Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

me

Ого как получилось...

Самым замечательным на концерте в Хайфе оказалось то, что там абсолютно все получилось. Причем устроила это не организация, не компания с налаженным процессом, а просто два очень добросовестных и очень любящих человека, которые вручную сделали то, что требует как раз организации и компании с налаженным процессом. Без разбега, с нуля: а давайте устроим в Хайфе концерт? Да не вопрос!

Без сучка, без задоринки, без единой накладки. Ира kotirka, Женя sestra_milo, я потрясена. Это не просто «спасибо», это абсолютный респект и поклон. У нас получился отличный вечер. В первую очередь, благодаря вам обеим, а еще — благодаря всем тем, кто на него приехал, несмотря на плохую погоду, проливной дождь и на то, что это далекая Хайфа. Ладно, допустим, последний аргумент — это мы с Витом. Но все остальное — это вы. Спасибо вам.

Гром и молния за окном, пирожки с мясом, банановый хлеб (Эсти, ты талант!), спасенные от голода прозаик и музыкант, а потом — такой внимательный, обнимающий зал, два младенца в двух слингах на двух мужественных отцах (мамы, вы герои! папы, так вам и надо… в смысле, вы тоже герои!), немного слез, много смеха и одно синхронное дыхание на всех.

Четыре часа за рулем.
Нам дали с собой пакет пирожков и связку воздушных шариков.
Я приехала домой из Хайфы с чувством, что побывала дома.
спокойный

Semper Excelsior

У каждого в жизни свое назначение.
Вот Софья Марковна.
Ей шестьдесят четыре.
Рыбой, которую она пожарила
в сметане за эти годы,
можно было бы заселить небольшое озеро.
Детьми, которых Софья Марковна не родила,
можно было бы заполнить целый детсад,
или техникум, или подразделение,
танковое или пехотное.
Из книг, которые Софья Марковна не прочитала,
можно собрать Александрийскую библиотеку,
а в придачу Библиотеку Поэта
и на сдачу тайный архив Ватикана.

Шестьдесят четыре неиспеченных торта
ко дню рожденья,
шестьдесят четыре пары домашних тапочек,
смятых на левую ногу,
шестьдесят четыре вязаных кофточки,
заштопанных аккуратно,
шестьдесят четыре растаявших плитки
молочного шоколада.
Магазин по утрам, рассыпанные монетки,
недорогая булочка в воскресенье,
рыба на ужин, в сковороде сметана,
днем передача: «Сокровища Ватикана».

Все как обычно. Но по ночам
Софье Марковне снится: на берегу небольшого озера,
в котором весело плавают рыбы,
сидят нарядные дети, молодые мамы с колясками,
солдаты в штатском, смешные студенты в очках -
сидят и читают книги
из Александрийской библиотеки.
Софья Марковна подходит ближе, рада, смеется,
говорит им: «Дайте и мне, скорее!»,
ей протягивают книги,
и тут она вспоминает
что давно разучилась читать.

Софья Марковна просыпается с колотящимся сердцем,
пьет валидол, надевает кофточку,
распахивает окно, опасно свешивается вниз
и думает:
- Если я сейчас спрыгну,
что это изменит?

И тут
появляется мальчик.
Бритый подросток с фингалом под глазом и выбитым зубом,
возвращающийся ночью - ну, допустим,
из Александрийской библиотеки.
Он поднимает голову,
видит лохматую Софью Марковну
в темном оконном проеме,
машет рукой и кричит ей:
- Эксцельсиор!

Это слово он выучил накануне,
когда пил с соседом, бывшим политзаключенным,
и оно ему страшно понравилось,
потому что похоже на «еб твою мать», но гораздо красивей.

Софья Марковна ловит взлетевшее слово двумя руками,
сует за пазуху, со стуком защелкивает окно,
ложится в постель и шепчет:
- Эксцельсиор!
Засыпает уже, но шепчет:
- Эксцельсиор…
Просыпается утром и повторяет твердо:
- Эксцельсиор.

От этого шаг ее крепнет, настроение повышается,
осанка ее улучшается, улыбка светится.
Софья Марковна находит монетку -
эксцельсиор!
Софья Марковна покупает сметану -
эксцельсиор!
Софья Марковна жарит рыбу -
эксцельсиор!
И на душе у неё хорошо.

У каждого в жизни свое назначение.
Софья Марковна
назначена хранителем слова «excelsior»
на семьдесят лет.
Ей осталось шесть.

А потом, как-то ночью, вскочив и набросив кофточку,
Софья Марковна свесится из окна, увидит мальчика,
поймает слово «Эксцельсиор», попытается удержать,
но слово рванется, захлопает крыльями, закричит
и с силой потянет ее наружу. И Софья Марковна,
теряя тапочки, вцепившись покрепче,
плача от страха и радости,
рванется за ним и улетит навечно.

А мы останемся сидеть возле озера
без слова «эксцельсиор» -
долго, долго совсем без слова «эксцельсиор»,
до тех пор, пока Наталья Кирилловна
(голубые бусы, набухшие вены, рыжий пучок, программа "Время")
не отыщет его под скамейкой -
растерявшее перья, похудевшее, но, в общем, хорошее -
не подманит поближе на кусочек молочного шоколада
и не утешит, погладив по спинке.
Теперь оно будет её.

