Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

спокойный

Ностальгия по настоящему

Когда Мусе было шесть лет, Котяне подарили куклу. Котянина мама искала ее в России, купила там в специальном магазине, везла на перекладных и практически удочерила, пока везла. У куклы было нежное капризное лицо, джинсовый сарафан, кофточка с кружевами, золотистые косы, а главное – кукла была ростом с пятилетнюю девочку. Кажется, метр и десять сантиметров. Котянина мама помнит точно.

Котяня к кукле отнеслась с интересом, но, в общем, спокойно – а вот Муся сошла с ума. Целый день она провела с этой куклой, кормила ее, одевала и раздевала, а вечером прибежала домой, схватила меня за руки, усадила на диван и с размаху кинулась ко мне на колени. Как в пруд.

- Мама! Пожалуйста! Я очень тебя прошу! Купи мне такую куклу!!!

Я в тот момент только пришла с работы. Я не знала ни о какой кукле (Коллега упомянула с утра, что «приобрела ребенку монстра размером с живого человека», но этот факт не задержался у меня в голове) и порядком озадачилась, что моя веселая Муся так страдает из-за непонятной ерунды. Пара наводящих вопросов и «звонок другу» (друг тоже только пришел с работы) прояснили картину, но не до конца.

- Мама, - всхлипывала Муся, - это не потому, что она большая. И не потому, что у нее косы. И не потому, что я не могу поиграть с ней у Котяни. Она живая, мама! Я так хочу ее себе!

Она впервые в жизни страдала из-за игрушки. Я почесала в затылке.

- Послушай, малыш. Я могу пообещать тебе такую куклу. Но ее везли из России, а в Россию в ближайшее время я не поеду. Мама Котяни ездит туда в командировки, мы можем попросить ее, когда она поедет в следующий раз (я представила себе лицо Коллеги, которую попросят повторно протащить в самолет «монстра размером с живого человека», и немедленно закрыла это мысленное окно) – думаю, она тебе не откажет. И я посмотрю, может, такое еще где-нибудь продается. Но вот прямо сейчас, из магазина, я не могу тебе ее добыть.

Муся задумалась, вытирая нос. И деловито уточнила:

- Где она продается? В Петербуррррге? А это где?

«Это там, где сейчас минус восемь, - подумала я, - а у меня на зимней куртке сломана молния».

- Это четыре часа на самолете. Очень красивый город, мы с тобой туда когда-нибудь полетим. Когда там не будет минус восемь, я починю молнию на куртке, а ты немного подрастешь.
- А кукла? – упавшим голосом спросила Муся.
- А куклу я тебе добуду. Подумаешь – кукла. Найдем. Не знаю пока, как именно, но разыщем. Не плачь.

* * *
Через два дня у меня неожиданно вышла книга, «Йошкин дом». Мы ее, конечно, ждали, я знала, что это вот-вот произойдет, но не знала, когда. Поэтому все-таки - неожиданно. С утра мне позвонили из того самого Петербурга (хорошее место, хотя и минус восемь), сказали – включи компьютер. И все завертелось, мелькая картинками и щелкая на ходу, как щелкают слайды взбесившегося проектора. Через две недели я вылетала на презентацию в Петербург.

Как я уже упомянула, у меня была отличная зимняя куртка. То, что она не застегивалась, в Израиле было совершенно неважно – здесь не застегивают куртки. Смысла нет.

То ли дело Петербург. Минус восемь за то время, пока я летела, доросли до минус двенадцати, и распахнутый вид приобрел откровенный блатной оттенок. К счастью, тогда в Петербурге жили мои друзья, поэтому меня возили на машине. Из машины я выходила уверенным шагом человека, которому предстоит пройти ровно пять шагов.

Презентация была в рамках «ФРАМовского фестиваля» - трех дней чтения хорошей прозы в хорошей компании. Презентация прошла отлично, равно как и фестиваль, но, выйдя с последнего дня чтений, мы с друзьями обнаружили, что их машину увез эвакуатор. Вместе с еще парой сотен машин, вставших на каком-то не слишком разрешенном месте.

Друзья быстро подняли из подсознания богатый словарный запас (литераторы в этом плане – очень подкованные люди), одернули свою, к счастью, хорошо застегнутую одежду, и поехали выручать машину. Это как-то очень сложно делается, надо ехать за тридевять земель, стоять в очереди, платить, потом еще куда-то ехать, снова стоять, а преодоление расстояний в Петербурге зимой без машины – тот еще квест. Я страшно рвалась в нем участвовать, но, во-первых, расстегнутая куртка и отсутствие привычки к минус двенадцати – плохие спутники в подобных авантюрах, а во-вторых, у меня была работа: надо было дать интервью. Так что меня не взяли вызволять транспортное средство, а отправили заниматься делами и ждать спасателей из-за тридевяти земель.

Мы с очень приятной журналисткой Юлей забились в ближайшее кафе, толково и оперативно поговорили, там же устроили фотосессию (хорошо, что сначала поговорили, а потом уже фотографировались, иначе даже после короткой дороги фотосессию можно было бы назвать «я и мой красный нос»), и с интересом посмотрели друг на друга.

У журналистки Юли через три часа был поезд на Москву. У меня - самолет в районе полуночи, и друзья, вызволяющие машину пока что где-то ближе к той же Москве. На улице стемнело. Города я не знала. Да, забыла сказать, что еще был гололед.

- Юля, - сказала я просительно. – Мне срочно нужна большая кукла.

К чести журналистки Юли, она и глазом не моргнула. Встала, надела пальто (у нее оно тоже застегивалось, в Петербурге вообще у всех застегивается одежда, наверное, это какой-то национальный принцип) и сказала «Пошли». Будто нет ничего более уместного, чем смотаться за куклой по гололеду в темноте.

