Category: авто

Category was added automatically. Read all entries about "авто".

спокойный

Когда мы будем считаться на небесах

Когда мы будем считаться на небесах - что мне зачтется?

Любил тебя - ну да, любил тебя. Но вряд ли это можно считать моей заслугой - скорее, заслугой тех, кто все это придумал. Мне многое понравилось, спасибо. Особенно ты.

Били в школе? Ну да, били в школе. Начальник отдела кадров держал за ворот, главный инженер пинал ботинком, электромонтер и автомеханик отвешивали лещей. Строительный подрядчик крутил согнутыми пальцами за нос - "хочешь, покажу Москву?", а менеджер мазал клеем стул. Программист стоял в стороне и не смотрел, журналист рисовал карикатуры на весь класс (я в них был тараканом). После того, как мне сломали ногу в драке, все хором сказали "он упал". Когда мы будем считаться на небесах, что им зачтется? Может, я, а может, Инга Стомина, по кличке "Инка-Сахарок", которая ложилась за спортзалом, сначала с начальником отдела кадров, потом - с автомехаником, потом - с программистом (автомеханик стоял на шухере), а после у нее обнаружили туберкулез, и весь класс погнали на диспансеризацию. Инка-Сахарок лежала в больнице, и весь класс писал ей письма. "Сахарочик, - писал автомеханик, - как дила? Кому дала?". А Инка отвечала из больницы: "Ты лучше всех". Она никого из класса не заразила, ни тогда, ни потом. Что ей зачтется?

Страдал? Ну да, страдал. Плакал, не спал ночами, хотел повеситься. Но не повесился. Зачтется ли мне это, когда мы будем считаться на небесах? Нелюбовь - не доблесть. Ни твоя, ни к тебе.

Женился. Потом развелся. Женился по нелюбви, развелся по любви. Ревновал как черт. Изводил лицом, читал морали, не давал дышать, доводил до слез. Зато не прочел ни одного чужого письма - хотя хотелось. Это - доблесть? Не воровал, не грабил, не убивал. Насчет прелюбодеяния не уверен, с ним сложней. Но от прелюбодеяния неизменно получал удовольствие. Зачтется мне это, когда мы будем считаться на небесах?

Уехал жить заграницу, выучил новый язык. Мог бы и не учить, ведь правда? Это мне было нужно, не небесам.

Жил один, ночами читал газеты. Придумал дать объявление: "Познакомлюсь с красивой девушкой", думал, буду оригинален. Газету выбирал по цене: ту, в которой дать объявление выйдет дешевле всего. Это оказались "Мотоциклетные новости". Сообразил, что просчитался, но было поздно. Деньги они возвращать отказались, объявление напечатали.
В тот же день одна красивая девушка вышла за газетами без очков. И по ошибке купила "Мотоциклетные новости". А дома от удивления стала их листать.
Так я познакомился с Полой.

Пола научила меня ходить в белых брюках, заниматься любовью при ярком свете, обедать в кровати и детской песенке-дразнилке: "Ах какой же, братец Яков, ты лентяй, ты лентяй". Она знала кучу детских песенок, и постоянно бормотала их себе под нос. От нее расходились мелодии, как круги по воде.

Опять женился, уже надолго. Родились дети. Но не я их носил и не я их рожал.

Сделал воздушного змея для Эстель. Змей взлетел и запутался в проводах, и мы не смогли его снять. Эстель подпрыгивала на цыпочках, я принес швабру и стал размахивать ею, пытаясь попасть в провода. Чуть не упал, потом упал - на спину. Ударился головой о камень, закрыл глаза. Эстель наклонилась, и рыжий кончик ее косы коснулся моего носа. Я открыл глаза и запел: "Ах какой же, братец Яков, ты лентяй, ты лентяй". Надо мной в проводах телепался бумажный змей, голова гудела, я тихонько пел, а Эстель смеялась.

Через год ее сбила машина. Эстель лежала в реанимации, я стоял над ней и пел про братца Якова. Меня пытались выгнать все медсестры и лично сам гравврач. "Ты лентяй, ты лентяй". Я не поддавался. "Если на неделе ты лежишь в постели..." На шестьсот девяносто пятом лентяе Эстель очнулась и прошептала: "ай-ай-ай". "У вас был один шанс из ста", - сказал главврач. Я принес ему хорошего коньяка. Вот этот коньяк - он кому зачтется? Мне, главврачу, или Эстель, которая после той аварии прожила еще целых девять лет? Может быть, она замолвит за меня словечко, когда мы будем считаться на небесах.

Я сколотил скворечник, и каждую зиму туда прилетают скворцы. До сих пор.
Я приносил Поле розы весной. В будний день - по одной, в выходные - по пять.
Я поливал черешневое деревце на балконе. Деревце звали "Пола", это я его так назвал. Правда, потом оно все равно засохло.
Я настоял на аборте, когда сказали, что третью беременность Пола может не пережить.
После аборта Пола пошла работать, начала пить антидепрессанты, похудела, сменила прическу и развелась со мной. Когда мы будем считаться на небесах, что ей зачтется? И кому зачтется тот маленький человек, которому на небесах оказалось нечего предъявить?

Зато я научил Бобо совать в рот две конфеты разом.
Бобо был моим любимцем, моим баловнем, моим капризом. Я любил его даже больше, чем Эстель - особенно чем мертвую Эстель. Простит ли она мне это, когда мы будем считаться на небесах?
Я носил Бобо на плечах, научил кататься на велосипеде, водил на уроки скрипки и на дзюдо. Дзюдо Бобо любил, а скрипку терпеть не мог, теперь он играет в оркестре в штате Невада, Пола увезла его в Америку, когда ему было десять, и с тех пор я ни разу его не видел: Пола не захотела. Когда мы будем считаться на небесах, я спрошу ее: почему?

Мне ведь вряд ли зачтется, что было больно. Это не доблесть, когда болит. Но мы еще посмотрим, кто там будет давать отчет: не во мне здесь дело. Я там спрошу, почему так вышло - с Полой, с Бобо, с Эстель, с главным инженером, который попал под упавший трос, и со мной самим, который всех пережил.

Я ведь всех пережил. И вот это мне точно зачтется, когда мы будем считаться на небесах.

Хотя остался автомеханик. Он по-прежнему работает в гараже, обожает трехлетнюю дочь от второго брака и каждый день напивается вхлам - кроме дней, когда ему позволяют с ней встречаться.

Остался менеджер, он пережил жену. Подворовывает на работе, держит породистую собаку, в выходные поет в церковном хоре, хотя в бога не верит. Но в церкви хороший хор.

Остался начальник отдела кадров, выросший до финдиректора, и журналист, выросший до журналиста. Оба работают, не покладая рук.

Остался программист - программисты всегда остаются. Женат, любим, нелюдим. Мало читает, много спит.

И осталась дочь от Инки-Сахарок, умершей в двадцать лет от туберкулеза. Никто не знает, чья. Автомеханик купил ей машину, программист перечисляет деньги, главный инженер оставил в наследство кольцо с рубином, журналист заставил окончить школу. Ко мне она приезжает на каникулы каждый год, хотя я-то здесь точно ни при чем: я ведь тогда со сломанной ногой лежал в больнице.
Инка-Сахарок тогда тоже, как все, сказала "он упал".
Но потом приходила меня навещать. И писала записки: "Ты лучше всех".
спокойный

И другие опасности

Часть первая

Обязанность участников дорожного движения - вести себя осторожно из-за существующих на дороге опасностей.
Всеизральский Институт Транспорта

Там, на реках Вавилонских - там мы сидели и плакали.
Дух Дороги


Мое общение с миром автомобилей началось, можно сказать, с рождения: у моего папы была машина. До недавнего времени этим моё общение с миром автомобилей и заканчивалось.

У нас с Димой тоже есть машина. Она носит гордое название "наша", её водит Дима, и много лет меня это полностью устраивало. Ну, Дима водит. Ну, не я вожу. Какая разница.

Какая разница, я начала понимать пару лет назад. Дима на десять дней ушел на яхте в Хорватию, а ко мне приехала подруга из России. У подруги есть водительские права, у меня стоит отличный автомобиль. Мы поехали знакомиться с Израилем. Знакомились мы с ним так. Машина ехала по многорядному шоссе по правой полосе. Моя подруга поглядывала на меня, ожидая указаний. Я изучала карту. В какой-то момент, сопоставив карту с местностью и найдя определенное сходство, я кричала: быстро поворачивай, быстро, нам сюда, сюда, сюда! - и размахивала рукой. Подруга немного напряженно уточняла: сюда - это куда? Налево, радостно заявляла я из крайне правого ряда многорядного шоссе.

Меня раз за разом вежливо, но настойчиво просили перестать оперировать на дороге понятиями "туда" и сюда", не махать рукой перед носом у водителя и по возможности соотносить понятие поворота с понятием полосы движения. Это был совершенно новый пласт знаний о мире, но я с честью справилась с его освоением. В следующем году, когда мы в том же составе ездили в той же машине, я в сходной ситуации непременно добавляла "извини".

К сожалению, даже в масштабах очень маленькой страны желание много работать плохо совместимо с необходимостью тратить время на дорогу. Мне пришлось задуматься о том, что либо я получаю права и начинаю, наконец, ездить как человек, либо так жить нельзя. Я выбрала второе и нашла телефон учителя.

Его звали Саша. Меня предупредили, что он а) отличный и б) ехидный. Я набрала номер и сказала:
- Здравствуйте, Саша, мне сказали, что вы - очень хороший учитель вождения.
- Вас ввели в заблуждение, - послышался в трубке мягкий бас. - Я очень хороший муж и замечательный отец.
- Вы знаете, муж у меня уже есть, - сказала я, - и он тоже замечательный отец. Может, поучите меня водить машину?

Утром того дня, когда я должна была идти на первый урок, ко мне пришел Дух Дороги. Очевидно, его специально назначили приучать меня к мысли, что вождение автомобиля - не сахар. И даже не просто "не сахар", а смертельно сложное дело, сопряженное с непрерывной опасностью для жизни себя и окружающих. Мой персональный Дух Дороги ответственно подошел к заданию, отвлек меня щебетанием за окном (возможно, сам и защебетал), столкнул мне на руку горячий утюг и наставительно сказал:
- А вот если грузовиком в лобовое стекло, так это хуже.