Берегите Наталью Кирилловну.
Ей шестьдесят четыре.
Осталось шесть.
спокойный

Завтрак

Ее разбудило то, что ее ничего не разбудило. Фрейда рывком села в кровати, не слыша ни звука, хотя давно рассвело. Отец еще не встал?

По утрам он долго молился, потом шел в гулкую ванную и там принимался кашлять. Первые пару раз - негромко, почти случайно. Затем с усилием выдыхал, шепотом говорил "зохнвей" и дальше кашлял сварливым потоком, словно пытаясь что-то доказать. Все это время мать старательно спала, чтобы никто не заподозрил, что она что-то слышит.

Отец выходил из ванной, говорил "борхашем" и поднимал рубильник, включающий свет во всей квартире. Это означало - шесть утра.

Как только включался свет, Фрейда ставила чайник. Затем она готовила салат: помидор, огурец, некрупный красный перец и половинка яблока. От всего отрезала по кусочку и пробовала - однажды огурец оказался горьким, и отец неделю не разговаривал с семьей. В то утро с ними завтракала бабушка, гостившая по очереди у каждого из одиннадцати сыновей, и бледный отец бежал за ней до захлопнувшейся двери. Бабушка никогда ничего не прощала. "Киндэлэ, - говорила она Фрейде, которую уважала за высокий рост и неразговорчивость, - запомни, раз простил, два простил, на третий тебя убили".

Из ее одиннадцати сыновей выжили все, до одного. Отец повторял это каждый раз, когда заходила речь о его семье. Их с братьями учили помогать по хозяйству, они сами мыли полы, подавали матери еду и не дай бог, если с опозданием приносили хлеб. У них всегда были чистые ногти и выученная недельная глава Торы. За провинности бабушка била их полотенцем, прутом или просто рукой, в запале попадая то по сыновьям, то по чему попало. Показывала Фрейде шрамы, оставшиеся на ее ладонях. Каждому свое, говорил отец.

У них за хлебом ходила Тойби, засоня. Никто не видел, как она выходила и возвращалась - когда щелкал рубильник, Тойби пряталась у себя до самого завтрака. Небось, опять спала.

- Борхашем, - говорил отец, плотно усаживаясь за стол, и отхлебывал чай. После этого можно было есть.

Фрейда щелкнула выключателем - ничего. Из окна ей в лицо лился солнечный свет и птичьим щебетом гремел Иерусалим. Она схватила халат, вжикнула молнией на ходу и выбежала в замершую кухню. За столом сидела гладко причесанная Тойби, перед ней лежал свежий хлеб. В тишине его запах казался настолько сильным, что Фрейда мимолетно удивилась, как приятно может пахнуть хлеб.

- Который час?
- Семь пятнадцать, - голос Тойби звучал приглушенно, будто издалека.

Скрипнула дверь родительской спальни, и в кухню вошел отец. За ним просочилась мать, как всегда ни на кого не глядя.

- Мейделах, - тихо сказал отец. - Два часа назад умерла ваша бабушка Фрейда-Тойба.

Он помолчал и вдруг всхлипнул, почти по-детски. Мать растворилась за его спиной, Фрейда потянулась к ножу и начала бездумно резать хлеб.

- Татэ, - удивленно сказала Тойби, - ты сегодня не кашлял.
- Фрейделе, - мягко произнес отец, глядя куда-то между дочерьми. - Тойбеле. Налейте мне чаю.

Помолчал секунду и неуверенно добавил:

- И маме.
me

Post-date

Огромное всем спасибо за поздравления. Это всегда ужасно приятно, я вообще по-детски люблю дни рожденья: повод почувствовать себя волшебником на голубом вертолете. И столько поздравлений в подарок — как пятьсот эскимо. Нет, не надоело, и горло не болит. Виртуальные эскимо ведь чем хороши — от них не толсте… в смысле, можно себя не ограничивать. И очень на душе хорошо. Спасибо вам.

Неожиданно возник вопрос майонеза. Мне аж несколько человек написали, что в цепочке «митоз, мейоз, невроз, психоз» пропущен майонез. Я заинтересовалась. Поискала в интернете — может, это такой популярный ансамбль, «Митоз, Мейоз и Маойнез»? Статья на тему здорового питания? Имена новорожденной тройни из Торжка? Полнометражный мультик о трех отважных покорителях севера (и тогда Майонез — девочка)? Фирма-изготовитель искусственных детей? Или, наоборот, фирма-изготовитель салатов из искусственных детей? (Надеюсь, что искусственных).

Хотя, если подумать, любой салат, особенно если он включает мясо, в каком-то смысле митоз, мейоз и майонез. И любой процесс, особенно если он включает майонез.

В общем, если вы что-то знаете, поделитесь знанием. А то, как говорили в детском саду, вся группа уже опоздала, а Райхер еще копается. Если же все это тайный заговор митоза, мейоза и майонеза, то можно считать, что мы его раскрыли. Суть в том, что они овладели миром и теперь внедряются в подсознание. Не дай мейозу себя убить! Встречаемся возле кабинета биологии. Пароль — «невроз», отзыв «оливье». Никому не рассказываем о бойцовском клубе. А также том, что Майонез — девочка.
спокойный

Акеда

Воспитательница детского сада,
толстуха Рейчел,
шлет фотографии группы с детской площадки.
Вон Давид раскачивает кипарис,
там Йонатан копает фонтан,
здесь Тамар играет в песочек с Диной.
Видно Шмуэля вверх ногами,
Рафаэля в оранжевых шортах,
профиль Дворы, лохматую челку Эстер,
и кудряшки Елены, сзади.

