йоник дружил со всеми ребятами из нашего выпуска, держал в курсе новостей друг друга, вечно приезжал на свадьбы и похороны, вечно всем был нужен и со всеми нежен. Гений коммуникабельности. Ну и хирург неплохой, но разговор не об этом.

Йоник мне очень обрадовался - он всем радовался. Он располнел, полысел, стал внешне вполне "профессор Йонатан Блай" - но при этом ржал, как конь, и был прост и весел. Поил меня жуткой наливкой, якобы собственного изготовления (врал, скорее всего), кормил пирогом, травил какие-то байки. Услышав, что я пришел говорить про Авнера, грустно качнул головой. А когда я заговорил про портрет, нахмурил брови.

- Ты правда не знаешь, в чем там дело? - спросил он удивленно, - я думал, все наши знают.

Я правда не знал.

- Я тебе скажу, - сообщил Йоник торжественно, как оракул. - Я тебе скажу, тем более, наши-то все знают, нашим сложно было бы не знать, это же видно всё.
- Что "видно всё", - тупо спросил я, - ничего не видно!
- Это тебе не видно, а нормальным людям видно. Поэтому никто и не спрашивает. Не кипи, я ничего плохого не говорю. Просто ты у нас всегда был чуть-чуть не от мира сего, и ты сильно Авнеру завидовал, это же тоже видно. Завидовал и оттого ни во что не вдавался. Погоди. Я не говорю, что мы ему не завидовали, мы все ему немного завидовали, сказать тебе честно - тут Йоник перешёл на шепот - больше всего я ему сейчас завидую. Потому что он уже там, а нам еще париться. Давай я тебе расскажу, только налей себе еще и закрой рот.

Рот я закрыл, а наливать не стал.

- Авнер, как ты знаешь - начал Йоник, покачиваясь на стуле, - никогда не был женат. Он жил с Евой, своей сестрой-близнецом.
- Близнецом? - удивился я, - я и не знал, что он и Ева - близнецы.
- Близнецы, да, - кивнул Йоник, - хотя это и не бросалось в глаза. Они были, конечно, похожи, и сильно похожи, если приглядеться, но ты представь себе - Авнер, грубый, желчный, резкий - и Ева.
- А что - Ева? Еву я не знал, да и не слышал ничего о ней.
- Не слышал ничего о Еве? - Йоник изумился так, будто речь шла о нашей общей праматери. - Ну ты даешь. Ева... Ева всегда была - собственно, и есть - да ну, сложно объяснить. Это не словами передается и не сознанием вообще. Ева всегда была такой...

Ева всегда была такой, какой была. Невысокая, суховатая, изящная и вроде некрасивая, но какая-то такая некрасивая, что глаз не оторвать. Коротко стриженая. Внимательная. Тихая. Язвительная в меру, в меру хорошая хозяйка, хотя все это было неглавным. От Евы шла такая волна тепла и силы, что с ней хотелось просто сидеть рядом. Ева умела молчать и слушать, Ева умела вставить два слова так, что они оказывались самыми важными из всего сказанного за вечер, Ева умела спорить и размышлять, она была по-мужски умна и по-женски эмоциональна, она была насмешливой, но мягкой, она была незаметна и незаменима. Люди, один раз попавшие в дом к Авнерам, немедленно и навсегда пленялись Евой. Часто они сами не отдавали себе в этом отчета, и были уверены, что покорены знаменитым и гениальным хозяином - но почему-то комфортно им было только в присутствии его суховатой и немногословной сестры.

Когда великий художник Карел Дилу ехал к великому хирургу Авнеру, он не собирался писать никакой портрет. Просто как раз в тот год его отца удачно прооперировали по новой методике, созданной Авнером, и Дилу был полон благодарности. Он провел какое-то время на израильском морском курорте, а потом узнал адрес медицинского светила и махнул, незваный, в гости.

Приняли его хорошо. Авнеру, при всей нелюдимости, было лестно подобное внимание, он слышал про Дилу и про его портреты, и даже был, кажется, не прочь попозировать сам. Дилу, возможно, и допускал такой оборот, но реальность нарушила его планы: в доме у Авнера он встретил Еву. Ева была приязненна и доброжелательна, она старалась создать уют и честно общалась по вечерам. Карел Дилу гостил в доме полторы недели, и всё это время не отходил от Евы. Он, не боясь быть смешным, ходил за ней по пятам, помогал ей - или по крайней мере старался помогать - во всём, что она делала, и откровенно любовался происходящим. Ева не провоцировала его, но и не мешала. Она спокойно относилась ко всему, что происходило вокруг неё - то ли потому, что привыкла к подобному отношению, то ли потому, что просто по характеру была спокойной.