Наверное, хуже. Но я не сдалась - рук у меня в любом случае две, а утюг упал даже не на всю из них. Не собьешь, пнула я в копыто Дух Дороги и выбралась в город. Перед уроком поела (чтобы за рулем не хотелось есть), причесалась (чтобы за рулем не хотелось ничего), потратила восемь шекелей на бутылку минеральной воды с усиленным запахом яблок и поспешила на встречу с прекрасным в виде серебристой Субару Легаси, в которой было велено искать Учителя. А ты Субару-то от автобуса отличишь, деловито осведомился Дух Дороги. Примитив, обиделась я. Мне же русским языком сказали "встретимся на площади, возле круга". Ну-ну, хмыкнул Дух Дороги. На самом деле, Субару Легаси от автобуса я действительно отличаю с некоторым трудом. Но не всяким полтергейстам об этом нужно знать.

До "возле круга" нужно было пройти какое-то расстояние. В процессе ходьбы я обнаружила, что с подола моей рубашки что-то капает. Капли имели усиленный запах яблок. Упрямый Дух Дороги отвинтил крышку у бутылки с яблочной водой и вылил воду мне на спину. А когда подрезают по встречной полосе, так это и близко не так приятно, с тяжелым вздохом признался он. Мне стало его жалко. Бедолага явно провел много лет в страданиях и тоске. Но его тоска длилась довольно давно, а вот моя тоска требовала немедленного вмешательства. Во-первых, по моей сумке флегматично плавали наладонник, флешка, кошелек и чековая книжка. Во-вторых, с меня все еще капало. В-третьих, руки после изучения ситуации были липкими и усиленно пахли яблоками. В-четвертых, до урока оставалось пять минут.

Я провела их с пользой. За двадцать секунд мне удалось добыть в соседней сосисочной полиэтиленовый пакет и рулон салфеток. Еще за десять - выловить содержимое из сумки, протереть, уложить в пакет и вернуть обратно. Следующую минуту я потратила на внедрение в кулуары все той же сосисочной, где приветливый восточный мальчик согласился пустить меня в их подсобку, с краном, феном и вентилятором. Пока он поливал мне из шланга на липкие руки (и заодно на обшлага), я вертелась спиной под горячим феном и одновременно сушила вентилятором все, до чего он доставал. Доставал он в основном до головы. Зря причесывалась, шепнул Дух Дороги. Ничего в этом мире не зря, отмахнулась я. Дух Дороги задумался.

Еще двадцать секунд ушли на рассыпание в благодарностях и выбегание из подсобки, забыв про полотенце. Спина у меня к тому моменту практически высохла, а настроение улучшилось. Я вытерла руки о штаны, добежала до нужного круга и уставилась на проезжающие машины. Машины шли потоком. Большая часть из них была серебристой. Неподалеку от меня кружил автомобиль белой масти с табличкой "учебный" и именем учителя на табличке. Имя учителя было Абу Рамадан. Ну, осведомился Дух Дороги. И где?

"И где" позвонил мне сам. Он остановился с другой стороны шоссе и справедливо рассудил, что если я даже и отличу "Субару Легаси" от чего-нибудь другого, я не факт что соображу заниматься этим во все стороны вокруг себя. Его по-прежнему звали Саша. Он оказался ярко-лыс и жгуче чернобород. Машина в его руках вела себя, как животное, которому хорошо - она мягко подрагивала и урчала. Ничего, подумала я, в крайнем случае, он себе купит новую. На страховку.

* * *

Когда-то мне казалось, что абсолютно все, кто умеет водить машину - гении. Сейчас мне тоже так кажется. Потому что только очень неординарный человек способен одновременно дергать за ручки, следить за приборами, нажимать на педали, вертеть головой, думать о дороге, слушать радио и разговаривать с пассажиром. Эта степень одаренности в моих глазах находится где-то на уровне Софьи Ковалевской или Марии Кюри. Те, кому еще удается в процессе смотреть вперед, назад, вбок, в левое зеркало, в правое зеркало, в зеркало заднего вида, в окно и на ручку переключения передач, все поголовно Эйнштейны. Ну а умение при этом ориентироваться на местности лежит по моей личной шкале где-то в районе Зевса Громовержца. Который настолько велик, что ему уже даже поклоняться не имеет смысла.

Учитель Саша считает Зевсами всех своих учеников, а в роли Громовержца выступает сам. На первом же уроке он посадил меня на водительское сиденье, коротенько объяснил пару важных вещей про устройство двигателя и показал порядок переключения передач. После чего взглянул на меня с отеческой лаской и сказал: "А теперь сядь так, чтобы тебе было удобно". Я подергалась за рулем и убедилась: сесть так, чтобы было удобно, я не могу. Мешают руль и грудь.

Как выяснилось, мои физические параметры включают в себя два фактора, осложняющих жизнь молодому водителю. У меня маленький рост и маленький размер ноги. Друг с другом оно сочетается вполне нормально и даже, можно сказать, логично. Но с автомобилем марки "Субару Легаси" оно не сочетается. Для того, чтобы выжать до отказа педаль сцепления, я должна практически лечь. А когда Саша в первый раз скомандовал: "подними сцепление чуть-чуть", я растерялась. Потому что вся моя ступня целиком оказалась, по ощущению, меньше, чем то "чуть-чуть", на которое надо поднять сцепление. "Пятку подними, пятку!", требовал Саша. Я поднимала пятку и зависала вместе с пяткой в пустоте. "А носком нажимай, нажимай!". Но при поднятой пятке мой носок уже нидокуда не доставал. Нога просто заканчивалась, и всё.

Дух Дороги смеется и обнимает за плечи. На шоссе нам регулярно встречается учебная машина с табличкой "Абу Рамадан". Ноги, как оказалось, тянутся. А в процессе обучения Саша с первого же дня ведет светские беседы. Он подает короткие команды, следит за тем, чтобы я не путала газ и тормоз, и интересуется, сколько у меня детей. Подозреваю, что количество моих детей на первых уроках варьировалось от одного до двух тысяч оборотов. Я просто не очень хорошо улавливала суть вопроса.

* * *

Народ вот часто жалеет гинекологов и зубных врачей. Мол, пришла к тебе в кабинет красивая девушка, а ты её рассматриваешь исключительно в определенном ракурсе - и какая уже тут может быть красота, и как после этого вообще воспринимать людей в обычной жизни. И мало кто задумывается, что учителя вождения находятся в той же трагической ситуации. Рядом с ними постоянно сидят трясущиеся существа с вытращенными глазами, судорожно сведенными руками и отвисшей челюстью. При виде перекрестка эти существа надувают щеки, при необходимости увеличивать скорость сжимают зубы так, что глаза со лба лезут еще дальше. Справившись со сложнейшей операцией "мигаем и перестраиваемся в левый ряд", существа скалятся, как людоеды в брачный период, и утробно произносят "гы". Раскатывая с Сашей по улицам, я регулярно встречаю такие же, как наша, учебные машины, за рулем которых сидят такие же, как я, несчастные герои - потому я, к сожалению, вижу, как это выглядит. Женам учителей вождения нечего сомневаться в супружеской верности своих мужей.

Саша ласково называет меня "убийца". Я ношу этот титул с гордостью. Когда в момент моей полной растерянности учитель перехватывает управление и деловито уводит нас с перекрестка, по которому мы выехали на самую середину, где и заглохли, он не ругается, он смеется. "Что же ты делаешь, убийца", смеётся Саша, "почему ты перестала жать на газ?".

Самое сложное - это зеркала. Ладно, что в них "объекты ближе, чем кажутся" (много лет завораживаюсь гипнотической двусмысленностью этой фразы). Но ведь они еще и со всех сторон! И пойди запомни, в который раз в какую сторону глядеть. На мои робкие вопросы Саша лаконично отвечает "во все". Но когда на очередном повороте я захлопала глазами на требование "посмотреть на поток слева" и печально сообщила, что "в зеркало потока слева не видно", Саша доброжелательно уточнил: "Головой покрути, а".

Главное в моем обучении вождению - это отсутствие стресса. Мне, в общем, все равно, "когда сдавать". Мне некуда торопиться - я столько лет сидела без водительских прав, что еще месяц или два уже ничего не изменят. Поэтому два урока в неделю и жизнь без напряжения меня вполне устраивают. Точнее, устраивали - до тех пор, пока в двадцатых числах декабря Саша не поинтересовался, когда я собираюсь сдавать теорию. "Всегда", честно ответила я. Вопрос сдачи теории к тому моменту еще ни разу не омрачал горизонта моих мыслей. Саша эти мысли не одобрил.
- Тебе надо сдать теорию до первого января.
На дворе - двадцать какое-то декабря. Двадцать много какое. То есть до первого января осталось дней эдак пять.
- Как до первого января? Что, где, почему?
- Да ты понимаешь, - сказал Саша, - с первого января меняют правила. И все, кто не сдаст теорию до тех пор, должны будут сдавать уже не один экзамен, а четыре, причем только для того, чтобы быть допущенными к финальньному экзамену. И еще им придется посещать лекции. В общем, иди и сдавай.

Я поперхнулась. Подход "иди и сдавай" ушел из моей жизни очень давно - примерно тогда же, когда и последний экзамен. На второй степени у нас уже были только работы.
- А можно, я не...
- Нельзя, - Саша был категоричен.
- А сколько времени нужно на подготовку?
- Два-три дня. А тебе уже в любом случае пора. Сегодня у нас четверг, в воскресенье с утра ты должна пойти и сдать это дело.

- Ни за что, - сказал Дух Дороги.
- Ни за что, - подумала я.
- Значит, договорились, - сказал Саша, высадил меня из машины и уехал.

- Доигралась? - ехидно спросил Дух Дороги.
- Отстань, - хмуро попросила я.
- Все будет хорошо, - пообещал случайно проезжавший мимо Абу Рамадан.

Продолжение следует
спокойный

Брь

Если Ривка пообещала позвонить сегодня же, в девять -
значит, до послезавтра она, скорее всего, позвонит.
Если снова ничем заканчивается неделя -
это всё-таки лучше, чем насморк и радикулит.
Это всё же лучше, чем подагра или проказа,
чем потерять документы или проспать с утра,
это всё же лучше, чем за целую жизнь ни разу
не попробовать по-настоящему на кого-нибудь наорать.
Если Ривка сказала, что нам предстоит работа -
значит, нам предстоит работа, а не поход в кино.
Если неприятная новость является пятой по счету -
значит, будет еще шестая, а потом уже всё равно.
Всё равно, кататься ли с горки, или возить салазки,
или учиться метафоры нанизывать напоказ,
пока у тебя есть время, учись рассказывать сказки.
а потом еще что-нибудь будет, как и всегда у нас.