А мама Ицхака
не увидев на пестром фоне лица Ицхака,
шлет сообщение:
«Рейчел, где моя обезьянка?»

(В это время Авраам подыскивает веревку)

Командир стрелкового подразделения,
толстуха Рейчел,
щелкает телефоном солдат в выходной на базе.
Вот Давид салютует бутылкой кетчупа
Йонатану, стреляющему из сосиски,
а Тамар, смеясь, обнимается с Диной.
Видно Шмуэля в чистой футболке,
Рафаэля в дырявой майке,
профиль Дворы, короткую стрижку Эстер
и кудряшки Елены в прическе «хвостик».

А мама Ицхака,
не найдя среди общей смуты лица Ицхака,
волнуется:
«Рейчел, где моя обезьянка?»

(Между тем, Авраам осматривает тележку)

Медсестра отделения для ходячих,
толстуха Рейчел,
шлет фотографии с вечеринки в честь праздника Пурим.
Вот Давид в полосатой пижаме и клоунской шляпе,
вот Йонатан с костылем, на плече попугай из газеты.
У Тамар диабет и она нарядилась младенцем,
Дина курит в кадре (Дина все время курит).
Видно Шмуэля в пятнах засохшей каши,
Рафаэля в инвалидной коляске,
профиль Дворы, платок Эстер
и кудряшки Елены, седые.

А мама Ицхака,
которая умерла в две тысячи четырнадцатом году,
этой ночью приснится толстухе Рейчел
и строго спросит:
Рейчел, где моя обезьянка?

(Авраам с тележкой ползет на гору)

У тележки исправны борта и колеса,
В ней Ицхак надежно спеленут веревкой.
Авраам вспотел и бранится вполголоса,
Ицхак спокоен и смотрит в небо
(говорить он еще не умеет).
В облаках нахохлился толстый ангел:
У него неважное настроенье,
хотя с виду, вроде бы, все в порядке.

Здесь Давид гуляет в облачном платье,
там Йонатан устроил фонтан из радуг.
Дина лепит облачные скульптуры,
в каждой из них несложно узнать Тамар.
Видно Шмуэля вверх ногами,
Рафаэля, свободного от покровов,
профиль Дворы, глаза Эстер
и кудряшки Елены, опять золотые.

А мама Ицхака
(она умерла в две тысячи четырнадцатом году -
слава богу, успела)
тормошит задремавшего ангела:
«Где моя обезьянка?»
Она тянет его за крылья,
теребит за белые перья,
разозлившись, даже выдернула одно:
«Где моя обезьянка?»

(Авраам заносит наточенный нож)

И ангел со вздохом
Разворачивается в пространстве,
Бормочет что-то невнятное,
Чешется под крылом,
роняет седую пушинку
и летит, набирая скорость.
спокойный

Сентябрь. Мы пережили лето

Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Ангелина Евгеньевна приближается к супермаркету.
В одной руке у нее кошелка, в другой тележка, 
В третьей сумка на колёсиках по имени Дарья.
Подмышкой авоська и кошелек.

Толик просит курочку, Борик - курточку,
Наташа - яблок, сыра и сельдерея.
Степан Антонович ест только постное, Маргарита Васильевна любит копченое,
Вася жует что дали, главное - много,
Мама четвертый год не встает с постели.

Ангелина Евгеньевна бросается в очередь. 
У нее давление двести сорок на восемьдесят.
У нее приливы, нервы и недержание. Наташа хочет новые сапоги,
А еще собаку. Собаку еще куда же!
С ней надо гулять, а кто это будет делать.

Во дворе уже месяц стройка, в природе осень. 
Ангелина Евгеньевна отоваривается в молочном отделе.
Новые сапоги стоят столько же, сколько осень,
Стройка, собака, куртка и курица, вместе взятые.
Гомеопат запретил курить. А она никогда не курила.

В этот момент появляется добрая фея.
Машет палочкой и говорит приветливо:
- Ангелина Евгеньевна, какое твое желание? Загадай любое, я все исполню немедленно.
Нет, она говорит не так. Она говорит:
- Гелечка! Ты моя быстрая ласточка, любимая девочка. Я куплю тебе воздушный шарик и кофточку, мы поедем кататься на карусели.
И улыбается, как в шестьдесят девятом году.

Ангелина Евгеньевна садится на пол супермаркета,
Трясет косичками, отчаянно брызжет слезами 
И кричит: 
- Купи мне куклу в зеленой шляпе! Куклу за восемь рублей и пятнадцать копеек!
Добрая фея склоняется в белом халате. Укол, корвалол, попейте водички, адрес?
Ангелина Евгеньевна забыла адрес. Улица Кирова, а помимо? Город какой?

А город - тот самый, все очень просто. Он стоит за дверью, в него не стоит очередь. 
Ангелина Евгеньевна выдыхает. Встает, благодарит окружающих, глотает лекарство, выходит из магазина.
Несет кошелку, авоську, куртку, катит Дарью. В Дарье курица, сыр, сметана, сельдерей, сапоги, селедка.
Отдельно в коробке - кукла в зеленой шляпе.
Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Но она летает.
спокойный

Постоянная планка

Семь часов для сна. Достать скорей чернила. Семь часов для сна, творить — как это мило! Чудак на свете жил, считалочку сложил, ночами рай для сов: осталось шесть часов.