Через полторы недели Дилу, нагостившись, уехал. Накануне отъезда он, следуя совсем уже классическим канонам, сделал Еве предложение. Ева, согласно тем же канонам, отказала. Дилу уехал, а через три дня умер Авнер. Скоропостижно, от сердечного приступа. Это все знают. Но мало кто знает, что как только стало известно о смерти Авнера, Карел Дилу вернулся обратно в Нетанию. Он провёл больше часа под дверью запертого дома, умоляя Еву его впустить и объясняя на всех известных ему языках, зачем он приехал. Зачем он приехал на самом деле, так и осталось никому не понятным, но Ева открыла только тогда, когда он высказал ей в закрытую дверь революционную идею - написать посмертный портрет Авнера. И выдать его за предсмертный, чтобы таким образом еще раз увековечить имя великого хирурга, к тому же в лавровом венке от великого живописца. Который, как всем известно, не рисует мертвецов.

Ева, говорят, была совсем плоха после смерти брата. Никто его смерти не ожидал, он совсем не старый был и умер как-то вдруг. Ева открыла дверь только потому, что согласилась помочь в работе над портретом. Дилу вошёл, тут же пал на колени, тут же сделал очередное предложение, тут же был почти выставлен обратно за дверь, и остался только под честное слово больше к этой теме не возвращаться. Честное слово он, вроде как, сдержал - по крайней мере, уехал он только после того, как на тридцать дней смерти Авнера предъявил тот самый портрет. Портрет произвёл фурор, он пришелся удивительно в тему вокруг всей этой истории со смертью.

Потом Карел Дилу уехал к себе в Европу, а Ева осталась в Израиле. Жить в том же доме, в котором прожила всю жизнь. Говорят, к ней еще многие сватались - ну еще бы. Впрочем, она всем отказала. Так и живёт одна. Злые языки много о ней болтали, но к единому выводу не пришли.

Йоник перевёл дух и прищурился, задумчиво глядя куда-то в окно.
- А ведь я её видел, - сказал он неожиданно тихо, - видел, да. Я к ним в гости как-то заезжал, давно, Авнер меня позвал. И с ней познакомил, на люди-то она редко выходила. Ну что тебе сказать. Не дурак был Карел Дилу. Ой, не дурак.
- Погоди, - возмутился я, - причем тут Ева, причем тут Карел Дилу, с портретом-то что?
- Как что, - очнулся Йоник, - ты до сих пор не понял?
Я помотал головой. Видимо, Йоник прав - я ненормальный человек. Я не понял.
- Ну подумай сам, - Йоник почти смеялся, - каким образом мог Дилу нарисовать портрет мёртвого человека?
- Не знаю, - растерялся я, - по фотографиям, по памяти.
- Да по каким фотографиям, там же живое лицо, на портрете, живое, неужели ты не видишь? Он Еву рисовал, Еву! Уговорил её позировать и рисовал мужской портрет с женского оригинала. Они ведь с Авнером были близнецы. Черты сходные. А остальное...
Йоник вздохнул и снова уставился в окно. Потом на меня.
- Понимаешь, они оба четко видели, что как модель Авнер - полный ноль. У него было плоское лицо мясника, которое нет смысла демонстрировать публично, да еще и сразу после его смерти. А Ева прекрасно знала, что её-то лицо можно показать кому угодно, хоть в бороде, хоть без. И тогда они с Карелом решили нарисовать портрет Авнера с неё. Так, чтобы было похоже (ведь похоже, скажи - ты ведь Авнера хорошо помнишь, похоже, да?), так, чтобы это был, в общем, Авнер, но чтобы при этом картина не давала отойти и забыть. Как невозможно было отойти и забыть Еву. Она-то знала, что в ней было. Кажется, только она одна и знала, что же всё-таки в ней такое было. И теперь то же самое знаем мы. Спасибо Карелу Дилу.

- Да уж, спасибо Карелу Дилу, - пробормотал я, задумчивый и неудовлетворённый. Что за чушь? Мужской портрет, написанный с женщины? Странная сестра, которую толком мало кто видел, очередная романтическая история известного сердцееда Карела Дилу. В жизни разное бывает, конечно, но как-то оно всё странно.

- Слушай, Йоник, - наконец понял я основную причину своей неудовлетворённости, - но ты сказал, что все наши об этом знают!
- Ну, знают - равнодушно протянул Йоник: он уже устал от разговора.
- Но ведь это, наверное, плохо? Это ведь может стать известным еще кому-нибудь? Широкой ублике, журналистам?
- Ага, может, - зевнул Йоник, - ну и что?
- Но как же... - я не мог подобрать слова, но мне было ясно, что это не "ну и что".
- Да пойми ты, - наконец подобрался Йоник, - никого это сейчас не интересует. Авнер был и остался медицинским богом. Портрет его - гениальная картина, она висит сейчас в Лондоне и будет висеть еще много где. Так какая, на самом деле, разница, с кого его реально рисовали? И к тому же, - тут Йоник приблизился ко мне и подмигнул, - к тому же, сам посуди, из людей, не знавших Авнера и Еву - кто в это всё вообще поверит?