* * *

Подумалось, что хотя в декабре в моей жизни произошло не меньше тяжелых, неприятных, странных, а то и откровенно противных событий, чем в мае (а в остальные месяцы мне как-то чаще дают отдыхать), декабрь я при этом люблю, а май - нет (я помню, помню, конечно, что у тебя - ровно наоборот). Как будто растут у меня двое сыновей, любимый и нелюбимый. Декабрь - люблю. За спокойную содержательность, за достоинство (всегда последний, всегда спокойный), за неистеричность, за умение себя держать. Скажете "декабрь", и сразу что-то белое, статное, в шубе. Или не белое, в наших-то широтах оно если не зеленое, то тогда уже ливнево-серое, но чаще зеленое, или еще, моё любимое: перламутр. И шубы у нас не носят. Но декабрь, декабрь... Холодный вкус иерусалимских улиц. Какой "вкус", лизала ты их, что ли, эти улицы - а что, очень может быть, и лизала, подносила к губам, как мороженое, обдавала паром, носилась над городом в своей коробчонке, присматривалась к уличным огням - который еще погасить кончиком языка? Сезон мандаринов и пончиков в сахарной пудре, хануки при свечах, мягких ласковых свитеров, я про всё про это уже писала, но каждый раз кажется - напишу "какао", и тут же хлынет с экрана в чашку горячее, терпкое, горькое, творящее чудеса. В декабре у нас очень хороший свет, уже не резкий, как летом, еще не размазанный, как в феврале. Четкий холодный свет осенних огней. У нас нет осени, у нас и зимы толком нет, у нас есть то, что я описываю зарубежным друзьям как "ну точно ваше хреновое лето", и то, что я описываю им же как "будто ваша паровая баня". Сейчас у нас, дорогие зарубежные друзья, ваше хреновое лето. Довольно холодное, хотя пока сухое. Но скоро будет мокрое, что, наконец-то, даст нам возможность с гордостью заявлять "и у нас зима", а не стыдливо показывать фотографии кота на солнечном крыльце, поясняя: "видишь, в шерсти- к зиме оброс". Декабрь. Мой кот, который оброс к зиме. И ведь оправдываю его всячески, объясняю. Эта гадость в мой адрес - просто потому, что надо же вместить что-то до конца года в графу "технические неурядицы", а то чего она вся пустая, это мне недоразумение - потому, что в холода все звереют, там, в углу, вообще не неприятность, а психологический процесс, а вон то, желтое, отвратительное, в тарелке - ну должны же у него быть хоть какие-то недостатки. Эта долька для ежа, эта долька для ужа. Декабрь, декабрь, иди сюда, погадаю. Нагадаю дальнюю дорогу и подарки в последний день. Подарки будут, пока остались люди, а люди остались, пока всех не поубивал. В декабре отчаянно жалко убивать людей: кому же тогда потом дарить подарки? Не себе же самому. Хотя себе самому тоже можно, например, не убить никого вокруг, ведь подарок, да?

Маю не прощаю ничего. Май не люблю, не выношу просто, когда-то даже договаривалась с Юркой, родившимся тридцатого апреля, мол, пригласи меня на день рождения и напои, да так, чтобы я месяц отсыпалась, до первого июня. Обещал, но потом не сбылось, и ладно, не жаль, целый месяц из жизни выбрасывать все-таки грех, хотя что такое грех на фоне прочих наших грехов, хотя если подумать, у нас и грехов-то никаких нет, одни психологические процессы. Май - нелюбимый сын, поэтому всё ему лыко в строку. И чванен, и бездарен, и горделив, и романтичен сверх всякой меры, как брошку с блестящими камушками поверх люрексной шали с кисточками нацепить. В мае на меня всякое сыплется, сыплется, как из рога изобилия, в мае у меня в жизни было, пожалуй, почти всё (хотя когда это, с другой стороны, в моей жизни не было почти ничего? никогда), май я пережидаю, как стихийное бедствие, и об одном его прошу: пройти. По возможности тихо. Вот прошлый май в этом плане был просто душка, никакого не то что землетрясения - ни единого крошечного вулкана не извергнулось, до сих пор благодарна. Любимому сыну достаточно раз в два дня появляться дома и хотя бы неделю не таскать денег из родительских кошельков, и он уже умница и наша радость. А нелюбимый старается, пашет, пашет, а всё ему упрёки: отчего нехорош.

Надо, наверное, научиться и все месяцы полюбить. Того - за то, этого - за это. Каждого - за своё. Тогда ощущение "всё плохо, а до чего же, всё-таки, хорошо" будет тебе постоянным фоном. Оно, собственно, и так - им, но в мае при этом мысль копошится "вот если б не май", а в високосном году - "ах если б не он", наши зимы проходят быстро, а лето долго, я не люблю жару, а ты - холода, я смеюсь навстречу северному ветру, прекрасно зная, что никакой он не северный вовсе, и тащу за собой варежку на верёвочке, и подмигиваю из-за угла: скажи, Жучка, здорово мы их всех обманули?

* * *

Если Ривка упоминает в общении между вами
какого-то человека каждые часа полтора,
если Ривка сообщает, что на том самом диване,
где ты будешь спать сегодня, он задремал вчера,
значит, ей нету дела ни до каких излишеств,
Ривка в наши заботы и тяготы - ни ногой.
Страдалица Андалузия сопит от лица Всевышнего,
новости набегают, одна веселей другой.
Дует в трубу погода, дрейфует упрямый кораблик,
длинные разговоры захыватывают с головой.
Сказка - на то и сказка, чтобы в стельку озябший зяблик
смог обогреться ею, если еще живой.
Пальцы, подуй на пальцы. Рифму, придумай рифму.
Я подскажу направленье, дальше уже сама -
и не подходи к телефону. Да ладно, причем тут Ривка?
Всё у тебя получится. Видишь - опять зима.

* * *

Пожилой водитель подвозящего меня школьного автобуса облагорожен длинной седой бородой и широкополой шляпой. Едет, задумчиво покачиваясь, являя собой рождественскую картинку "старый благочестивый еврей ведёт школьный автобус". Слушает, меж тем, тяжелый рок. Жмурится под суровый ритм ударных. Я стою, любуюсь.

Потом у него звонит телефон, подключенный к громкой связи. Водитель отвечает. Привет, говорит юный тягучий женский голос. Капризно так говорит, задумчиво: "приве-е-ет". Привет, отвечает водитель. "А почему ты мне не звонишь?" - вопрошает женский голос с интонацией девочки, которой не долили в какао сливок. "Почему ты не позвонил спросить, как у меня дела?". Водитель отключает телефон от громкой связи и переходит на нежный шепот в трубку, не переставая покачиваться под ритм и вести автобус. Седая борода величественно метёт ему колени.

Полуднём позже меня везёт водитель такси. Водители такси народ вообще крайне общительный, этот не исключение. Сижу, пытаясь сосредоточиться на предстоящей мне работе, краем уха, однако, слушаю журчащие рядом речи. Давняя привычка слушать всё, звучащее рядом - чтобы не пропустить ничего ценного из того, что мне щедро льёт в подставленные ладони окружающая действительность. Привычка не подвела и на этот раз.

- Люди, - говорит таксист, лихо ворочая рулем, - они как птицы. С утра улетаешь из гнезда, вечером прилетаешь, и всю жизнь летаешь только для того, чтоб накормить детей.

А что касается страны, Лёнька, так тут дело совсем в другом. Страна - она как женщина, я говорила тебе об этом. Ты мне рассказываешь - в Америке возможности до неба и куча перспектив. Безусловно, я и не спорю. Но, ты понимаешь, если я тебя буду уговаривать жениться на моей жене, потому что у неё большая грудь и красивые глаза, ты засмеешься. Ты скажешь - да какая разница, какое у неё что, мне-то она чужая. Жену выбирают не по принципу "самые длинные ноги, которые согласились со мной пойти" или "самая круглая попа на свете", жену выбирают по стечению тех таинственных обстоятельств, которые до конца, боюсь, не понять никому из нас. Если жена любимая, конечно. Так вот, со страной то же самое. Бесполезно доказывать, где возможности больше - это как объяснять, что твоя жена лучше моей, потому что она вкусней готовит. Возможности больше понятно где. И вкусней готовит понятно кто. Но это не причина всем жалеть, что они не женились на той женщине, на которой женился ты. Твоя вкусней готовит, а моя зато умней. Или рукодельней. Или лучше делает минет, хотя и это, конечно же, не причина. А причина, она знаешь в чем?

В том, что как только мы с тобой встретились, после семнадцати лет, которые провели, уехав каждый в свою страну, ты стал говорить мне о том, как рад, что уехал туда, куда уехал. И как много возможностей открывается перед тем, кто оказывается - там. И о том, что уровень жизни там - он, конечно...

Всё это так. А я принадлежу этой стране точно так же, как принадлежат женщине после семнадцати лет счастливого брака. Ты не будешь объяснять старому другу, которого не видел семнадцать лет, почему женился именно на этой, изрядно постаревшей с тех пор, матроне. Ты просто представишь её - моя жена. Как сказал бы "моя жизнь". Не объясняя, чем именно она прельстила тебя семнадцать лет назад. Ты упомянул уровень образования и величие нации - как дополнительные причины того, почему. А мне, по прошествии семнадцати лет, и в голову бы не пришло перечислять причины.


* * *

Если Ривка не хочет следовать никаким намеченным планам,
не поднимает трубку и отказывается объяснять,
над чем до утра работала, а только глядит султаном,
имеющим все богатства, да ленящимся их применять,
если Ривка умоляет в гости заходить, пожалуйста, чаще,
а сама при этом едва ли является в собственый дом,
если у неё на неделе семь пятниц, и все они - настоящие,
и мы обязательно пообщаемся, но - извини - потом,
значит, она опять убегает, забыв попрощаться жестом,
потому что ей снова некогда: безумная прорва дел,
и опять говорит, улыбаясь, самым открытым текстом,
как же прекрасен кое-то, кто тебе уже осточертел.
Самое прекрасное в Ривке - что у вас с нею нет романа.
И ты наслаждаешься этим каждый день общения с ней.
И с неба летит, подрагивая, всё та же сплошная манна,
и тает в расположении обычных земных огней.