Шесть часов для сна. Да здравствует общение! Шесть часов для сна, обсудим изречения китайских мудрецов и козни подлецов. Ночами рай для сов: осталось пять часов!

Пять часов для сна. Прослушаем кантату. Пять часов для сна? Нет сонному диктату! Солистка впереди, седьмой размер груди. Бледнеют небеса: четыре спим часа.

Четыре спим часа? Звони погромче другу! Четыре спим часа? Разбудим всю прислугу, не будем горевать, а будем танцевать, расслабим телеса: осталось три часа!

Осталось три часа - народ, тушите свечи. Осталось три часа? Какой безумный вечер. И зверский аппетит, наверное гастрит. Ну, где там колбаса? Осталось два часа.

Осталось два часа, обнимемся же кстати, осталось два часа, как раз на это хватит! Коньяк и темнота, с размаху на кота, кот нервным стал тотчас и спать остался час.

Остался час поспать, закрой скорее глазки! Остался час поспать, но как заснуть без сказки? Три сына у царя, один родился зря, другой ходил в кабак, а третий был дурак. Чернила доставал, великих обсуждал, о музыке судил, округу разбудил, гастрит разбередил, девицу заводил. На гору попадал, кольцо в нее кидал, дракона не поймал, будильник поломал, показывал кино, принес нам эскимо, отдал его за так, будильник об косяк, волшебником не стал, от должности устал, учиться полюбил, будильник разбомбил, дорос до облаков, мигнул и был таков. Будильник взял с собой. Спи сладко, дорогой.

Спокойной ночи! С Новым годом!
  • Current Music
    бой курантов
спокойный

Хеврута: Ангелы в Китае

Будешь ангелом, мой свет

«Вот сейчас я точно его порву... Вот сейчас... Суки, все сговорились считать, что я дерьмо. Что меня можно мордой, что мною можно...»
Тахир бежал вверх по ступенькам, перепрыгивая по две, задыхаясь и бормоча.
«Дрянь, корова, что она думает о себе... И этот фраер, считает, если у них есть деньги, они главнее всех...»
Добежал до двери на третьем этаже, с размаху ударил в нее ногой.
- Даниэла! Открой!
Дверь молчала. Тахир ритмично бил в нее ногами. То правой, то левой: бум, бум! Бум! От ударов с него сползали джинсы.
- Йонатан! Даниэла! Я сказал, откройте! Хуже будет! Йонатан!
От дверного косяка отскаивали щепки.
- Даниэла, я убью его! Открой!
Он выудил из кармана пузырек с таблетками, бросил несколько в рот и сглотнул, подергав горлом без шарфа. Отвернулся от двери и стал стучать в нее спиной.
- Да-ни-э-ла!
Из соседней квартиры выглянула Инес в белом махровом халате и с мокрыми волосами. Вместе с ней из квартиры вышло облако банного пара.
- А, Тахир. Привет!
Тахир отвернулся от двери, скользнул глазами.
- Красотка! Как дела?
Она выбралась на лестничную клетку, розовая и большая, на ходу влезая в тапки. Тахир потянул носом:
- Лимон и розмарин?
- Не угадал, - Инес достала из кармана халата горсть тыквенных семечек и протянула ему. – Грейпфрут и мята.
- Да один черт. Вечно от тебя чем-то пахнет.
Он начал грызть семечки, сбрасывая шелуху себе под ноги.
- Ты бы не мусорил тут, - заметила Инес. – Даниэле потом убирать.
- Да пошла она...
Тахир сплюнул под дверь и растер плевок ногой. Вот так.
Инес покачала головой.
- Ну, что случилось на этот раз? Кто обидел бедную сиротку?
- Инес, не нарывайся, я тебя прошу. Ты знаешь, ради тебя я убью кого угодно, но...
Инес протянула полную руку в спадающем рукаве и погладила Тахира по плечу. Ее грудь заколыхалась под тонкой махровой тканью.
- Даниэла сказала, ты опять попался. Это правда?
- Тебе-то какое дело.
- Понятно. А Йонатан опять подписал?
Тахир скривился и сел на пол, облокотившись спиной о запертую дверь.
- Да чтоб он сдох. Состроил оскорбленное лицо и что-то им наговорил. Полгода исправительных работ. Полгода!!! Суки.
Инес засмеялась, откидывая голову на мягкой белой шее.
- Вот это да! Бедная сиротка пойдет мести дорожки.
- Инес!
- Нет, ну а что? Работа на воздухе, свободный график, новые люди. Бесплатно дадут свежий веник...