Он встал, потянулся, подошел к книжным полкам, достал какой-то журнал. Раскрыл и протянул мне. Вот, сказал он, ну вот же, смотри.

На странице красовался хорошо знакомый портрет. На меня глянул Авнер, полный спокойного величия и глубокого света. Я скептически покачал головой. Потом в очередной раз всмотрелся.

И увидел - или мне только так показалось? - как в глубине картины, в её непонятном нутре и мире, почти растворяясь в жестком мужском лице, едва заметно проступают нежные, гибкие, чуть насмешливые женские черты.
спокойный

Из любви к искусству

Я обычно стараюсь не записывать вещей совсем уж секундной давности - жду, пока остынут. Но тут просто не могу удержаться.

Растревожил меня agent_00f своим вариантом песни на моё вот это, разбередил. Взяла я гитару - плести алаверды. Глубокая ночь, тишина, никого (Дима еще не вернулся), сижу, терзаю струны. Пою.

Через пять минут раздаются торопливые шаги. Из соседней комнаты под аккомпанемент моей гитары появляется абсолютно косой со сна Мусь, в пижамке, с соской, в слипшихся от ночного пота кудряшках, глаз не видно, нос хлюпает (приболела она сегодня), по полу волочится одеяло.

Поспешно поднимает руки над головой и уже плавным движением разводит их в стороны. Объявляет, не открывая глаз:

- Мама! Я танцую!!!
  • Current Music
    сбиваясь с прыга на полз и бег
спокойный

А можно и так:

На голом небе торчали четыре дуба.

Поэт Синельников, маринист Белинский, критик Желтухин и прозаик Чернов, писавший под псевдонимом Инфернов. Все они были старыми друзьями, и собрались вместе, чтобы пойти выпить. Теперь стояли на углу, и думали, куда пойти.

Поэту Синельникову было неудобно. Он оказался по уши в долгах, и теперь ему предстояло попросить у друзей взаймы. Ни у мариниста Белинского, ни у критика Желтухина лишних денег отродясь не водилось, поэтому просить надо было у прозаика Чернова, писавшего под псевдонимом Инфернов. Но прозаик Инфернов слыл редкостной жадности человеком, поэтому попросить у него взаймы не представлялось возможным.

Маринист Белинский страдал. Вчера от него ушла жена, анималистка Любочка. То, что ушла, было само по себе неприятно, но пугало другое: вместе с Любочкой почему-то ушли все наличные деньги, бывшие в доме. Даже заначка из конфетной коробки ушла. Маринисту Белинскому было не на что пить, более того - маринисту Белинскому было не на что жить. Он планировал попросить у друзей взаймы, но тут была проблема: у критика Желтухина лишних денег не водилось, а прозаик Инфернов был сволочью. Маринист Белинский решил попросить взаймы у поэта Синельникова.

Критик Желтухин маялся. Вчера он зачем-то поддался минутному порыву и разрешил дочери Кате купить дубленку, более того - не спросил предварительно, сколько она стоит. Посему, сегодня в доме Желтухиных не было ни копейки, даже на хлеб. Критик Желтухин пришел на эту встречу с одной конкретной целью: попросить у друзей взаймы. Правда, у мариниста Белинского и у поэта Синельникова лишних денег отродясь не водилось, но оставался прозаик Инфернов. Критик Желтухин знал его недавно, но надеялся, что он не откажет.

Внезапно поэт Синельников пробормотал: "нет, это невыносимо!" и кинулся прочь. Друзья, привыкшие к его нервной натуре, не удивились.

Увидев такое дело, маринист Белинский взмахнул руками, словно собирался взлететь, сплюнул и убежал в другую сторону.

Критик Желтухин этого не заметил: как раз в этот момент он взял прозаика Чернова-Инфернова за пуговицу и проникновенно попросил: "Казя (полное имя прозаика было Казимир), дай взаймы!". "Пожалуйста, сколько тебе?" - с готовностью откликнулся прозаик Чернов. Желтухин, каменея, сказал, сколько. Вот, бери, протянул прозаик. Сможешь - вернешь. Не срочно.

Счастливый Желтухин схватил деньги и радостно убежал. Прозаик Казимир Инфернов остался один. Он удрученно покрутил головой и подумал: "Ну вот, опять выпить не с кем... И почему это я всегда остаюсь в одиночестве?" Инфернов вздохнул и вытер набежавшую слезу. Потом он пошел домой.

И на голом небе больше совсем ничего не торчало.