* * *

Иногда, сказала мне женщина в одной из моих групп, я начинаю нервничать, что когда-нибудь стану старушкой. А иногда пугаюсь, что не стану.
спокойный

Ничего особенного

А ничего особенного, на самом деле. Ты просто живёшь, просто ходишь, просто чего-то хочешь, просто оно сбывается. Скажи спасибо.

Ничего особенного. В моей жизни было много такого, про что, в принципе, можно сказать "ничего особенного". Ничего особенного, так, разное. Жизнь. Вот была одна история, тоже, в общем-то, ничего особенного. Я тогда даже никому особенно о ней не рассказывала, не потому что - ничего особенного - а потому что почему-то было неловко. Мол, типа, опять я со своим. А ведь тоже ничего особенного, если подумать. Скажи спасибо.

Практически сразу после того, как наша старая машина по имени Слон приказала долго жить, димины родители уехали на месяц в Америку и оставили нам "на погулять" свой немолодой нездоровый Фиат. Дима сначала колебался на тему использования Фиата - уж больно тот немолод и нездоров, а рана от потери Слона еще свежа - но потом всё-таки рассудил, что лучше ездить на колёсах, пусть и на плохих, чем не ездить никуда, и мы Фиат взяли. Взяли, дождались выходных и поехали в другой город в гости. К друзьям.

Доехали благополучно, хотя, по диминому выражению, "грелись". Убей меня Бог, если я понимаю, что означает эта автомобильная мантра, и что именно греется в стандартном сочетании болтов и гаек для перевозки кондиционера с места на место (поправка для конкретного Фиата: плохого кондиционера). Я только замечала, что все водящие машину время от времени сообщают, что они - точнее, она - "греется", и все понимающие собеседники цокают языком и качают головами. Я понимающим собеседником в данном случае не являюсь, но поцокать языком тоже могу. Я поцокала языком, и мы с Димой, взяв под мышку общительную Мусю, отправились к друзьям.

У друзей было хорошо. У друзей было настолько хорошо, что нам даже удалось там же в какой-то момент уложить Мусю спать - событие невиданное, учитывая, что вне дома наша капризная принцесса не спит нигде и никогда. Но раз уж удалось, мы хором кинули в воздух по чепчику и засиделись до полного неприличия. Часа в три ночи аккуратно переложили спящего ребёнка в автомобильное кресло, и поехали. А чего.

Итак, декорация: ночь с пятницы на субботу. Повторяю: с пятницы на субботу. Этот момент прошу считать ключевым. Знающие люди меня поймут, для незнающих поясню: ночь с пятницы на субботу - это ШАБАТ. По еврейскому календарю любой день начинается с вечера, и заканчивается тоже вечером, то есть встреча субботы происходит вечером в пятницу, и вечер пятницы - это шабат, точно так же, как окончание субботы - это вечер субботы, а не утро воскресенья. Иными словами, ночь с пятницы на субботу - это самый что ни на есть шабат и есть.

Учли: шабат, три часа ночи. Место действия - шоссе номер один, соединяющее Иерусалим с центром страны. Мы едем из центра страны в сторону Иерусалима. В детском кресле спит Муся. Рядом с ней, свернувшись калачиком, дремлю я. Дима ведёт машину и время от времени реагирует на мои сонные проверки: "ты спишь?" категорическим "нэт". Через какое-то время мне надоедает проверять, и я окончательно засыпаю. Еще через какое-то время машина чихает и встаёт. Еще через какое-то время я даже сквозь сон улавливаю, что мы стоим уже какое-то время. Довольно продолжительное время.

Кусок с четырёх до пяти утра я опущу, он полон технических подробностей, которые не имеют отношения к сути моего рассказа. К пяти утра выясняется, что
а) дальше мы не едем
б) по крайней мере на этой машине
г) которую через полчаса придёт забирать с шоссе тягач
д) который нас самих, к сожалению, забрать не сможет
е) потому что ночью в субботу все машины отволакиваются до воскресенья на специальную перевалочную базу в город Модиин.
Ё) просто ё...

И даже "ё-ё-ё-ё-ё", потому что коротать остаток ночи на шоссе Тель-Авив - Иерусалим нам не хочется, ехать с тягачом в город Модиин в пять утра нам особо незачем (попробуй потом еще выберись из этого города Модиина, в шабат-то), с нами ребёнок, пока что спящий, но вряд ли это надолго, а ночи в Израиле даже летом довольно прохладные. При том, что одеты мы никак не для ночевки на шоссе. Той ночью еще и сильно похолодало.

Автобусы по шабатам в Израиле не ходят. Вообще. Но даже если бы и ходили - то не в пять утра. Но даже если бы и не пять утра - по субботам, говорю же, не ходят. Пойдут на исходе субботы, который, как мы только что выучили, хоть и не утро воскресенья, но вполне даже поздний субботний вечер. То есть в пять утра до него еще солидно так.

Ну, идея добираться ночью в шабат к нам домой в поселение - то есть не в сам город, а на Страшые и Ужасные территории - не возникла вообще. То есть совсем. То есть надо уметь уповать на чудеса, но не надо бредить. Зато! В Иерусалиме у меня живут родители. И добраться до них - это, можно сказать, программа-максимум. Пробудем там шабат, а вечером поедем домой автобусом. Программа-минимум при этом - переночевать на шоссе. Рассматривать её всерьёз мы отказались.

Надо сказать, что я с неограниченным доверием и оптимизмом отношусь к собственной стране. То есть я могу вляпаться в любые технические неприятности, но во мне живёт железная уверенность, что дома, в Израиле, что бы со мной ни случилось, я выкручусь. Я найду, как добраться до места, где раздобыть денег, как узнать дорогу, и вообще всё, что угодно. Я здесь никогда не впадаю в панику, разве что в уныние, но и то максимум от того, что мои желания сбываются недостаточно быстро. (К слову - за границей у меня подобной уверенности никак нет, поэтому там я весьма нервно отношусь к любого рода техническим осложнениям. А тем, кто живёт за этой границей постоянно, и очень удивляется, а чего это я так психую, я честно объясняю, что дома живу с ощущением маленькой палаты для буйнопомешанных: всё может быть, но стены обиты ватой. За границей же это ощущение сменяется ощущением большого сумашедшего дома: быть может по-прежнему всё, но вату давно разворовали. Вот я и боюсь, элементарно, голову разбить).

Конечно, запросто можно позвонить каким-нибудь друзьям с машиной, и они, конечно же, обязательно нас снимут с шоссе и увезут к себе (а то и до дома довезут). Но у меня плохой характер: мне реально сложно звонить среди ночи кому бы то ни было, пусть даже самому близкому, и просить ехать ради меня любимой хрен знает куда в пять утра меня спасать. То есть если нет никакого другого выхода, то я могу. Но для начала я попробую по-хорошему. То есть сама.

Однако, мы завязли в объяснениях, а тем временем машина со спящей Мусей, матерящимся в переговорное устройство с тягачом Димой и хмурой мной по-прежнему стоит на шоссе номер один. Тягач сообщает, что через полчаса он будет и заберёт машину. Отлично, говорю я, с хрустом потягиваясь и вдвигая ноги в как назло вчера купленные босоножки, до крови стёршие мне за вечер ноги. Оставляй ключ в замке и говорю этому козлу, чтоб забирал машину сам. Будем ловить тремп. Я не верю, что в пять утра найдутся люди, которые не остановятся, увидев нас, стоящих на дороге. Ведь понятно же, что мы не от хорошей жизни тут стоим.

Ребёнка, несмотря на явную рекламную пользу от присутствия малютки на дороге, мы решили, пока не поймается тремп, оставить спать в машине. Во-первых, было очень холодно, а я не хотела, даже ценой быстрого спасения, подвергать Мусю опасности заболеть. А во-вторых, я была железно убеждена, что в пять утра на междугороднем шоссе поймаю тремп за пять минут без всякой Муси. Опыт показал, что я была права.

Первые три минуты мы простояли безрезультатно, и я убедилась, что люди, которые не остановятся увидев нас, стоящих на дороге, ЕСТЬ. Даже не очень мало - мимо нас со свистом пронеслось машин пять. Они уложились ровно в три минуты. На исходе трёх минут мимо нас, всё с тем же свистом, пронеслась очередная благодать на колёсах, но через какое-то время затормозила, сдала назад и остановилась шагах в десяти от нас. Явно спрашивая всем своим видом: НУ?!?

Мы ринулись к данной благодати, и за рулём я узрела пожилого религиозного еврея. Он был красив, носил окладистую бороду, длинные пейсы и бархатную черную кипу, был одет в белую рубашку, а черный пиджак висел на спинке его кресла. Те, кто живут в Израиле, без труда узнали бы в нём так называемого "ортодокса" - то есть представителя весьма конкретной группы населения страны, очень верующих и очень религиозных евреев. Господин ортодокс воззрился на меня из-за руля автомобиля и поинтересовался, что случилось. Я открыла рот и поняла, что мою крышу уносит далеко-далеко.

Еще раз. Ночь. Пять утра. Шабат. Ортодокс. Нормальный ортодокс!!! Которому в шабат нельзя не то что машину водить - свет включать. Понимаете, в шабат НИЧЕГО нельзя. Нельзя работать, нельзя приводить в движение машины, нельзя высекать огонь (то есть исключены поездки на автомобиле), нельзя ничего создавать, нельзя строить, нельзя производить денежные операции... Многие люди из тех, кто не носит кипу и выглядит по-светски, соблюдают шабат. Но из тех, кто кипу носит (да еще черную бархатную, то есть самую "крутую"), шабат соблюдают все! Сто процентов! И никто из них никоим образом не может оказаться за рулём автомобиля ладно уже ночью (хотя и это маловероятно, они обычно ведут довольно нормальный образ жизни), но в субботу - никак.