В этот момент дверь распахнулась и Тахир полетел назад. Он приземлился головой об пол и снизу увидел свою сестру Даниэлу. Ее длинные ноги оказались с двух сторон от его головы.
- Хорошо, что я в джинсах, - прокомментировала Даниэла. – А то неудобно бы получилось. Практически инцест.
Инес хихикнула.
- Где он? – Тахир вскочил и попытался отодвинуть высокую Даниэлу от дверей. Он ей был до плеча. – Где эта сволочь?
- Ты о Йонатане? Его нет дома.
- Есть, - дернулся Тахир. – Я видел машину.
- Он на рабочей уехал, - Даниэла кивнула Инес и протянула руку за порцией семечек. – У «Форда» двигатель барахлит.
Шелуху Инес кидала в карман, Даниэла зажимала в ладонь, а Тахир звучно сплевывал на пол.
- Не сори.
- Да пошла ты.
- Вот и поговорили, - прокомментировала Инес, кутаясь в халат. – Ну что, герой общественных работ, зайдешь ко мне?
Тахир с подозрением посмотрел на Даниэлу.
- Он точно уехал?
- Точно, точно, - Даниэла стряхнула с его щеки тыквенную шелушинку. – Опять не брился. Развлекайся, герой.
- Да уроды вы все, - бормотал Тахир, идя к Инес. – У тебя найдется пожрать?
Инес последовала за ним, обменявшись взглядом с Даниэлой. Та зашла к себе, осторожно прикрыв входную дверь. Разулась в прихожей на половичке, прошла на кухню.

За столом сидел босой Йонатан и ел бататовый суп. Перед ним лежал нарезанный хлеб. Йонатан намазывал маслом хлебный ломоть, отправлял в рот за два укуса и заедал двумя ложками супа. Затем тянулся к следующему ломтю.
Даниэла присела на стул, нашарила ногой под столом ступню Йонатана и положила на нее свою ступню в носке.
- Чаю налить?
- Погоди, - ответил Йонатан с полным ртом. – Потом.
Он неторопливо доел хлеб и суп, отодвинул тарелку и потянулся, с хрустом расправив плечи. Покачал под столом ногу Даниэлы на своей.
- Лапа, попробуй вбить в голову этому идиоту, что в следующий раз я никуда не пойду. Пускай садится к чертовой матери. Тише будем жить.
Даниэла положила голову на его объемное плечо и повозилась, устраиваясь.
- Слушай, тебе в детстве колыбельные пели?
Йонатан достал зубочистку и стал сосредоточенно ковыряться в зубе.
- Не помню. Кажется, нет. А что?
- А нам мама пела, пока не заболела. Только я плохо помню слова. Если ты будешь птицей, я буду небом, если ты будешь рыбой, я буду морем, если ты будешь голодать, я стану хлебом, если ты будешь ангелом на небе, я буду... чем-то еще. Не помню.
- Не, мне не пели. Мне Давид говорил – если обгонишь меня на стадионе, я тебе зуб выбью.
Йонатан засмеялся.
- И как? – заинтересовалась Даниэла. – Обогнал?
- Конечно, обогнал! Я всегда гораздо лучше бегал.
- А с зубом чего?
- Ты же знаешь, у меня все зубы свои. Лучше спроси: «А у Давида?»
- А у Давида? – послушно спросила Даниэла и тоже засмеялась. Йонатан дотянулся до полотенца, вытер пальцы и погладил ее по волосам.

В соседней квартире Тахир, расслабленный и потный, лежал в обнимку с Инес. Сброшенный махровый халат накрывал им ноги. Инес перебирала пальцами волосы Тахира и негромко напевала:

- Будешь птицей ты летать, я сумею небом стать.
Будешь рыбой ты нырять, я сумею морем стать.
Будешь зверем ты бродить, я землей сумею быть.
Если будешь голодать, я сумею хлебом стать.
Будешь грешником в аду – и туда пути найду.
Будешь ангелом, мой свет – мне туда дороги нет.

Тахир почти задремал, но вдруг встрепенулся.
- А почему нет-то?
- Чего нет? – удивилась Инес, прерывая песню.
- Почему нет дороги? Куда?
Инес принялась обкусывать ноготь.
- Наверное, потому, что ангелов не существует.
- А все остальное – существует?
- Конечно. Птицы, рыбы, звери, грешники, - Инес хихикнула. – Мы.
Тахир развернулся и строго посмотрел на нее:
- Мы чего, грешники, по-твоему?
Инес с силой прижала его голову к своему животу.
- А кто, к чертовой матери, ангелы, что ли. Ангелов не бывает. Спи давай.


Мне туда дороги нет

А я говорил, что это не снег. Все считали, если с неба, белое и упало – значит, снег. А я сразу понял, здесь что-то не то. Тильду позвал – пойдем туда! Но Тильда кормила щенков, и я побежал один.

На улице было как-то неправильно тихо. Обычно на улице всегда как-нибудь: пахнет всяким, с неба капает или льет, дети шумят или убежали и пахнут следы, люди продукты носят, пыль, грязь, весело и прыгать. А тут вдруг ничего. Только белое это лежит посреди двора. И тишина.

Я к нему побежал сразу носом – снег, не снег? А оно как начнет шевелиться! Я отскочил, подскочил обратно, опять отскочил, вдруг оно меня схватит? Не схватило. Я еще раз подошел.

Оно тогда вставать начало. Но не встало, упало обратно. От него не пахло совсем. Я испугался: как это может быть? От всего чем-то пахнет! Если от чего-то не пахнет, значит, этого нет. А это что? Оно, вроде, есть...

В смысле, глазами видно. Я глазам не очень-то доверяю. Глазами мало ли что может быть. В темноте глаз вообще считай что нет. Но если что-то не пахнет – как его без глаз рассмотреть? Я стал смотреть.