Мы смотались. Юля каким-то чутьем нашла поблизости то ли «Детский мир», то ли «Детский рай», в общем, такое заведение, в котором продают большие игрушки. В Петербурге вообще продают много всего большого, возможно, это как-то связано с большими расстояниями?

В детском раю нам сначала пытались продать грудастых Барби (холодно!), потом – плюшевого мишку размером с немецкую овчарку (теплее), потом предложили пройти на другой этаж, а там на витрине стояла Она. Та самая кукла.

(Я до сих пор подозреваю, что вся эта внезапная поездка в Петербург, включая минус двенадцать, эвакуированную машину и даже гололед, была энергетически спонсирована моей дочерью Мусей, не имевшей возможности иным путем заполучить вожделенный подарок. Надо же было организовать ее ненормальной маме такие условия, в которых от покупки куклы было просто не уйти).

Та самая кукла, светясь симпатичным личиком, стояла в витрине, одетая в свитер и джинсы. То ли Котянина красавица родилась летом, а к зиме куклы перецветают и меняют оперение, то ли просто магазин был другой, но факт остается фактом: кукла была в штанах. Кто хоть раз имел дело с шестилетней девочкой, тот поймет, насколько это серьезная проблема.

- Простите, - сказала я вежливо, указывая на куклу. – Мы не могли бы ее как-нибудь переодеть?

Мне везет на понимающих людей. Втроем с продавщицей мы перевернули весь отдел, пытаясь найти кукле достойный гардероб. Я порывалась снять платье с Барби, продавщица предложила раздеть пластмассового льва. Лев был отдет в матроску и пальто.

- Вот, если тут немножко растянуть, - неуверенно предложила продавщица.
- У меня через полчаса поезд, - неуверенно напомнила Юля.
- Ладно, - вздохнула я. – Возьму как есть. Сами будем переодевать.

Ближайшая дорога на вокзал лежала через какие-то особенно непроходимые буераки. Черный асфальт покрылся белой коркой, распахнутая куртка заледенела по краям. Кукла молча смотрела сквозь прозрачный пластик, и на её нежном личике было написано: «Влипла».

- А здорово, что мы ее купили, - сказала Юля, дуя на пальцы.
- Не то слово, - согласилась я, скользя и перехватывая коробку ростом в полменя.

Друзья, приехавшие на спасенной машине, не сразу поняли, что этот шкаф едет с нами. На незаданный вопрос я невинно ответила: «Вот, купила детке куколку». Судя по размерам шкафа, там запросто могла поместиться сама детка. А летела я, надо сказать, без багажа, на три дня ведь всего. Так что куколку предстояло везти на руках. Но это и к лучшему: мне казалось, что в багаже ей будет грустно.

* * *
Долетели мы без проблем. Кукла путешествовала в отдельном, можно сказать, купе: понимающая стюардесса уложила ее в шкафу с одеялами, доверительно шепнув, что «здесь мягко и не дует». На рассвете я приземлилась в Бен-Гурионе – из минус двенадцати в плюс двадцать два, в зимней куртке, после бессонной ночи, хмурая как та самая ночь и в обнимку с огромной куклой.

- Ага, - сказал Дима, которого я успела предупредить, - это она у нас плохо одета?
- Да, - сказала я. – И это ей мы сейчас едем покупать платье.

И прямо из аэропорта мы поехали покупать платье. Потому что кукла в брюках - это не то.

Где продают платья на огромных кукол, я не знала, и вряд ли сумела бы выяснить на ходу. Поэтому мы поехали в магазин, где продают платья на маленьких девочек. Вечерние платья, с пышной юбкой.

- Сколько лет вашей девочке? – оживился продавец. – Вам платье на свадьбу? На день рождения? На пикник?

Мы замялись. Наша девочка ждала в багажнике автомобиля, между запаской и рюкзаком. Оставалось схватить что-то розовое и газовое, размер прикинуть на глаз (тащить сюда куклу и мерить на нее одежду у нас начисто не было сил, причем не столько на сам процесс, сколько на взаимодействие с нервной системой продавца), свернуть платье в рулончик («нет-нет, не надо подарочной упаковки!») и сбежать. Мир розовых газовых платьев – не то место, где хочется пробыть подольше, особенно с утра.

Куклу мы переодели в машине, толкаясь локтями и споря, как лучше переплести бретельки. Кукла с интересом рассматривала узор на юбке. По-моему, она была не против.

* * *
Я по-разному представляла реакцию Муси. Думала, будет скакать и волноваться, возможно – визжать, подпрыгнет до потолка, повиснет у меня на шее, схватит подарок...

Она вышла в салон – лохматая, сонная, теплая после сна. Увидела куклу. Остолбенела. И около минуты стояла неподвижно, поедая ее глазами и не шевелясь. Видимо, в каждой девочке живет Козетта, ждущая своего часа.

Козетта дождалась. Муся протянула руку, дотронулась до пышной куклиной юбки и заплакала.

Она плакала молча, как взрослый человек. Не рыдала, шмыгала носом, не всхлипывала и не вытирала слез. Она просто смотрела на куклу и из ее глаз лились слезы размером с горох. Мои друзья и их обиженная машина, эвакуатор, журналистка Юля, питерская продавщица, стюардесса, продавец вечерних платьев и мы с Димой стояли вокруг и думали, что если говорить о мгновениях высшего счастья, то они, наверное, все похожи на это: хочется прыгать, нет сил шевельнуться и слезы льются из глаз.

Долго так, конечно, не простоишь. Статуя ожила, схватила куклу и началась веселая суета, которая всегда сопровождает обновки: «А руки у нее гнутся? А ноги? А ее можно переодеть? Я буду с ней спать! Я возьму ее к бабушке! Я покажу ее Котяне! А у ее куклы платье даже хуже!».