Тем временем, под все эти суматошные мысли, мы одним предложением объяснили господину, что именно у нас случилось ("машина... ребёнок... Иерусалим... опаньки..."), и он без особого восторга командует нам: "залезайте". Мы скачем к оставленному Фиату, вынимаем из него Мусю вместе с детским креслом, какие-то разбросанные по салону вещи, обувь, карты, воду (мама, мама, цирк приехал!), и бежим к машине. Я тем временем судорожно размышляю, как такое может быть, учитывая, что такого по определению не может быть никогда. Первая моя мысль была - на похороны едет! Потому что есть вещи, ради которых можно нарушить шабат. Ради похорон, кажется, можно. Но похорон в шабат не бывает! К тому же в пять утра. Может, он на роды? Единственная дочь, папа - врач, без него никак, то, сё. Но когда мы сели в машину, я обнаружила, что в машине играет музыка. Может, ортодоксальный еврей и может поехать на роды к дочери или кому-то еще в субботу. Но слушать при этом музыку его не обязывает никакое спасение души! А что тогда?

Музыка, кстати, вполне пристойная. Какие-то религиозные напевы. Моя крыша качается и скрипит, как мачта в известном стихотворении.

Актер? Из театра едет? В ПЯТЬ УТРА? В костюме и гриме? Ммм вряд ли. Машина подходящая не для актера, а для религиозного человека, с наклейками религиозного содержания, с фотографиями внуков и т.д. К тому же, если актер - то явно загулявший. А загулявшие актеры мало похожи на степенных ортодоксов, даже в костюме и гриме. Может, у него специальная миссия - ездить в субботу, ловить грешников, которые потерпели аварию в субботу, и читать им мораль на тему "вот видите, как плохо, что вы ездили в субботу"? Но для этого надо проездить массу суббот зря, потому что а если бы мы не застряли в этот раз на этом шоссе? Не так уж часто там кто-то ночами застревает. Да и вообще, идиотский какой-то способ религиозной пропаганды. Глупый.

Наш милый водитель тем временем не ведёт никакой религиозной пропаганды. Он спокойно слушает музыку, рулит в сторону Иерусалима и не обращает на нас ни малейшего внимания. По-моему, он вообще чем-то недоволен. Я бы на его месте тоже была не в восторге, честно говоря.

Доезжаем до Иерусалима. Начинаю думать, где нам выходить, как ехать дальше и всё такое. Но думать не приходится - товарищ ортодокс уверенной рукой едет... точно к дому моих родителей. Дима смотрит на меня уже не квадратными, а какими-то треугольными глазами. Мы молчим. Муся дремлет. Водитель молчит тоже. Музыка играет. Едем.

Ровно за сто шагов до дома моих родителей наш новый друг сообщил нам недовольным тоном "а вот тут я - налево" (можно подумать, мы ему заранее адрес говорили), и движением бровей дал понять, что в дальнейшем был бы рад обойтись без нас. Мы благодарим его с тем жаром, который один способен скрыть степень нашего замешательства, подхватываем Мусю и выкатываемся из машины. До дома моих родителей - пять минут неспешной ходьбы. Время - без двадцати шесть утра. Горит восток зарёю новой. Ну фига ж себе, говорит Дима. Да я и сама удивилась, отвечаю я. Понятия не имею, насмешничает светлеющее небо над нашими головами.

Террорист!!! - уверенно сказала моя мама, выслушав историю. Мама, мягко ответила я, послушай, мама. Террорист, конечно, может переодеться в религиозного еврея. Но ездить в таком виде в субботу - это надо быть не террористом, а идиотом! Потому что первый же патруль поймёт, что что-то тут не так!

Да, сказала мама, а откуда патрули ночью? Точно, террорист!
Ну, ответила я, а почему тогда он нас не взорвал? Довёз прямо до дома, не сказал ни слова, отвалил бесследно... Точно, террорист?

Разгадки у меня нет до сих пор, да я её и не ищу. Ничего особенного, на самом деле. Ну, понадобился нам срочно ангел-хранитель, ну нашли там кого сумели, ну оторвали от срочных дел, ну не успел он переодеться, ну был он не особо доволен, но работу выполнил честно. Муся на холодном шоссе не стояла ни минуты и не простудилась.

Через несколько минут начинается Судный День, очередной в этой жизни. Мне сложно объяснить, почему, но именно сейчас мне захотелось рассказать эту историю. Ничего особенного, я же предупреждала. Ты просто живёшь, просто ходишь, просто чего-то хочешь, просто оно сбывается. И так - каждый раз. Скажи спасибо.

Говорю.

Спасибо. Хорошей всем записи в Книге Жизни.
спокойный

Сместив акцент

То, что мне умопомрачительно везёт на хороших людей, известно давно. У каждого есть своё персональное счастье, ну так у меня, среди прочего - вот такое упоительное везение. Иногда хорошие люди при этом колоритны донельзя, и часто при этом я их еще и не до конца понимаю - что, безусловно, добавляет остроты и интереса. Вчера.

Вчера пытаюсь, как водится, попасть домой. Стою, жду тремпа. Останавливается машина. За рулём - черная лохматая собака в ошейнике. Ой, нет, простите, вот она уже сдвинулась чуть-чуть - да, под собакой сидит мужик. Бородатый, в кепочке. Улыбается. Объявляет: ТЕКОА!

Это так наше поселение называется - Текоа, Ткоа, вообще-то. Но это слово можно по-разному произнести, с разным акцентом и всё такое. У мужика акцент - американский и очень сильный, поэтому звучит это приблизительно так: ТэйкОа!

Произносит и ладно. Но из-за акцента мы (я и еще одна стоящая рядом девушка) произнесённое слово не очень понимаем. Девушка переспрашивает: куда? Мужик, всё так же широко улыбаясь: ТэйкОа! И еще раз, явно уже для идиотов: ТэйкОа!

Место в машине, кажется, всего одно - рядом с собакой. Заднее сиденье обширно завалено Чем Попало, и места там нет. Но мужик оперативно пересчитывает стоящих на тремпиаде нас, выходит из машины и быстрыми движениями разгребает Что Попало, скидывая его Куда Попало. Через две минуты среди Чего Попало образуется уютное гнёздышко, на которое мужик указывает торжествующим жестом, комментируя: ТэйкОа!

Ну что ж, Тэйкоа так Тэйкоа. Я с готовностью запихиваю свои некрупные части тела внутрь гнёздышка, девушка опасливо пристраивается впереди, рядом с собакой, мужик напоминает всем интересующимся - "ТэйкОа!", и мы едем. Фрррр чух чух чух.

По дороге мужик общается по-английски с собакой. Выговаривает ей за что-то, чем-то он ею недоволен. Собака слушает не очень внимательно, потому что в кармане у мужика лежит что-то вкусное, и она это вкусное оттуда раз в пару минут выкусывает по чуть-чуть. Мужик каждый раз при этом виляет стремительно несущимся автомобилем и обзывает собаку всякими нежными прозвищами. Короче, у них там консенсус.

Дорога недлинная, приезжаем на место. Еще по дороге мужик опытным путём выяснил, что я говорю на довольно мелодичным английском, и явно этому обстоятельству обрадовался. Куда ты едешь в ТэйкОа, спрашивает он меня. В Ткоа "гимел" (это - чуть отдалённая часть поселения), объясняю я. А ты, спрашиваю? В "ТэйкОа гымел", конечно, радуется мужик, я же тебя туда везу!!! Мммм, говорю я с умным видом, я, вообще-то, могу и пешком дойти, там идти - минут 15, и вообще, не обязан же человек, довёзший безлошадных нас до поселения, развозить теперь всех по их домам! Да ты что, отвечает мне мужик, каким это ты пойдёшь таким пешком, если я тебя сейчас довезу? Никуда ты пешком не пойдёшь! Ну, ладно... Я вообще-то покладистая. Ну, значит, не пойду.

Но с нами в машине - еще девушка. Молодая и очень застенчивая, с трудом говорящая как на иврите, так и по-английски (родной язык у нас с ней явно один и тот же, но сейчас не время и не место это выяснять, а куда она едет, ей объяснить языка хватает). Кудда ты йедиешь, спрашивает её на иврите наш водитель. В магазин, краснея, признаётся девушка. В магэзын, радуется, водитель, поехали в магэзын!!!

Разворачиваемся (магазин - в противоположной стороне от "ТэйкОа гымел"), едем в магазин. Магэзын, темпераментно восклицает наш Сусанин каждые две минуты, магэзын! Искренняя радость человека, которому досталась честь везти её в магазин, напрочь сбивает девушку с толку. Она явно с большим удовольствием дошла бы до магазина ногами, но её не пускают. С воплями "магэзын!" нас довозят до дверей местной лавочки, которая - сюрприз! - оказывается закрытой. Ой, закрыт магазин, восклицает девушка со всеми акцентами сразу, жалко, ну ладно, спасибо я пошл

- КУДДДА, - взрывается водитель возмущенно, кудддда пошла???
- Во второй магазин, - опустив очи долу, шепчет красавица, - мне ведь нужно...

Да, в поселении ТэйкОа два магазина. Один - примерно на расстоянии пяти минут ходьбы от другого.

- Мы едем во второй магэзын! - сообщает водитель, как о деле решённом, и девушка, ставшая к тому времени цвета фаршированного перца, покорно влезает обратно в машину, под собаку. Гррм, говорит собака. Магэзын, поправляет её водитель. Мы едем.

Туда, куда пешком пять минут, на машине, соответственно, одна минута. За неё водитель успевает раз пять упомянуть, что мы едем "магэзын!", и все те в поселении, кто этого еще не понял, получают дополнительный шанс усвоить сие ценное знание. Второй магазин открыт - он работает допоздна. Магэзын!!! - триумфально прозиносит наш славный гид, тормозя, и девушка не вылезает, не выкатывается, а каким-то левым боком просто выпадает на ноги из остановившейся машины. Поправляет юбку, шепотом говорит "спасибо" ("магэзын", напоминает ей её собеседник - видимо, чтобы она не отвлеклась и не забыла о цели своего путешествия) и "до свидания".
- С днём рожденья! - душевно прощается с ней водитель машины.

Нет-нет, я ни на секунду не подумала, что у застенчивой девушки и правда сегодня день рождения. Моё почти растаявшее к тому моменту сознание только отметило, что это, должно быть, хороший способ - прощаться с людьми фразой "с днем рожденья". Наверное, людям это должно нравиться. Мне, во всяком случае, нравится.