А оно блестящее, как верхушка у елки! И больное. Почему-то сразу видно, что больное, хотя такое блестящее, что ничего не разглядеть. И незлое. Я имею в виду, ничего такого, чтобы кинуть в меня что-нибудь, или пнуть ногой, или наступить на лапу. Или оно все-таки снег? Снег совсем не так блестит, к тому же снег обычно везде. А это - только посреди двора, и там встает. Я к нему подошел и подставил спину.

Он оперся и встал нетвердо. Я его понюхал, а он снова ничем не пахнет. Как это может быть? Я его носом спросил – ты почему? А он ничего не ответил и стал гладить мне спину, приятно. У меня там сбоку бок болел, перестал болеть. И этот, который не снег, вроде устойчивее стоит. Я хотел Тильду позвать, чтоб посмотрела, но он меня не пустил. Очень просто: вцепился пальцами в шерсть и не пустил. Стой, мол. Я заворчал, не люблю, когда не пускают. А он стоит.

А он потом вдруг раз, и взлетел. Это я потом понял, что взлетел, сначала подумал, что упал. Потому что вся земля подо мной упала и побежала куда-то вниз, а я увидел, как все становится маленьким, как щенки. И сразу залаял, чтобы оно не убегало никуда. А этот белый меня куда-то тащит, тут я уже понял, что в воздух, потому что там не было ничего. Если вокруг есть много чего, то это земля. А если нету и хочется выть – значит, воздух. В нем тошнит.

Чувствую, этот, который белый, начал пальцы тихонечко разжимать. Слабее держит, слабее, а я ведь держался за эти пальцы своей спиной! Я снова залаял, чтоб он про меня не забыл. А земля внизу уже маленькая совсем. И этот, который ничем не пахнет, как-то не реагирует ни на что.

Вдруг на земле появилась какая-то точка и тоже белая. Бегает туда-сюда,подпрыгивает вверх и тоже лает. Тильда! Я как ее увидел, так меня потащило прямо к ней. Я к ней по воздуху побежал. И этого, белого, за собой потащил, он меня так и не отпустил.

Так и бежал по воздуху до Тильды, совсем чуть-чуть не добежал, а упал. Я уж точно не снег, в лужу упал и не растаял. Тильда подбежала и стала меня вылизвать.

А этот, который белый и не пахнет ничем, снова стал подниматься. Легко так, будто он ничего не весит. Или правда не весит? Он так блестел, что я снова подумал: снег. А потом исчез.

Тильда потом сказала: ты же летал! А я ответил – ну да, летал, и чего.
спокойный

Хеврута: упражнения

Дом под зеленой стеклянной крышей

Эмке тогда было лет пять. Она все лето на даче жила, с дедом. Дед глухой, Эмка маленькая, отлично уживались: он ей кашу варил, а она ему гусениц приносила. У нее увлечение было, гусеницы. Нравилось ей, что они разноцветные, мягкие и все разные: мохнатые, гладкие, толстые, тоненькие, длинные, красота. Дед ей чего-то там объяснял, про бабочек, про куколок, но Эмка не очень понимала. Ей казалось, гусеницы – такие прекрасные звери сами по себе. Она их собирала и приносила деду, а он их в банку клал. Сунули туда капустный лист, салат какой-то, гусеницы его ели, Эмка в восторге была. Могла часами перед банкой сидеть.

А потом пристала к деду, построй им домик. Дед отмахивался, он этих гусениц вообще терпеть не мог, сразу чесаться начинал. Ради Эмки терпел, но не настолько же, чтобы им чего-то строить. Тогда Эмка решила сама.

Взяла банку, вынесла на балкон. Поставила на самое солнышко: «Будет моим гусеничкам тепло». И нашла у деда в буфете старинную тарелку из зеленого стекла, тяжелую такую, выгнутую. Сквозь тарелку посмотришь – все зеленое вокруг, переливается, как под водой. Эмка накрыла банку тарелкой, получился домик под зеленой крышей. И все зеленое внутри.

Поиграла на балконе и убежала куда-то. А гусениц оставила под тарелкой сидеть, на жаре. Самое солнце, август, лето, и тарелка, как выпуклая линза. Бедные гусеницы изжарились за час. Дед на балкон вышел, увидел, охнул – валяются все. Получилась из банки братская гусеничная могила, в красивом зеленом свете.

Дед сплюнул, выругался и пошел новых гусениц собирать. У него не сад был, а целые заросли, там этих гусениц водилось – на полжизни чесаться хватит. Ну и набрал. Только одна была, Эмкина любимая, желтая с оранжевыми пятнами, дед от нее сильней всего чесался. И вот такую в точности не нашел. Зато нашел другую красивую, ярко-оранжевую. Взял, конечно.

Банку с балкона унес, тарелку снял. А Эмке сказал, когда она прибежала: «Гусениц на балконе оставлять нельзя, им слишком жарко. Смотри, как твоя желтая гусеница загорела». И показал: была гусеница желтая, стала оранжевая. Чудеса.

Эмка так удивилась, что гусеница загореть может, как человек. Даже не обратила внимания, что из остальных гусениц половина стала длиннее, половина короче, вообще изменились они. Сидела перед банкой, любовалась. А дед еще два дня лечился от аллергии, у него от этих гусениц кожа на руках пятнами пошла.