Еще бы. У самой Муси платья тоже были «даже хуже». Строго говоря, к шести годам у нее не было ни одного вечернего платья. А у ее куклы – было. Мне кажется, это успех.

* * *
Куклу, как и положено, вдрызг заиграли за несколько лет и куда-то дели, доигравшись до полного исчезновения. Книгу, ее ровесницу, ждала примерно та же судьба: тираж раскупили полностью, допечаток не было и «Йошкин дом» стал библиографической редкостью, его невозможно достать. У меня самой остался один экземпляр, да и тот утащен у папы, ему я когда-то дарила два.

А вчера мой друг, тот самый, который когда-то в Питере ездил выручать машину, прислал смску из Праги: «Зашел тут в книжный, унес твой «Йошкин дом». Учитывая, что ни в том же Питере, ни в Москве, ни в одном из многочисленных городов, где продавался «Йошкин дом», их давно не осталось – та книга в Праге явно была последней. Вот теперь их уже точно больше нет.

Дома стремительно подрастает Роми, Мусина младшая сестра. Подходит время ехать за новой куклой.
спокойный

Ядреный синтез

Вы когда-нибудь стирали пальто в раковине самолетного туалета? А в летящем самолете? А в день рожденья? А в самолете, летящем не туда?

Начну с начала. Я заранее решила, что в свой юбилейный день рожденья хочу быть с Димой вдвоем, заграницей, в каком-нибудь приятном городе. Желательно, чтобы было не очень холодно. Желательно, чтобы было не слишком дорого. Еще более желательно, чтобы было море. Все остальное меня устроит.

Уехать надо было двадцатого, в четверг, и вернуться двадцать третьего, в воскресенье. Больше график не позволяет, меньше не имеет смысла. Дима поколдовал с турагенством и придумал: Варна. Город, море, уже достаточно тепло, нестрашно по цене и прекрасно по сути. Вылет в четверг во второй половине дня, обратный вылет - в ночь на понедельник. Надо брать.

К тому же, в Варне живет krissja.

Крыся свою повседневную жизнь описывает так, что везде, где она случайно проходила, хочется немедленно поселиться. Вокруг нее как-то сам собой образуется уют, поблизости продается вкусное, над головой показывают красивое, а в душе возникает урчание. Невозможно не хотеть поехать туда, где она живет.

Министерству Туризма Болгарии давно пора выплачивать Крысе регулярную зарплату. Но до тех пор, пока до этого не додумались, она еще и делает украшения. Вдвоем с подругой, мастером-стеклодувом. И у них есть такие стеклянные ягоды… Как бы так объяснить. Не то что бы без этих ягод жить нельзя. Можно. Но плохо.

Я связалась с Крысей, и за двадцать минут разбогатела на целый город. К тому же, мне пообещали ягод. Еще и ультимативно в подарок, что совсем уже безобразие. Так жить точно нельзя, поняли мы, и купили билет.

* * *
День вылета был рассчитан по минутам. Подъем, сборы, завтрак, заброска Роми к Диминым родителям – и вперед, в аэропорт. Выйти надо в двенадцать дня.

В половину одиннадцатого мы тихо собирались, никуда не торопясь. Ромочка пела песни (Ромочка всегда поет песни), Дима варил кофе (Дима каждое утро варит кофе). Я медитативно перемещалась по дому с чашкой и ложкой, размышляя, нужно ли класть в чемодан соковыжималку, кофеварку и утюг.
В этот момент позвонили из турагенства.
- Ой, - сказали из турагенства. – А вы знаете, а полет у вас в двенадцать.
Еще раз: время – половина одиннадцатого. Мы дома, с ребенком, неодетые, и за час нам физически не успеть. Там чистой дороги больше часа. И никто не будет держать рейс, чтобы мы смогли зарегистрироваться через пять минут после того, как самолет улетит.
Короче, можно считать, что он уже улетел.
- Ой, - сказали мы. – А что же делать?
- Черт, - ответили из турагенства. – Черт. Черт. Черт.

Произошла какая-то коллективная накладка: рейс накануне перенесли, фирма не позвонила нашему представителю, наш представитель не перепроверил, высланный нам билет содержал пустой файл, мы удовлетворились ваучером (он был на изначальное время), никто особо не виноват, но, как в анекдоте, поезд на Воркутю – тю-тю.

К счастью, турагентом была наша подруга, прекрасный добрый человек, которая расстроилась еще сильнее нас. «Погоди, - сказала она, - мы что-нибудь придумаем».
Мы с Димой хором сели мимо стула и застыли, свесив руки. Через полчаса перезвонили из турагентства.

- Вика, - сказала подруга-турагент голосом такой степени раскаяния, что я мысленно поклялась больше никогда не ездить в отпуск, - я устрою вам «Шератон». Это лучшая гостиница Софии, в самом центре. Хотите?

Ого, лучшая гостиница Соф… какого города?

Полетов в Варну сегодня больше нет. Зато есть полет в Софию! Правда, только в полвосьмого вечера. Зато там нам устроят «Шератон»! Где мы окажемся в районе двенадцати ночи. Зато это самый центр! И мы сможем тут же выйти погулять. Правда, у нас такси в аэропорт в пять утра… Потому что единственный рейс в Варну из Софии – в семь. Зато он долетит всего за час! И в восемь мы будем уже гулять по Варне. Правда, после бессонной ночи. Зато нам устроят «Шератон»…

- Шератон София Хотел Балкан, - я помнила полное название отеля по нашей прошлой поездке в Болгарию. – Ну, что же. Хотел – получил.