Да, кстати, меня ведь тоже надо везти домой. Моё "ТэйкОа гымел" пока что особо не приблизилось - но заветный час уже грядёт. "Гымел!" - объявляет конферансье мне и собаке, после чего признаётся (уже по-английски), что понятия не имеет, где этот "гымел" расположен. Я тебе покажу, обещаю я, и принимаюсь показывать: направо, налево, опять направо, прямо, прямо, направо и вот тут...

Но он меня плохо слушает. Он каждые две минуты восклицает "гымел!", поэтому, когда я прошу затормозить "вооон у той автобусной остановки", моя просьба пропадает втуне. Мы бодро проскакиваем нужную остановку, едем дальше, быстро, однако, едем, еще дальше, я пищу "ээээ вот тут можно извините если можно будте добры ну пожалуйста ДА БЛИН ТОРМОЗИ!!!"

"Да блин" я сказала по-русски. "Тормози" - по-английски. Товарищ внял. Он остановился в замешательстве и неуверенно переспросил: гымел? Гымел, гымел, мрачно подтвердила я, предпринимая очередную попытку покинуть попутку, вот я тут выйду и как раз

- Погоди, соображает водитель, ты же сказала, что живёшь не здесь! А возле автобусной остановки!
- Да, - подтверждаю я, - но мы проехали эту остановку.
- Как проехали, - расстраивается водитель, - значит, мы вернёмся! Гымел! И никаких гвоздей!
Никаких, киваю я покорно, никаких гвоздей абсолютно. Красивая у тебя, мужик, собака. Кудрявая. Грр-афф, соглашается собака: ей приятно.

Разворачиваемся. Сделать это довольно сложно, потому что дорога узкая, а места для разворота нет. Можно было бы проехать еще чуть дальше, и развернуться на большой парковке, но предлагать что-то новое моему темпераментному водителю я уже не решаюсь: черт его знает, к чему это нас приведёт.
Пыхтим, крутимся, два раза глохнем, наконец, развернулись. Перед носом - та самая автобусная остановка. Едем к ней. Гымел, с обожанием говорит водитель, рассматривая окрестности, гымел, ммммм, гымел, ааааа... Возле остановки тормозим. Но не просто тормозим! Я ведь сказала, что живу возле остановки, а не на остановке. То есть надо съехать с шоссе и по узенькой тропинке довезти меня ЕЩЕ пять шагов, до самого крыльца. Только там мне позволяется вылезать. Гымел!!! - сообщают мне, и машина останавливается. Да, да, киваю я, именно гимел, так и есть. Поспорить не с чем.

- Спасибо, - благодарю с нежностью в голосе, - спасибо тебе огромное, ты меня точно до дома довёз, спасибо!
- С днём рожденья, - сердечно отвечает мне мой водитель, - с днём рожденья!
- С днём рожденья, - отвечаю я, исполненная ощущения причастности к тайному, - и тебя с днём рожденья!

Я явно выдержала экзамен: мужик мной доволен. Он приветливо машет рукой, разворачивается на узенькой тропке и уезжает. Я стою действительно впритык к своему крыльцу. Я доставлена до самого дома, поздравлена с днём рожденья на полгода вперёд и развеселена почти до слёз. А перед глазами у меня стоит плакатик, который висел (криво) над зеркалом в так замечательно довезшей меня машине.

- Не надо мне мешать! - было написано на нём. - То, что я делаю, я делаю - хорошо.
  • Current Mood
    full full
спокойный

О прикрой свои бледные нервы...

Ну ладно, ляд с ним, что в ленте друзей сегодня каждые два сообщения из каждых трёх - это смеси, изготовленные бредогенератором. И даже ладно, что уже каждые четыре из каждых двух. "Пока ты целовал мою невесту, я терпел".
Ну ладно, что из-за этого мне приходится пропускать каждый опять-таки второй-третий текст, потому что я уже знаю, что там будет. Там будет "и она откинулась на его могучие волосатые шины вашего автомобиля, умеющие доставать до самого дна души, которая образовывается где-то к седьмому месяцу от конца успешного грудного вскармливания". "Пока ты танцевал лезгинку на столе, я терпел".

"Но когда ты воткнул в мою тещу веник, и сказал, что она теперь - наша птица счастья, я не выдержал!" Потому что я теперь не могу сходу отличить нормальный пост от бредогенераторного!!! Потому что, начитавшись всех этих "безмятежных эф-ти-пи файлов с заварным кремом", "ненужных сторон равнобедренного а ну уйди отсюда" и "не говорите мне что женщина куда же хуже отнимая швабру", я уже до конца второго где-то абзаца любого текста просто не понимаю, это автор так изящно занимается постмодернизмом, или опять ОНО. Нет, я понимаю, что "оно" - это смешно. Мне тоже было смешно. Первые шестьдесят два раза. Последующие сто пять - уже менее смешно. Но нынешние двести четырнадцать я больше не могу учитывая скорость автомобиля движения молекул куда куда вы удалились весны моей гнедые бзды!!!

А вообще, лучшим бредогенератором, по-моему, вчера сработала kollega.
Она сказала, что, раз так, то пора уже, наконец, написать на меня пародию под названием "Книга жалоб и обожаний в моей постели".
Желающие это сделать приветствуются. Только, пожалуйста, не с помощью бредогенератора.
  • Current Music
    Демарш энтузиастов
спокойный

Про денный ночь

Сегодняшний день выдался на редкость информационно и эмоционально насыщенным, вследствие чего, безусловно, удался. Ухожу спать в глубокой и приятной задумчивости, при этом - с глубоким же и приятным же ощущением покоя. А перед сном вспоминаю, как я вчера "делала день" (по выражению моего папы, который моими школьными утрами сообщал: вставай, дорогая, пора одеваться, стелить постель, заниматься делами - делать день!).

Рассказываю я про это, собственно, из-за одного эпизода. Дело в том, что я вчера проспала. Совсем. Напрочь. Что случается со мной крайне редко, если не сказать практически не случается, потому что моя личная встроенная невротика никогда, даже во сне, не даёт мне забыть, который час. Но последние несколько ночей выдались даже по моим меркам какими-то особенно малосонными, и, получив во вторник свою законную выходную половину дня, увезённого до бабушки ребёнка и возможность спать без помех, я принялась за это дело столь рьяно, что всё остальное просто выпало из границ моей реальности.

По вторникам я обычно выхожу из дома в час пятнадцать - с тем, чтобы успеть на автобус в час тридцать. Данный автобус (а ходят они редко, раз в два часа - так что понятия "следующий" просто не существует) увозит меня по моим делам, и я прекрасно всё успеваю. Для того, чтобы выйти из дома в час пятнадцать, мне необходимо встать как минимум без четверти час. Ну ладно, в час. Завтрак нафиг, кто же ест в такую рань, но душ и одевание занимают хоть какое-то время, к тому же время года - зима, поэтому помимо "плавки снял, шорты надел" надо как минимум причесаться. Хорошо. Обычно по вторникам я встаю и не в час, и не в половину, а как попало, но уж точно гораздо раньше, чем впритык. Встаю, кручусь по дому, собираюсь неспешно, и ровно в час пятнадцать выхожу. Вчера я ровно в час двадцать открыла глаза.

...ть.

Тут мы проявим чувство такта и пропустим последовавший непосредственно за этим кусок моей жизни, скажу только, что через час десять, в половину третьего (а меня ждут к без четверти три, и явно не там, где я в этот момент нахожусь), я ловлю такси. На мне что-то надето, но это что-то, судя по всему, встретилось друг с другом случайно, посему решило не застёгиваться. На моей голове что-то растёт, но мыли его в последний раз сильно позже, чем причесывали, поэтому оно мокрое, во-первых, и стоит дыбом, во-вторых. Шнурки объявлены архитектурным излишеством, поэтому один развязан, а второго нет. Или есть? Не помню. Кажется, есть. Точно, есть: вон, свисает. Из кармана.

Такси передо мной, тем не менее, останавливается. Залезаю. На ходу объясняю водителю, куда мне надо и зачем (не в смысле, что делать, а в смысле, куда сворачивать). Машу руками, одной ладонью изображая Музей Ислама (там направо), а второй - поворот налево (туда не надо). Водитель смотрит на меня с явной приязнью, но слегка удивлённо. Соображаю, что вид у меня еще тот - а еду я, тем временем, в очень приличное место. Открываю зеркльце, размещенное в солнцезащитном щитке перед моим сиденьем, привстаю, чтобы отразить там хоть что-нибудь от себя (росту мне мой просып не прибавил), пытаюсь найти на голове волосы и их там пригладить. Водитель смотрит с возрастающим интересом. Плюю на всё, вынимаю расчёску, втыкаю с размаху в то, что на голове. Дергаю. Еще раз дёргаю. Увлекаюсь. Водитель вообще перестаёт глядеть на дорогу, ему явно интересней угадывать, что за слова я там произношу одними губами самой себе.

Понимаю, что надо что-то сказать, а то неудобно. Ну, что ж - "не знаешь, что сказать, говори правду".

Понимаешь, объясняю я водителю, делясь с ним вполне такой светской улыбкой, у меня сегодня день весь кувырком. Понимаю, с готовностью кивает водитель (о, а вот и мой Музей Ислама промелькнул за окном), бывает, что ж. Ну да, поддерживаю я наш интересный разговор, ты видишь - я просто проспала... Вижу, кивает водитель, глядя на мои развязанные шнурки и мокрые волосы, вижу, виж... И тут он застывает. Потому что до него доходит.

Он смотрит на меня, потом - на часы перед собой, на приборном щитке, потом - опять на меня. И повторяет, со всем недоумением человека, который до сих пор не догадывался, что подобное вообще бывает - а глаза при этом не отводит от часов (на которых - без четверти ТРИ):
- ПРОСПАЛА?!?

"А потом она долго объясняла всей больнице, что её на семнадцатом этаже сбил горнолыжник". (с)
  • Current Mood
    full full
спокойный

Зелёное небо, небо, небо.

Беата, простишь? Я про Женеву. Я все-таки расскажу об этом, впрочем, ты и не просила, чтобы нет.