А потом из этой оранжевой гусеницы получилась желтая бабочка с оранжевыми пятнами. И, сколько дед ни объяснял Эмке, что гусеница может быть любого цвета, а бабочка будет совсем другого, не верила она. Все в желтую бабочку тыкала пальцем: ну вот же, вот.

Самая старая елочная игрушка в коробке

Дочерей было пять: Шейнди, Фрайди, Рухи, Ципи и Гиндале. И шестеро сыновей: Мойши, Шулем, Йона, Арон, Йерухам, Ицхак. Домом заправляла бабка - мачеха отца, вдова покойного деда. Мать все время беременная лежала, или кормила, или болела, слабенькая была. Отец сидит, учит Тору, в остальное время работает, он сапожником был. Денег не то что б хватало, но, в общем, не голодали. Только это же надо на всех сварить. И раздать, чтобы поровну всем. И постирать, они так пачкаются, это же дети. А еще одеть, умыть, расчесать, пять девок, десять кос. Старшие младшим плели, конечно, и помогали они ей немало, но, в общем, все там держалось на ней.

Суровая была. Как ей кто возразит, она по щеке: не возражай! Боялись её. Матери не боялись, матери не видели почти. Отца тем более. Всю неделю крутились, как могли, в субботу отдыхали. Тоже с бабкой.

По субботам бабка всех в синагогу вела. У девочек было по субботнему платью, чистому и целому, ни дырочки не найти. У мальчиков субботние рубашки, ни пятнышка ни у кого. Так и шли: Шейнди, Фрайди, Рухи, Ципи и Гиндале. Гиндале старшие вели за две руки. И мальчики: Мойши, Шулем, Йона, Арон, Йерухам, Ицхак. Не приведи господи кто крикнет что-то неподобающее или, скажем, камень с земли подберет. Бабка поднимет бровь, и сразу тихо. Никаких камней.

В синагоге садились: девочки с бабкой этажом выше, мальчики, как положено, внизу. Бабка и сверху за ними следила – или они думали, что следит. Никто ни разу ничего себе не позволил, даже в мыслях. Сидели, молились, как надо всё.

А после синагоги, дома, были коржики с маком. Бабка их накануне вечером пекла, каждую неделю – одиннадцать коржиков с маком, после синагоги выдавала всем по одному. Такая наступала тишина. Каждый сам свой коржик съедал, только старшая, Шейнди, отдавала Гиндале половину. Гиндале сладкое очень любила, больше всех.

Девочек выдали замуж, мальчиков женили, все как у людей. И бабка вскоре умерла: сделала все, как надо, можно умирать. А у детей тоже дети пошли. И каждый старшую девочку бабкиным именем назвал. Бабку Галей звали, она русская была. И у всех получилась своя Галя в семье: у Шейнди, у Фрайди, у Рухи, у Ципи и у Гиндале. У Мойши, у Шулема, у Йоны, у Арона, у Йерухама, у Ицхака. Одиннадцать двоюродных сестричек по имени Галя. Необычное имя, странное, русское. Но все назвали, как один.

Не дергай, порвется

Алечка первой пришла за кусты. Расстелила салфетку в горошек, цветов накидала, чашки расставила, тоже в горошек, конфет положила. Сидит, ждет. Одну конфету съела.

Прибежала Наташа. У Наташи конфет нет, зато у Наташи желтые волосы золотого цвета. Поэтому Наташа будет фея.

Третья Катя, у Кати рыжий кот Кирюша. Кирюшу сегодня будут превращать в принца.

Для того, чтобы хорошенько превратить Кирюшу в принца, надо сначала чаю попить. Конфеты съесть, фантики серебряные разгладить. И фее отдать, чтобы она волшебную палочку обернула.

Палочку Катя с куста отломила и очистила от коры. Сверху серебряных фантиков навертела, палочка сразу так блестит! Наташа волосы распустила, тоже блестят, Катя серебряные остатки на мелкие кусочки разорвала и сверху посыпала на Наташу. Наташа красивая как солнце.

Кирюшу посадили на салфетку, среди цветов, только Кирюша сидеть на салфетке не захотел. То ли испугался чего-то, то ли жарко ему, он же в шубе. Рванулся, Катя еле сдержала его. За передние лапы схватила, Наташе кричит: держи, держи! Наташа боится к коту подойти, у нее волосы распущены, вдруг он захочет с ними играть? Алечка подскочила, схватила Кирюшу сзади. Так и держат вдвоем. И Наташе кричат – превращай, превращай!

Наташа взмахнула волшебной палочкой, спела волшебные слова и головой тряхнула красиво-красиво, как надо в кино. Волосы над котом полетели, в кота попали, кот рванулся, стряхнул с себя всех и сбежал. Алечке задней лапой царапнул руку. Наташа стоит с распущенными волосами, с нее бумажки серебряные летят. Алечка руку разглядывает, Катя кричит – Кирюша, Кирюша! Чуть не плачет.

И тут заглядывает в кусты. Высокий, в веснушках, с рыжими волосами. Чего, говорит, зовете. Ну, я Кирюша. Случилось чего?

Как же они орали. Наташа потом заикалась неделю, пока прошло. Кирюша в пятом классе учился, он их на целых четыре года старше был. Сначала кота искать помогал, потом домой проводил. Когда они с Катей женились, Наташа им припомнила ту историю. И оказалось, никто, кроме нее, ее не помнит. Ни как превращали, ни как испугались, ничего. Катя вообще забыла, что у нее был когда-то кот. Он ведь так и пропал с тех пор, нигде его не нашли.