Мы привели себя в чувство при помощи кофе на крепком словарном запасе, покидали вещи и покатили. Нам предстояло все-таки доехать до Диминых родителей, сдать ребенка, заехать за подарком Крысе и не спеша попасть в аэропорт. С тем, чтобы вечерним рейсом улететь оттуда в Софию, провести пять часов в лучшем отеле города, вернуться в самолет и через час оказаться на три (уже неполных) дня в вожделенной Варне. Прекрасный план. Других все равно нет.

Когда мы уже проехали полдороги, я вспомнила, что забыла верхнюю одежду. В Варне как раз началось потепление, которое выглядит как обычная израильская зима (как выглядит в этих рамках «похолодание», я предпочитаю не думать). В обычную израильскую зиму я ношу теплую шкурку из ангорской шерсти. Шкурка осталась дома. «Нестрашно, - подумала я, - стрельну чего-нибудь у свекрови».

Свекровь без звука выдала мне легкое золотисто-бежевое пальто. Пальто оказалось очень приятным на ощупь, я завернулась в него практически целиком. Мы быстро забежали за подарком (Крыся еще и готовит как фанат, а у нас недавно начали продавать деликатесную соль с разными вкусами и добавками) и покатили в аэропорт.

* * *
На регистрации у нас попросили обратный билет (его в последний момент, после всех новостей, все-таки прислали из турагенства). Дима, не глядя, подал этот билет.

А вот я на него, к сожалению, посмотрела - на билет, не на Диму. На Диму, взглянув на билет, я смотреть уже боялась.

Билет, как и ожидалось, был на воскресенье, но не на вечер, как мы заказывали. А на утро. Обратный рейс, оказывается, тоже перенесли (и тоже нам не сказали). Последний день, с гостями, ягодами и гуляньем, отменялся целиком.

Если учесть, что в Варну мы попадали на полсуток позже, первую ночь делили между двумя самолетами и подъемом в полпятого, а ехали всего на три дня – это был сильный ход. Я бы даже сказала, козырной.

На посадку мы подошли вчетвером: Дима, я, золотисто-бежевое пальто моей свекрови и вконец убитый вид. Убитый вид, ломая руки, тащился впереди, поминутно оглядываясь, идем ли мы вообще. Дима стоически нес рюкзак и три фотоаппарата (на два дня). Я несла пальто.

Самолет взмахнул крыльями, закрякал и взлетел, земля отпала и за окном замелькали красивые огоньки. Убитый вид приклеился к окну. В конце концов, мы все-таки летим. Все-таки в отпуск, все-таки вдвоем. Не на три с половиной дня и даже не на три, и не туда, и не по доброй воле, но все-таки летим, в конце концов!

Стюардесса как раз разносила напитки. Мы взяли болгарского красного вина, романтически посмотрели друг на друга и подняли тост: за нас, за отпуск, за день рожденья, за все хорошее, что было и предстоит. Тут самолет слегка тряхнуло, и на меня вылился полный стакан болгарского красного вина. На золотисто-бежевое пальто моей свекрови, в которое я так уютно завернулась.

«Пиф-паф», - сказало висевшее на стенке пальто ружье.

Ничего не скажешь, прием сработал. Дорожки, пятна, потеки, ручейки и реки, сливаясь в лужицы и озера, превратили стильную вещь в жертву зверской поножовщины. На пол закапали красные точки. Вот это был настоящий убитый вид. Мы с Димой переглянулись и дружно начали ржать.
Пассажиры зашевелились и стали передавать по рядам салфетки, салфетки стайкой японских журавликов поплыли к нам с пальто. Я раскланялась, взяла страдальца за шкирку, промокнула ему наиболее глубокие раны и смылась в туалет.

А теперь к началу. Вы когда-нибудь стирали пальто в раковине самолетного туалета? Ну да, самолетным мылом. Если нет, попробуйте как-нибудь. Вам понравится, обещаю. Во всяком случае, вы не забудете этого никогда.

Дело в том, что оно отстиралось. Нет, серьезно. К моменту посадки у нас было переполненное впечатлениями золотисто-бежевое пальто без единого винного пятнышка. Кап, потрясенно говорило пальто каждые пару секунд. Кап, кап. Кап.

Посадка прошла удачно. Вокруг царила ночь, три градуса тепла и другие курортные удовольствия.
«Не прощу же себе потом», - подумала я и уже практически с трапа вернулась к стюардессе. Спросить, как называлось то вино.
Стюардесса немного удивилась. Видимо, это у них нечасто спрашивают.
- Вино называлось «Ловико Мавруд». Но это не самое лучшее вино в Болгарии! У нас есть и лучшие вина!
- Я в этом не сомневаюсь, - вежливо сказала я в Диминой куртке.
- Пойдем скорее, - сказал Дима в легкой рубашке.
- Кап, - сказало пальто.

* * *
Расстроенное пальто, конечно, не годилось в партнеры на ближайшую ночь. Но у меня была спортивная ветровка, а у Димы – теплый шарф. Их сочетания хватало, чтобы отправиться покорять Софию. Но сначала нужно было заселиться в «Шератон».

- А вы к нам ненадолго, - почтительно заметила ночная дежурная. Гости, которые могут позволить себе «Шератон» на пять часов – как правило, очень уважаемые люди.

Очень уважаемые люди расправили капающее пальто на фирменных плечиках «Шератона», намотали шарф поверх ветровки и выскочили в ночь.

В весеннем городе было красиво, холодно и пусто. Мы ведь хотели остаться наедине, и чтобы нас никто не трогал? И впечатлений. Мы получили сразу все. Широкие пустые парки, весенний запах, аллеи, фотовыставка на бульваре (Дима читал пояснения к фотографиям, я подсвечивала телефоном), театральные афиши с группой плохо одетых парней в кепарях (премьера «Страшната момчета»: дословно «страшные мальчики», по сути, видимо, «Шпана»), памятники, соборы, клумбы и цветущие деревья, а на каждом стайками «мартенички» - красно-белые мартовские ленточки, символ весны. В середине прогулки я устала, и Дима посадил меня на плечи. Так и шли. Могли бы распугать всех прохожих, но никого не распугали: не было никого.