Беата стояла в пробке и пыталась попасть в Женеву. Получалось плохо: вместе с Беатой в пробке стояло еще приблизительно два миллиона машин, и все они пытались попасть в Женеву. Женева была в восьмидесяти километрах, желанная и недоступная, как яблоня за забором. Впрочем, через забор можно перелезть, это-то Беата знала. Через забор перелезают так: сначала подтянуться на руках и заглянуть поверх, потом закинуть ногу, потом... "Пииип!", сказало радио, и Беата отвлеклась. Она много и с удовольствием перелезала в своей жизни через заборы. Но в Женеву пока что было сложно перелезть.

Радио прокашлялось и неохотно сообщило, что в сорока километрах от Беаты и от Женевы на шоссе случилось явное не то, в связи с чем проезд на Женеву этим путём временно отменён. Всем двум миллионам стоящих в пробке на этом самом шоссе - пардон, господа. Подождите. Рассосётся.

...ссосётся, внятно сказала Беата по-русски, и съехала на обочину покурить. Вышла из машины, закурила, задумалась. В Женеву-то бы фиг с ним, не в Женеве счастье, но из Женевы был самолёт на Рим, а вот в Рим было надо. По делу. Самолётом. А самолётам, как известно, плевать на пробки. "Этим самолёты лучше прочего транспорта", - подумала Беата, но облегчения данная мысль не принесла. Вряд ли билет можно было поменять, но билет в крайнем случае можно было купить новый, а в Рим было надо и быстро, а на дороге к Риму лежала Женева, а в Женеву было не попасть. Беата прищурилась и, приподняв подбородок, глянула поверх моря машин на шоссе. Беатина машина была съемная, её надо было возвращать ровно перед самолётом, а самолёт был уже скоро, но из Женевы, а Женева была во-о-он там, за поворотом. "Ищи своих друзей на повороте", называется. Это израильское выражение Беата подумала на иврите, а потом перевела сама себе на русский. Потом на английский. Потом на французский.

На обочину мягко съехал огромный, старый, ухоженный "Ситроен" и затормозил, встав точно за Беатиной машиной. Из "Ситроена" вышла очень французская стильная дама, вся на каблуках и булавках. В ювелирном салоне дама смотрелась бы лучше, чем в пробке на шоссе перед Женевой. Но и на шоссе она тоже выглядела неплохо.

- Вы не знаете, мадам, - обратилась дама к Беате церемонно, - что происходит?
- К сожалению, знаю, мадам, - ответила Беата так же, - по радио сказали, что происходит явное не то.
- Это заметно, - проницательно отметила дама, закуривая что-то тонкое и длинное, - а что именно, мадам?

Беата объяснила, что именно, сдобрив своё объяснение парой слов, явно непонятных церемонной француженке, но сильно скрасивших повествование ей самой. Идея, что в Женеву так просто не попасть, даме не понравилась, но в ужас не привела.

- Послушайте, мадам, - сказала она Беате, глядя на неё с приязнью, но безлично, как на хороший выставочный экспонат, - если всё это в любом случае надолго, а стоять тут нет никакого смысла - не пойти ли нам пока что выпить пива через дорогу?
- Почему бы и нет, мадам, - ответила Беата, задумчиво глянув на собеседницу.

Они оставили бездвижные машины, пересекли замершее шоссе и забрались на второй этаж небольшого теплого торгового центра. Беата вообще любила пиво, а в Женеве и окрестностях - особенно. Пиво было, как и ожидалось, обалденным. В кафе было полутемно. Из окна внизу светилось огнями машин стемневшее тем временем шоссе. Шоссе стояло.

- А Вы вообще-то куда едете, мадам? - поинтересовалась француженка.
- Вообще-то в Рим, - мрачно сказала Беата, не отрывая взгляда от неподвижного шоссе. - Только не еду, а лечу. Впрочем, кажется, уже не лечу. Потому что не еду.

Вряд ли она поймёт эту фразу, но плевать. Беата глотнула еще пива. Посидели молча. Шоссе по-прежнему не шевелилось.

- Послушайте, мадам, - сказала француженка, - я вижу, у Вас съёмная машина. Где Вы должны её возвращать?
- В Женеве! - ответила Беата с приевшейся уже ей самой интонацией грустного клоуна.
- Меня зовут Натали, - сообщила в ответ француженка, ставя стакан на стол.

Беата подняла бровь. Натали. Это становилось забавным.
- Меня зовут Беата.

- Послушайте, Беата, - француженка говорила негромко и лениво, как бы перебирая языком бусины во рту под изогнутыми губами. - Послушайте, Беата. Почему бы нам с Вами не переночевать где-нибудь здесь, поблизости? В Женеву сейчас всё равно не попасть, самолёт Вы, скорее всего, пропустите. Утром мы поедем в Женеву, там Вы сдадите свою машину, а потом я отвезу Вас в Рим.

Беата вспомнила роскошный старый "Ситроен", оставленный на обочине рядом с её съемной тачкой, и поняла, что на таком перевалить через Альпы - за нефиг делать. У Натали были чистые линии лица и тела, и немного острые плечи, как у той девушки в Бонне. Та, в Бонне, была чудо как хороша. Эта, тут, в восьмидесяти километрах от Женевы, могла оказаться еще лучше.

- Почему бы и нет? - ответила Беата вопросом на вопрос, и щелкнула пальцами, призывая счёт. Натали встала и взяла со стола свою сумочку. Беата протянула руку, и взяла свою. Они вышли всё к тому же шоссе, прошли несколько сот метров и зашли в маленькую гостиницу всё на той же обочине. Им вслед - то ли осуждающе, то ли с завистью - смотрела прочно стоящая на дороге пробка.

Беата, простишь? Я не буду подробностей. Подробности, безусловно, были, и подробности, безусловно, были хороши. Но ведь ты мне их толком и не рассказала, Беата, а кто я, чтобы додумывать за тебя подробности? Достаточно уже и того, что я додумываю за тебя - тебя.

Девушка в Бонне могла отдыхать, свободно. Утром задумчивая Беата молчаливо пила кофе и курила, Натали, потрясенная до глубины души, напоследок отправилась в душ, шоссе под окнами было абсолютно пустым, а небо над головой - абсолютно зелёным. Беата впервые в жизни видела зелёное небо. Что именно создавало такой странный эффект - то ли освещение солнечно-холодного дня, то ли тонированные гостиничные стёкла, то ли собственные Беатины зеленоватые глаза, сквозь которые мерно лился утренний свет, Натали не знала. Она вышла из душа и так и стояла, поблескивая утренним стихшим телом. Островатые плечи, тонкие руки, губы, изогнутые в лук. Никакой помады. Никакой вообще помады с утра. Зелёное небо насмешливо глядело вниз, Беата чуть вопросительно глядела на небо снизу. В стороне, на ковре, у стены, стояла босиком Натали, обнимая себя за плечи. Зелёное небо казалось ей чем-то закономерным, если бы небо в этот день не оказалось зелёным, она была бы удивлена.

Дорога в Рим оказалась не такой простой, как предполагали, но довольно приятной и не слишком долгой. Ехали, временами общались, что-то делали, чего-то не делали, выходили, возвращались, нормально. Старый "Ситроен" оказался покладистым человеком, и честно пыхтя, перевёз их через Альпы. Машину вели по очереди. Много курили. Много молчали. Натали это не мешало. Беате было всё равно. Всю дорогу до Рима она покупала на двоих сигареты и следила за картой. Всю дорогу до Рима Натали вела машину гораздо медленнее неё. Всю дорогу до Рима над их головами с разной скоростью ехало спокойное зелёное небо.

В Риме быстро и по-деловому расстались, обменявшись адресами электронной почты. Беата с головой ушла в свои римские дела, Натали неспешно растворилась в итальянском воздухе. Зелёное небо повисело еще какое-то время, а потом посерело и залилось перламутром.

Римские дела оказались обычными делами, как это часто бывает, посему они сначала были, а потом кончились. Беата покрутилась еще какое-то время по Риму, проехала по пути через что-то уютно-сиреневое без особого названия, но с прекрасной кухней, и улетела в Штаты. Там она наконец добралась до электронной почты, и, не слишком этим обстоятельством удивясь, получила письмо от Натали.

Беата не особо задумывалась, что именно ожидает прочесть в этом письме, но то, что она прочла, её удивило. Натали чуть ли не матом (то есть если бы это было по-русски, это было бы, наверное, матом) ругала её вдоль и поперёк. Сообщая, что теперь, после той ночи, осталась как последняя идиотка, потому что ни один мужик её больше удовлетворить не может, а где взять женщину, она не знает. И виновата в этом исключительно Беата, которая её соблазнила и довела до жизни такой, лучше которой в её жизни ничего не было и не может быть, но ведь больше этого нет, и как теперь жить вообще, непонятно.

- Прелесть какая, - подумала Беата, бегло просматривая другие письма, - она меня позвала пить пиво, она мне предложила остаться, она меня отвезла в Рим, и это называется я её соблазнила. Впрочем, не исключено, что что-то в этом есть. Что-то есть.
Она машинально посмотрела в окно и сощурилась. Небо в окне было абсолютно обычным, нормальным, стандартного синего цвета.

Беата, простишь? Я не буду описывать всю вашу длинную переписку, ведь даже то, что вы переписываетесь до сих пор, по сути, неважно. И неважно, что Натали нашла-таки себе женщину (кто бы в этом сомневался, Беата!), и неважно, что она приезжала один раз в Америку, и хотела встречи, и тебе было не до неё и ты соврала, что сейчас в Европе, хотя была - на соседней улице практически, и там тоже полыхало непонятного цвета небо, но его уже не видела случайно, в общем-то, промелькнувшая Натали.

А вот если подумать - ну куда она, Натали, ехала тогда, по дороге к Женеве, куда она направлялась, как оказалась там, на этом забитом пробкой шоссе? Я спросила Беату, и Беата, подумав и вспомнив, ответила "никуда".

Никуда она тогда не ехала, абсолютно. У неё что-то не сложилось в тот момент и минуту жизни, что-то не вышло, а что-то вышло, но плохо, и она села за руль, и поехала вперёд по хорошим дорогам, лишь бы ехать куда бы нибудь, и доехала почти до Женевы, где намертво вмёрзла в пробку, что резко нарушило её главный план - "хоть куда-нибудь ехать", и она вышла на обочину рядом со вставшей съемной какой-то машиной, и в результате оказалась в Риме, и остаётся только поблагодарить провидение, что Беата ехала не в Сибирь какую-нибудь, ведь Натали и в Сибирь поехала бы тогда, и не из-за Беаты вовсе, а исключительно из-за себя самой. Ну и может еще из-за кого-нибудь, кто остался за кадром всей этой истории, и уже, безусловно, неважен, потому что Натали жива и здорова, и живёт себе с тем, с кем хочет, там, где хочет, и всё у неё хорошо.