  
Ни за что не станет купаться

- Спорим, выползет!
- Спорим, не выползет!
- А я говорю, выползет!
- А я говорю, не выползет!

Чуть не подрались. Косая Лиза уже и шапку надела, и тапки, и палку в руки взяла. Калитку открыла, точно идет. Заткнулись, наконец. Костян Валенку два щелбана отвесил.

- Спорим, упадет!
- Спорим, не упадет!
- Фиг тебе, упадет!
- Дуля, не упадет!

Косая Лиза семенит, одной рукой за забор, другой за палку, переставляет ноги в тапках, дышит с хрипом. Не упала. Валенок Костяну отвесил, идут за ней.

- Спорим, заплатит?
- Не, не заплатит!

На углу рынок не рынок, так, ряды. Тетки с ягодами стоят, травки, грибы, молоко. Косая Лиза кружку протягивает, мычит – молока! Тетка-молочница мрачнеет, но наливает: Лизе кто не нальет, тот неизвестно, что с ним потом вообще. Лиза молоко выпила, в карманах роется, Костян дыхание затаил. Вынула из кармана обрывок газеты, тряпку, крошки посыпались, больше нет ничего. Мычит молочнице, мол, бог простит. И дальше поковыляла. Молочница сплюнула вслед, тьфу, косая, Валенок Костяну отвесил снова. Лиза дальше идет.

- Полезет в воду!
- Фиг, не полезет!
- Я точно знаю, полезет!
- Хрена, жди!

Дошла до пруда. Огляделась, толкнулась палкой, пошла к кустам. Пошарила палкой вслепую, наткнулась там на Костяна, как даст ему палкой! Костян взлетел не хуже ракеты, вон из кустов. Валенок за ним полетел, не стал палки ждать. Орут, на бегу дули крутят, убежали.

Косая Лиза снимает шапку, кофту из шерсти, платье, под платьем второе, с короткими рукавами, под ним комбинация небесного цвета (Костян бы умер от смеха), колготки, чулки, носки. Одежды на берегу уже гора, а она все раздевается не спеша. Юбка, вторая юбка, кацавейка, безрукавка, майка. Вдруг оглянулась, дернулась и плюнула перед собой, ногой растерла. И больше ее не видно, заволокло.


спокойный

Каждый день, в любой момент

Несколько лет назад я наткнулась на стихотворную фразу: «Кто никогда не видел журавлей, тот никогда не чувствовал потери». Дальше там логично рифмовалось «в сумраке аллей» и «ощущения на теле», написала все это молодая талантливая поэтесса, и оно меня тогда здорово разозлило. Какого черта. Смерть груба, да еще и грязна, как говорила шварцевская принцесса, и вот она была права, потому что Шварцу на тот момент было шестьдесят, он многое пережил и давно усвоил: потери не связаны с журавлями. Никак.

Любое горе слишком тяжело, пока не испытал худшего - да и потом не то что бы легче. Но потом как-то сдвигается шкала. Куда-то очень вдаль от сумрака аллей.

И только в этом году я поняла, что напрасно злилась на те стихи. Измерять потери в журавлях – не самонадеянность и не наивность. Это смелость. Смелость юности жить с такой страстью и отчаянием, будто страсть и отчаяние и есть то, зачем живут. И эта смелость присуща не только юным. Она присуща нам всем - каждый день, в любой момент.

Потому что мы прорастаем в любимых, точно зная, что один из нас останется один.
Потому что мы живем в этой стране, точно зная, что в этой стране жить нельзя.
Потому что мы заводим детей, точно зная число погибших взрослых.
Потому что мы с удовольствием едим, точно зная, что питаться нужно совершенно не так. И совсем не этим.
Потому что мы весело болеем, точно зная, что не все болезни излечимы. И не все видны.

Да чего там, мы умудряемся пить кофе и слушать новости. Двойной удар. Кофе вреден, это мы знаем. А вот новости не то что бы вредны, они – простая констатация того, что происходит с миром. С миром происходит чёрт-те что, это мы тоже знаем. И наряжаем елку, точно зная, что елку надо наряжать.

В этом новом году я желаю нам смелости, вот что. Смелости верить, что дальше хоть что-нибудь будет. Смелости делать для этого хотя бы что-нибудь. Смелости думать, что мы уже знаем смысл слова «потери». И смелости улыбаться. Каждый день, в любой момент.

Я вот на улице встретила рекламу института красоты бровей «Фрида». Там косметологи «делают вам брови», то есть выщипывают их, придают форму и доводят до совершенства. Но тут нас постигла игра слов. На иврите имя «Фрида» можно прочесть и как «прида», то есть «расставание, разлука». «Ф» и «П» – одна и та же буква (не спрашивайте, сами не нарадуемся), заглавных букв нет, так что вывеска: «У Фриды все делают брови» легко читается как «При расставании все делают брови». Неочевидно, то ли всем расстающимся советуют на всякий случай сделать брови, то ли само расставание приводит к сделанным бровям. Но ясно одно. Кто никогда не выщипал бровей, тот ничего не знает о разлуке.

С новым годом. Берегите брови.