Нашли на скамейке местный журнал, научно-популярный, Дима взял полистать. И тут же уткнулся в статью о новейших физических исследованиях. Я скосила глаза на название – и поняла, что нашла достойное определение нашей поездке. Вот этой, с дважды перенесенным рейсом, забытой кофтой, перепутанным багажом, разлитым вином, бессонной ночью, ледяной весенней Софией и грядущим подъемом в половину пятого утра.
Статья называлась «Ядреный синтез».

* * *
В гостинице «Шератон София Хотел Балкан» очень удобные кровати. Широкие, длинные, с толстым матрасом, горой подушек и мягким одеялом размером с площадь небольшого европейского городка. Я проспала в такой кровати полтора часа. Это был прекрасный, глубокий сон, похожий на невесомость. Я спала и во сне наслаждалась тем, что сплю.

Поэтому в половину пятого, когда одновременно зазвонил будильник, зажегся свет и вежливо позвонили снизу, мне быстро стало очень нехорошо. О, я умею впадать в отчаяние. Отпуск безнадежно испорчен, это ясно: сейчас я едва жива, завтра уже суббота, послезавтра мы снова едем в аэропорт (откуда толком еще не уехали), я устану, я уже устала, я так и не отдохну, а еще день рождения, сорок лет, какого черта, следующий юбилей только в пятьдесят, к пятидесяти я точно кони двину, если отдыхать таким путем… Я ныла, шаталась и натыкалась на стены. Дима за плечи направлял меня в дверные проемы, откуда я вываливалась навстречу следующей стене. Мне хотелось исключительно сдохнуть, лучше всего прямо здесь. Ядреный синтез, это был бы красивый финал.

Дорога в аэропорт заняла пятнадцать минут, регистрация – десять. Выезд в пять утра был сильно преждевременным, но кто же знал. До рейса оставалось полтора часа.

Местный терминал софийского аэропорта – не гостиница «Шератон». Из мебели там есть железные скамейки и каменный пол. Валяться на каменном полу мне с детства не разрешали. Поэтому Дима сел на скамейку, я рухнула головой на его колени, поджала ноги (кто-то умный так разделил скамейки поручнями, что там в длину не умещаюсь даже я), захлопнула глаза и провалилась в сон. Международные террористы могли взрывать аэропорт, мне бы это не помешало. Я спала в невесомости, и во сне наслаждалась тем, что сплю.

Через час я открыла глаза – никто не будил, сама проснулась. И вдруг обнаружила, что мы сидим перед огромным окном. А в окне дают сотворение мира.

Голая черная земля была изрыта глубокими впадинами. В них, как в кастрюлях, клубился белый туман. Из тумана тоненькими штрихами тянулись голые черные деревья. Выше шла синяя линия гор, над ней висело прозрачное небо. И горы от неба отделяла воспаленная розовая полоска: восход.

Это было так красиво, что у меня физически заболело сердце. И одновременно стало очень легко: неважно, как и на сколько мы сюда попали. Важно, что этот восход, такой как есть, достался нам целиком.
Никто не торопил, и мы досмотрели всё до финальной точки, когда высокое небо затопило оранжевым, горы стали замшевыми, как карамельный зефир, а порозовевший мир внизу начал выглядеть так, будто никогда не был черно-белым. Разве что во сне.

Только тут я заметила, что весь терминал смотрел на это вместе с нами, из «нашего» окна. Молча и практически не шевелясь. А после сразу объявили посадку.

В восемь утра мы были в Варне.

* * *
Варна оказалась очень правильным местом. Уютным, спокойным, приятным, приморским и каким-то не нервным, что ли. Или «не нервирующим»? В Варне было свободно и хорошо, будто впереди у нас месяц каникул, погода летняя, а все нужные вещи мы взяли с собой.

Роль летней погоды играл дубняк. Два его вида: солнечный и теневой. Солнечный дубняк отличался румяной свежестью, как Снегурочка, идущая замуж за Леля. Теневой был похож на закаленного моряка, который слишком долго плавал. В смысле красного носа и всего такого, я имею в виду.

Вокруг бродила начинающая весна, виды показывали как в кино, а воздух пах морем и периодически пончиками. Пончики Варне особенно удались. Еще ей особенно удались лепешки с сыром, ореховые эклеры и кофе со взбитыми сливками. Очень удачно, что из-за холода приходилось много шевелиться. Если бы в Варне было теплее, нас бы оттуда пришлось выкатывать.

А еще, в Варне чайки. Чайки! Я раньше считала, что «чайки» - это птицы. Что-то пугливое в небесах, романтичное, плавное и недосягаемое (слава богу). С этой точки зрения, чайки в Варне – вообще не птицы. Это помесь бродячих котов с профсоюзом портовых нищих. Чайки в Варне ходят! Бредут вперевалку, помавая боками, и перекладывают вправо-влево хищный нос: так, чего дают? Сядешь на лавочку – собираются неподалеку. И смотрят презрительно: так, чего сидишь? Возле кафе тусуются стайкой. Проходишь мимо, могут и обругать: так, чего пришел? Жрать, небось? Вали давай, самим не хватает.

Хотя я бы вот не сказала, что им не хватает. Если смотреть на внешний вид. Если смотреть на внешний вид, то не хватает, наоборот, нам. И потрошить батон ногами мы тоже не умеем, нам слабо.