А Беата? А что Беата? Беата не факт, что вообще была.
спокойный

Пять минут настоящей жизни

Я уже здесь где-то писала (и не исключено, что буду писать еще), что есть у меня так называемая "целевая аудитория". Не в том смысле, что я их где-нибудь имею в виду, а в том смысле, что они меня очень любят. Все. Поголовно. Я про водителей автобусов.

Как-то так получилось, что именно с этими милыми людьми у меня всегда замечательно получается находить общий язык - причем без малейших усилий, а как-то естественным путём. Разные водители разных автобусов время от времени устраивают мне "остановки по требованию", то есть там, где нельзя, объясняют искомую мною дорогу во всех подробностях, включая адреса и телефоны, зовут пить кофе, чай и прочие алкогольные напитки, желают здоровья и счастья в товарных количествах, дважды автобус (поздно вечером) менял свой маршрут и совершенно безвоздмездно вез меня туда, откуда мне будет ближе дойти до цели, несколько месяцев подряд другой автобус раз в неделю возил безденежно-армейскую меня домой бесплатно - короче, список незаконных и полузаконных благ, предоставляемых на мою голову водителями автобусов, гораздо длиннее, нежели список благ в мой адрес от всего остального человечества, вместе взятого. Замуж вот тоже пару раз звали, да, а один водитель дал (точнее, всучил) мне свой номер мобильного телефона, с тем, чтобы если я на него не успеваю (а водит он всегда один и тот же маршрут в одно и то же время), я позвонила, и он меня подождёт. Самое смешное, что ровно через неделю я действительно обнаружила, что не успеваю, и действительно позвонила, и он действительно подождал...

Так вот. Любая любовь, как известно, имеет только градус, а вот знак при этом градусе может меняться. То есть сильное чувство, по сути, знака не имеет - как карта ляжет, так и будет, может, полюбит, может, зарежет. А может, сначала полюбит, а потом зарежет. А может, и наоборот.

Это я к чему. Пару дней назад один водитель автобуса предоставил в моё распоряжение самый короткий и (ну, врать не буду, не самый, но очень) страстный анти-роман из всех мною пережитых. Он возненавидел меня с первой секунды, как увидел, его ненависть росла с каждым мигом нашего пребывания под одной крышей его автобуса, и окончилась триумфальным взрывом оной, причем весь процесс от начала до конца не занял и пяти минут.

Сначала ему не понравилось, что я вообще стояла на остановке - кроме меня, там никого не было, и если бы не моя робко поднятая (чуть не написала "протянутая") рука, ему бы вообще не надо было останавливаться. Ладно. Скорчил рожу (заметную). Остановился. Захожу.

Как только я зашла, ему активно не понравилось, что я разговариваю по телефону, и явно не собираюсь прерываться ради процесса уплаты за проезд. Я его понимаю, это действительно не вполне корректно, но разговор на тот момент мне был, увы, важнее, нежели соблюдение правил и норм поведения в общественном транспорте. Но ему это не понравилось, и он сделал Страшные Глаза. Я его пожалела и (сквозь разговор) ему улыбнулась. Моя улыбка ему тоже явно не понравилась - он сморщился.

Тут же выяснилось, что из дензнаков, признаваемых на территории Израиля, в моем распоряжении имеется ислючительно купюра достоинством в пятьдесят шекелей - это при том, что проезд стоит пять сорок... Сколько мне при этом полагается сдачи, пытливый читатель может подсчитать самостоятельно, а также самостоятельно уловить, насколько неприятно, если не сказать противно, нормальному водителю давать сдачу с большой купюры какой-то козе, которая даже не может нормально войти в автобус, да к тому же разговаривает по телефону, фу, бе, провались. Сдачу он мне дал, но его пожелание провалиться сбылось с пугающей готовностью: на ближайшем повороте меня занесло куда-то вбок, и я чуть не села на колени милой старушке с ребенком уже на них же. Со старушкой обошлось, но взглядами мы с водителем обменялись вполне взаимными.

Через минуту я закончила свой разговор и - о ужас - захотела выходить. Ну да, мне ехать всего четыре остановки, но что же тут можно поделать? Конечно, такие ошибки природы и жертвы абортов, которым надо ехать всего четыре остановки, должны ходить пешком или брать такси, или арендовать верблюда, я согласна. Но пешком мне далеко и нудно, такси - дороговато, вообще-то, а верблюдов нынче на склад не завезли. Короче, выхожу я тут, выхожу.

Для того, чтобы произвести своё "выхожу", нажимаю на кнопку звонка (у нас в автобусах выходящий звонит в специальный звонок, сообщая водителю о своём намерении, потому что если нет желающих выйти или войти, остановку можно не производить). И тут выясняется, что выходить на моей остановке надо (ну естественно) мне одной, во-первых, и остановку водитель уже почти проехал. То есть еще не совсем проехал, но там очень короткий перегон, и для того, чтобы остановиться на нужном месте, ему требуется тормозить ну уже просто как в формуле-один. Он тормозит. При этом кидает на меня взгляды такого уровня страстности, что мне становится неудобно, здесь же люди.

Я суюсь в распахнутые двери, выношу наружу ногу и полкорпуса, и тут нервы водителя не выдерживают. Он глядит мне в уходящую спину, вспоминает всё, что ему пришлось пережить по моей милости в последние пять минут, и понимает, что так жить нельзя. Что я сейчас уйду, и мне всё это пройдёт без последствий, хотя на самом деле таким, как я, лучше не то что не размножаться - вообще не жить.
Я успела выйти ровно до половины, после чего водитель закрыл об меня двери. Сразу обе. Быстро.

Та што там гаварить, как выражался Марк Гаврилович Гурченко. Хорошо, что у меня неплохая реакция и быстрые движения. Основной удар пришелся по моей сумке, в которой, правда, дискмен лежит, но он тоже не пострадал, я проверила. Мне лично досталось по задней ноге, но было не больно, потому что сумка, во-первых, и мировая справедливость, во-вторых. Так, как я ржала, вылетая ласточкой из этих хлопнувших дверей, я не ржала уже давно, во всяком случае на улице. Автобус уехал со стремительностью лани, показав мне пыльный хвост и радугу из-под колес. Мой бурный роман с его водителем завершился так же внезапно, как и начался.

"Гордись, что вызываешь в людях настолько сильные чувства", много лет подряд говорила мне моя подруга Мариша.

Горжусь.
спокойный

Сказки о жизни. Репка.

- Моя жизнь - что хочу, то и делаю! - сказала Диана Ы., выбрасываясь из окна.
- Моя жена - где хочу, там и ловлю! - сказал из-под окна Ы., муж Дианы, и поймал жену на руки.
- Мой самосвал, куда хочу - туда и еду! - сказал завистливый водитель самосвала Эдик Я., направляя самосвал через цветущий газон на Ы., стоящего под окном, и на Диану Ы. на его руках.
- Мои цветы, никому не дам портить! - сказала вредная старуха Воскресения Мамаевна, истошно визжа и отталкивая самосвал с газона.
- Моя спичка, куда хочу, туда и кидаю! - подумал мальчик Вова, запихивая горящую спичку самосвалу в бензобак.
- Мой шланг, что хочу, то и поливаю! - провозгласил дворник дядя Н., обращая сильную водяную струю в сторону Вовочки, его спички, Эдика Я., его самосвала, Воскресении Мамаевны, её газона, Ы., его Дианы и Дианы Ы..
- Мой слон, куда хочет, туда и ходит, - объявил дрессировщик слона Георгия Гренкин У., не пытаясь отвлечь Георгия от охоты за шипящим шлангом.
- Моя гиппопотамь, где хочет, там и гадит, - утвердил пенсионер Гайкин Д., не мешая своему домашнему гиппопотаму Надежде справлять свои естественные надобности прямо на голову слону.
- Мой сумашедший дом, где хочу, там и выгуливаю! - сообщил доктор Ф., выводя на прогулку группу страдающих агрессивным психозом, которые немедленно открыли охоту на гиппопотама Надежду.
- Моя шкура, как умею, так и спасаю! - трусливо пробормотала Надежда, подобралась и взмыла над бушующим двором.

- Моя белая горячка, что хочу, то и вижу! - гордо заявил хронический алкоголик Изя Го-й в ответ на просьбу пытающегося записывать его видения практиканта Феди бредить почётче.

Федя почесал в затылке. Он дошёл только до слона (как его там звали? Акакий?), и смутно помнил, что впереди его еще ожидает как минимум один дворник и один летающий бегемот. Кстати, бегемота тоже как-то, кажется, звали. Вера? Люба? Маша?

- Мужик, будь другом, повтори про бегемота, меня профессор убьет, он дословно просил!! - взмолился Федя.
- Повторить? - возмутился горячечный Изя Го-й, но увидел расстроенное лицо Феди и смягчился. - Ну ладно, повторю. Только ты пиши быстрей, у меня уже голос садится.

Федя благодарно кивнул и занес ручку над бумагой. Изя Го-й откинул голову назад, прикрыл глаза и задумался. За окном, пошловато хихикая, неловко парила гиппопотам Надежда, пытаясь привлечь к себе внимание - но практикант и пациент были заняты, поэтому Надежда прекратила свои попытки завязать знакомство именно здесь и посмотрела вниз. О! - сказала она сама себе.

Внизу, тоскливо глядя на растоптанный газон, в полном одиночестве сидел слон Георгий и жевал шланг. Все почему-то разошлись: Диану Ы. любящий Ы. унёс на руках домой, водитель самосвала Эдик Я., утратив цель, зарулил куда-то вместе с самосвалом, Воскресения Мамаевна пошла смотреть программу "Вам, садоводы", мальчика Вову зазвали обедать. В явные тартарары провалились дворник дядя Н. и пенсионер Гайкин Д., заснул под кустом дрессировщик Георгия Гренкин У. Георгию было грустно. Так весело всё начиналось, а теперь...

Георгий еще не видел, что над ним, радостно размахивая толстыми лапами, парит Надежда.