Чтобы закрыть тему птиц. На следующий день, в субботу, мы видели на море шеренгу дрейфующих лебедей.
Лебедей. На море. В волнах. Нормально? Обычные лебеди, я таких раньше в парках встречала, у них еще часто деревянный домик посреди пруда. А эти подпрыгивали с волнами, будто их чайки научили. Чайки там тоже были. Смотрели на лебедей как на мусор (они на всё так смотрят). Беда с этими чайками, видите: про что ни начнешь рассказывать, к концу обязательно вылезет чайка. С этим своим презрительным взглядом: так, чего наврал?

* * *
Дома мы умудрились забыть практически все. Ангорская кофта оказалась только началом. Мы забыли зубную пасту (при том, что я зубнопастовый наркоман – не в том смысле, что я ее ем, а в том смысле, что совсем без нее не могу), половину запланированной одежды (это очень смешно обнаруживать вещь за вещью), мы забыли переходник для подключения зарядок (нашли в какой-то электрической лавочке, хотя Дима уже собрался выламывать из нашей вилки лишний штырь), в общем, если бы мы приехали в Варну на чемпионат мира по забывчивости, то забыли бы на него придти.

Поехав к Крысе, забыли в гостинице соль. Которую везли ей в подарок. За которой специально заезжали по пути в аэропорт. Когда мы это поняли, я чуть не вышла из автобуса на ходу. Гостиница загородом, время вечернее, туда-сюда не накататься. За дорогу мы успели спланировать десяток способов спастись: начиная с подкупа гостиничного курьера, и кончая забыванием завтра соли в номере (привет чемпионату), чтобы потом, из Израиля, дать гостиничной службе адрес в Варне – пересылайте, мол, туда.

Весь этот сон разума Крыся отмела одной ладонью, сказав: «Ну и отлично, мы подъедем завтра в аэропорт. Будет повод повидаться лишний раз».
В этот момент я поняла, что день рожденья окончательно удался.

* * *
У Крыси дома топилась печка, распространяя пьяное ленивое тепло. В этом тепле хотелось сидеть как в норе. Вокруг мяукал трикотаж, разговаривая ушами и выражениями глаз, и можно было периодически цапать кого-нибудь из них за толстый бок (они при этом Делали Лицо, но терпели). Мы то болтали, то молчали. За окном аккуратно темнело, будто кисточкой закрашивали небеса, в руках у меня был сырный пирог, а на шее – стеклянные ягоды. Классическое триединство: действия, времени и места. И три кота шевелили ушами в такт огню.

Вечер субботы мы провели в гостях, а поздний вечер – вдвоем, на балконе, с бутылкой болгарского айс-вайна. Вайн оказался не айс, просто что-то сладкое десертное. Но, по крайней мере, я не лила его на пальто.

Внизу спал парк, вокруг стояла тишина, воздух заледенел настолько, что мы с пальто накрылись одеялом. Дима курил трубку, фоном шумело море, блики огня в слипающихся глазах мешались с шумом воды. Пожалуй, настолько концентрированного отпуска у нас еще не было. Точнее, уже есть.

Утром привычно были подъем и сборы. Варну затянуло туманом, море исчезло, небо тоже. Мы пошли попрощаться. Прошлись по пустому пляжу, набрали ракушек, бросили в море монетку, поразглядывали туман. Туман пах морем, дождем и немного пончиками. Он съел монетку и сделал вид, что ничего не получал. С берега в туман неодобрительно вглядывалась чайка. Кажется, искала лебедей.

* * *
В аэропорт из нашей гостиницы ехала большая группа израильтян, поэтому в качестве подвозки дали целый автобус. А с ним был гид, который каждые несколько минут повторял в микрофон:
- Народ, проверьте, что вы забрали из гостиницы паспорта! Пожалуйста, проверьте – забрали ли вы из гостиницы паспорта? Паспорта все забрали?
К нам это не относилось. Группа прилетела на день раньше, тем самым рейсом, на который мы не успели. Они организованно заселились в гостиницу и у них (судя по напоминаниям гида) организованно забрали паспорта. Мы прилетели неорганизованно, и у нас никто ничего не забирал.
Автобус запыхтел и встал на цыпочки, гид засобирался на выход и воззвал в последний раз:
- Ребята! Паспорта!!!
Хорошо не иметь хотя бы каких-нибудь проблем. Мы переглянулись с Димой, и он картинным жестом распахнул сумочку-портмоне, где носит документы. И где в отдельном кармане хранятся наши паспорта.

Паспортов не было.

Дима, не отрываясь, смотрел в пустой карман. Будто паспорта, страшната момчета, сбежали за пивом и вот-вот, запыхавшись, прибегут. Автобус захлопнул двери.

И тут, напрягшись почти до гипнотического транса, я вспомнила: когда мы добрались до гостиницы, хрустальные после софийской ночи, девушка на регистрации что-то у нас попросила. И что-то я ей отдала. Не помню, что. Но, может, паспорта? Она мне ничего не возвращала…

Я испарилась из автобуса, кажется, через окно. Трансгрессировала к стойке регистрации, выдала самую стоматологическую из всех своих улыбок, получила две синеньких книжечки, сиротливо лежащие среди пустых ячеек (бедолаги, а мы еще про них – «за пивом, за пивом») и через секунду благодарно махала гиду из окна отъезжающего автобуса. Хороший гид оказался. Такую речь толкнул про паспорта.

(Дима еще долго недоумевал: «как мы умудрились не заметить, что отдаем паспорта?». Как-как. Силой воли, как всё).

* * *
Через несколько часов мы уже были дома. Разбирали багаж: куча ракушек, стеклянные ягоды, ночная София, дневная Варна, коллекция поздравлений, вино, эклер, автобусный билет, соль на обветренных губах.

Свекровь с интересом оглядела приятно пахнущее пальто. Какого-то… немного другого цвета, что ли. Дима сделал каменное лицо (у него это выходит лучше, чем у меня).
- Мы его постирали.
- Вот спасибо, - изумилась свекровь. Пальто – не совсем та вещь, которую ожидаешь получить назад постиранной, отдавая на два дня. – В общем, необязательно было…
- Обязательно, - заверили мы.

Она встряхнула пальто, и вокруг на секунду запахло пончиками. И где-то очень вдали насмешливо закричала чайка.
спокойный

Зелёное небо, небо, небо.

Беата, простишь? Я про Женеву. Я все-таки расскажу об этом, впрочем, ты и не просила, чтобы нет.

Беата стояла в пробке и пыталась попасть в Женеву. Получалось плохо: вместе с Беатой в пробке стояло еще приблизительно два миллиона машин, и все они пытались попасть в Женеву. Женева была в восьмидесяти километрах, желанная и недоступная, как яблоня за забором. Впрочем, через забор можно перелезть, это-то Беата знала. Через забор перелезают так: сначала подтянуться на руках и заглянуть поверх, потом закинуть ногу, потом... "Пииип!", сказало радио, и Беата отвлеклась. Она много и с удовольствием перелезала в своей жизни через заборы. Но в Женеву пока что было сложно перелезть.

Радио прокашлялось и неохотно сообщило, что в сорока километрах от Беаты и от Женевы на шоссе случилось явное не то, в связи с чем проезд на Женеву этим путём временно отменён. Всем двум миллионам стоящих в пробке на этом самом шоссе - пардон, господа. Подождите. Рассосётся.

...ссосётся, внятно сказала Беата по-русски, и съехала на обочину покурить. Вышла из машины, закурила, задумалась. В Женеву-то бы фиг с ним, не в Женеве счастье, но из Женевы был самолёт на Рим, а вот в Рим было надо. По делу. Самолётом. А самолётам, как известно, плевать на пробки. "Этим самолёты лучше прочего транспорта", - подумала Беата, но облегчения данная мысль не принесла. Вряд ли билет можно было поменять, но билет в крайнем случае можно было купить новый, а в Рим было надо и быстро, а на дороге к Риму лежала Женева, а в Женеву было не попасть. Беата прищурилась и, приподняв подбородок, глянула поверх моря машин на шоссе. Беатина машина была съемная, её надо было возвращать ровно перед самолётом, а самолёт был уже скоро, но из Женевы, а Женева была во-о-он там, за поворотом. "Ищи своих друзей на повороте", называется. Это израильское выражение Беата подумала на иврите, а потом перевела сама себе на русский. Потом на английский. Потом на французский.

На обочину мягко съехал огромный, старый, ухоженный "Ситроен" и затормозил, встав точно за Беатиной машиной. Из "Ситроена" вышла очень французская стильная дама, вся на каблуках и булавках. В ювелирном салоне дама смотрелась бы лучше, чем в пробке на шоссе перед Женевой. Но и на шоссе она тоже выглядела неплохо.

- Вы не знаете, мадам, - обратилась дама к Беате церемонно, - что происходит?
- К сожалению, знаю, мадам, - ответила Беата так же, - по радио сказали, что происходит явное не то.
- Это заметно, - проницательно отметила дама, закуривая что-то тонкое и длинное, - а что именно, мадам?

Беата объяснила, что именно, сдобрив своё объяснение парой слов, явно непонятных церемонной француженке, но сильно скрасивших повествование ей самой. Идея, что в Женеву так просто не попасть, даме не понравилась, но в ужас не привела.

- Послушайте, мадам, - сказала она Беате, глядя на неё с приязнью, но безлично, как на хороший выставочный экспонат, - если всё это в любом случае надолго, а стоять тут нет никакого смысла - не пойти ли нам пока что выпить пива через дорогу?
- Почему бы и нет, мадам, - ответила Беата, задумчиво глянув на собеседницу.

Они оставили бездвижные машины, пересекли замершее шоссе и забрались на второй этаж небольшого теплого торгового центра. Беата вообще любила пиво, а в Женеве и окрестностях - особенно. Пиво было, как и ожидалось, обалденным. В кафе было полутемно. Из окна внизу светилось огнями машин стемневшее тем временем шоссе. Шоссе стояло.

- А Вы вообще-то куда едете, мадам? - поинтересовалась француженка.
- Вообще-то в Рим, - мрачно сказала Беата, не отрывая взгляда от неподвижного шоссе. - Только не еду, а лечу. Впрочем, кажется, уже не лечу. Потому что не еду.

Вряд ли она поймёт эту фразу, но плевать. Беата глотнула еще пива. Посидели молча. Шоссе по-прежнему не шевелилось.

- Послушайте, мадам, - сказала француженка, - я вижу, у Вас съёмная машина. Где Вы должны её возвращать?
- В Женеве! - ответила Беата с приевшейся уже ей самой интонацией грустного клоуна.
- Меня зовут Натали, - сообщила в ответ француженка, ставя стакан на стол.

Беата подняла бровь. Натали. Это становилось забавным.
- Меня зовут Беата.

- Послушайте, Беата, - француженка говорила негромко и лениво, как бы перебирая языком бусины во рту под изогнутыми губами. - Послушайте, Беата. Почему бы нам с Вами не переночевать где-нибудь здесь, поблизости? В Женеву сейчас всё равно не попасть, самолёт Вы, скорее всего, пропустите. Утром мы поедем в Женеву, там Вы сдадите свою машину, а потом я отвезу Вас в Рим.

Беата вспомнила роскошный старый "Ситроен", оставленный на обочине рядом с её съемной тачкой, и поняла, что на таком перевалить через Альпы - за нефиг делать. У Натали были чистые линии лица и тела, и немного острые плечи, как у той девушки в Бонне. Та, в Бонне, была чудо как хороша. Эта, тут, в восьмидесяти километрах от Женевы, могла оказаться еще лучше.

- Почему бы и нет? - ответила Беата вопросом на вопрос, и щелкнула пальцами, призывая счёт. Натали встала и взяла со стола свою сумочку. Беата протянула руку, и взяла свою. Они вышли всё к тому же шоссе, прошли несколько сот метров и зашли в маленькую гостиницу всё на той же обочине. Им вслед - то ли осуждающе, то ли с завистью - смотрела прочно стоящая на дороге пробка.

Беата, простишь? Я не буду подробностей. Подробности, безусловно, были, и подробности, безусловно, были хороши. Но ведь ты мне их толком и не рассказала, Беата, а кто я, чтобы додумывать за тебя подробности? Достаточно уже и того, что я додумываю за тебя - тебя.

Девушка в Бонне могла отдыхать, свободно. Утром задумчивая Беата молчаливо пила кофе и курила, Натали, потрясенная до глубины души, напоследок отправилась в душ, шоссе под окнами было абсолютно пустым, а небо над головой - абсолютно зелёным. Беата впервые в жизни видела зелёное небо. Что именно создавало такой странный эффект - то ли освещение солнечно-холодного дня, то ли тонированные гостиничные стёкла, то ли собственные Беатины зеленоватые глаза, сквозь которые мерно лился утренний свет, Натали не знала. Она вышла из душа и так и стояла, поблескивая утренним стихшим телом. Островатые плечи, тонкие руки, губы, изогнутые в лук. Никакой помады. Никакой вообще помады с утра. Зелёное небо насмешливо глядело вниз, Беата чуть вопросительно глядела на небо снизу. В стороне, на ковре, у стены, стояла босиком Натали, обнимая себя за плечи. Зелёное небо казалось ей чем-то закономерным, если бы небо в этот день не оказалось зелёным, она была бы удивлена.

Дорога в Рим оказалась не такой простой, как предполагали, но довольно приятной и не слишком долгой. Ехали, временами общались, что-то делали, чего-то не делали, выходили, возвращались, нормально. Старый "Ситроен" оказался покладистым человеком, и честно пыхтя, перевёз их через Альпы. Машину вели по очереди. Много курили. Много молчали. Натали это не мешало. Беате было всё равно. Всю дорогу до Рима она покупала на двоих сигареты и следила за картой. Всю дорогу до Рима Натали вела машину гораздо медленнее неё. Всю дорогу до Рима над их головами с разной скоростью ехало спокойное зелёное небо.

В Риме быстро и по-деловому расстались, обменявшись адресами электронной почты. Беата с головой ушла в свои римские дела, Натали неспешно растворилась в итальянском воздухе. Зелёное небо повисело еще какое-то время, а потом посерело и залилось перламутром.

Римские дела оказались обычными делами, как это часто бывает, посему они сначала были, а потом кончились. Беата покрутилась еще какое-то время по Риму, проехала по пути через что-то уютно-сиреневое без особого названия, но с прекрасной кухней, и улетела в Штаты. Там она наконец добралась до электронной почты, и, не слишком этим обстоятельством удивясь, получила письмо от Натали.

Беата не особо задумывалась, что именно ожидает прочесть в этом письме, но то, что она прочла, её удивило. Натали чуть ли не матом (то есть если бы это было по-русски, это было бы, наверное, матом) ругала её вдоль и поперёк. Сообщая, что теперь, после той ночи, осталась как последняя идиотка, потому что ни один мужик её больше удовлетворить не может, а где взять женщину, она не знает. И виновата в этом исключительно Беата, которая её соблазнила и довела до жизни такой, лучше которой в её жизни ничего не было и не может быть, но ведь больше этого нет, и как теперь жить вообще, непонятно.

- Прелесть какая, - подумала Беата, бегло просматривая другие письма, - она меня позвала пить пиво, она мне предложила остаться, она меня отвезла в Рим, и это называется я её соблазнила. Впрочем, не исключено, что что-то в этом есть. Что-то есть.
Она машинально посмотрела в окно и сощурилась. Небо в окне было абсолютно обычным, нормальным, стандартного синего цвета.

Беата, простишь? Я не буду описывать всю вашу длинную переписку, ведь даже то, что вы переписываетесь до сих пор, по сути, неважно. И неважно, что Натали нашла-таки себе женщину (кто бы в этом сомневался, Беата!), и неважно, что она приезжала один раз в Америку, и хотела встречи, и тебе было не до неё и ты соврала, что сейчас в Европе, хотя была - на соседней улице практически, и там тоже полыхало непонятного цвета небо, но его уже не видела случайно, в общем-то, промелькнувшая Натали.

А вот если подумать - ну куда она, Натали, ехала тогда, по дороге к Женеве, куда она направлялась, как оказалась там, на этом забитом пробкой шоссе? Я спросила Беату, и Беата, подумав и вспомнив, ответила "никуда".

Никуда она тогда не ехала, абсолютно. У неё что-то не сложилось в тот момент и минуту жизни, что-то не вышло, а что-то вышло, но плохо, и она села за руль, и поехала вперёд по хорошим дорогам, лишь бы ехать куда бы нибудь, и доехала почти до Женевы, где намертво вмёрзла в пробку, что резко нарушило её главный план - "хоть куда-нибудь ехать", и она вышла на обочину рядом со вставшей съемной какой-то машиной, и в результате оказалась в Риме, и остаётся только поблагодарить провидение, что Беата ехала не в Сибирь какую-нибудь, ведь Натали и в Сибирь поехала бы тогда, и не из-за Беаты вовсе, а исключительно из-за себя самой. Ну и может еще из-за кого-нибудь, кто остался за кадром всей этой истории, и уже, безусловно, неважен, потому что Натали жива и здорова, и живёт себе с тем, с кем хочет, там, где хочет, и всё у неё хорошо.

А Беата? А что Беата? Беата не факт, что вообще была.