me

Post-date

Дорогие люди, какое же огромное спасибо вам за мой день рожденья. За такой роскошный поток поздравлений и тепла. Если кому-то интересно, как может нынче пройти день рожденья — отчитываюсь: отлично он может пройти. Тем более, если целый день тебе пишут, звонят и виртуально обнимают все вокруг.

Муся полдня накануне колдовала чего-то на кухне, настойчиво рекомендуя мне смотреть исключительно в окно. Потом на духовке появилась картинка: два черепа с костями, букет цветов и подпись «не открывай меня!». Позже картинка переехала на холодильник.

Роман два дня мастерил открытку с сердечками и поздравлением.

Дима подарил мне дрова. (Весь отчет затевался ради этой фразы). Он работает в больнице, поэтому продолжает ездить каждый день. Ну вот, по дороге заехал в лес, нашел поваленное дерево. С другого упавшего дерева настриг еловых ветвей — получился букет. Муся взяла с ютьюба инструкцию «как складывать розы из цветной бумаги». Букет расцвел.

Вечером, соответственно, был костер, и по видео к нам зашли друзья (тоже нормальная фраза). Печеная картошка и торт крем-брюле с деньрожденной свечкой. В каждом доме найдется деньрожденная свечка, надо только хорошенько поискать.

А еще, прилетала фея! Точнее, коронофея, так она себя назвала. На дверях сам собой возник подарочный пакет, а в нем бутылка вина, шоколадка и рулон туалетной бумаги. Дорогая коронофея! Твое имя хранится в редакции, твое вино хранится внутри нас, твоя шоколадка хранится в холодильнике, твой образ хранится в моем сердце, что же касается туалетной бумаги... Прилетай опять!

На моей памяти уже было несколько нестандартных дней рожденья, моих и не моих. Один раз, помнится, мы втыкали свечки в огурец (нормально стоят). Еще раз, кажется, в арбуз. Как-то праздновали в хосписе. Через год сидели на полу и ели вилками из коробки киевский торт. Девятнадцать лет назад нашу машину в этот день обкидали камнями, пару лет спустя в шесть утра я возила папу в больницу. Разок работала с восьми утра до двенадцати ночи, а однажды не работала совсем, и вот это было по-настоящему необычно. На мой день рожденья уже приходились квартирная кража, буря с буквальным срывом крыш, Пурим, Песах, беременность, теракт, выборы, невероятное цветение миндаля и вот теперь эпидемия.

Жизнь очень длинная, вот что я хочу сказать. Давайте выпьем за то, чтобы она такой и была.
me

22.03.2020

В мире, где существует поэзия Рильке, нет места скуке.
Отчаяние невозможно, пока есть музыка Баха.
Совершенство сильнее смерти — спросите у Леонардо.
Я пытаюсь сосредоточиться.
Новости короны от местного совета, новости короны от премьер-министра, новости короны из Великобритании, новости короны из-за рубежа, новости короны из пекарни: есть сладкие булочки.
В мире, где существует поэзия Рильке…
Приходит сообщение из секретариата поселения: «Наш ответ короне двадцать три». До того, ясное дело, были наш ответ короне двадцать два и наш ответ короне двадцать один.
У каждого на голове своя корона, ну.

* * *
Когда израильский карантин усилился до уровня «можно выходить куда-то вместе, только если вы — одна семья, а если нет, то исключительно на демонстрацию», я взяла в машину двух тремпистов. Автобусы нынче ходят раз в сто лет, погода мерзкая, шквальный ветер, ливень, брать тремпистов все боятся, мне стало ясно, что люди имеют шанс весь день прождать на тремпиаде. Решила - посажу назад, открою окна, целоваться не буду, машину продезинфицирую. Разберемся.

Тремписты, пожилой бородатый господин и немолодая элегантная дама, оказались изрядно бухимии американцами. Израиль — не сильно пьющая страна, пьяный тремпист мне до сих пор попадался только в Пурим, поэтому эта поездка отлично сошла за поход в кино. Окна гости открыли сами (их укачивало), а дезинфекция машины началась прямо на ходу: в таком количестве спиртовых паров не выживет ни один нормальный вирус. Я включила музыку погромче, чтобы никому даже в голову не пришло со мной заговорить, и стала с интересом наблюдать, как мои гости впишутся между Бахом, Сен-Сансом и сонатами Бетховена для скрипки и фортепиано.

Через пять минут случайный выбор музыки, зараза, пал на группу 10cc. Тремписты взвыли от восторга, дама сообщила, что это была ее любимая группа в старших классах, и они в полный голос принялись подпевать хиту 1972 года «Johnny, don’t do it», по пояс высунувшись в открытое окно.

Через десять минут такой дороги у меня обнаружились все признаки прогрессирующего короновируса: вытращенные глаза, заложенные уши и ощущение полной нереальности происходящего. Через пятнадцать минут те же признаки одолели всех водителей на нашем скорбном пути. “Johnny don't do it! - голосили мои тремписты, синхронно раскачиваясь в окнах с двух сторон, - just don’t do it, oh nooo!!!»

- Если бы нас остановила полиция, - рассказывала я потом Диме, - хрен бы кто мне поверил, что мы — одна семья.
- Нестрашно, - успокоил меня Дима. - Вы бы прекрасно сошли за демонстрацию.

* * *
Зато нам, наконец, удалось заполучить домой Мусю с ее волонтерской программы. За два дня до наступления карантина они по плану выехали на север, на учебный семинар. А там, по словам Муси, «весь мир и его жена оказались против того, чтобы мы здесь были».

Потому что внезапно пошли дожди. На севере тут же началось наводнение. Одного мальчика укусил скорпион. Вокруг не на шутку разыгрался ураган. И дальше Муся мне звонит: приехал амбуланс (потому что скорпион), хостель отказался их принять (потому что корона), ночуют они в какой-то школе (потому что наводнение), там все скрипит и шатается (потому что ураган), наружу им запрещено (потому что могут попадать деревья), а домой их вернуть невозможно, потому что у программы нет страховки на ночной рейс автобуса…
- Записывай, - говорю. - Сиди и записывай все, как можно подробней. Потом напишешь стихи.
Когда ребенок, переполненный впечатлениями, все же доехал до дома, он сначала без остановки ел. Потом без остановки спал. Потом, действительно, пошел писать стихи. Заодно соорудил в своей в комнате подвесную систему хранения украшений и как-то по инерции перекрасил шкаф в черный цвет (мы с Димой обрыдались, что не холодильник). Записался в онлайн-группу переводчиков с русского для пожилых людей.

И тут же вновь собрался уезжать. На сбор цитрусовых. Министерство Образования вкупе с Министерством Здравоохранения мобилизует молодежь с волонтерских программ, чтобы поселить их по десять человек на плантации, где они будут безвылазно собирать урожай, спасая цитрусы от гибели, свои программы — от разорения, окружающих — от себя, а себя от поехавшей крыши.

Водку, теплую, из мыльницы, ну. Бесплатно, безвылазно, плантация, урожай. Жаль, при декоре шкафа закончилась черная краска.

* * *
Черная краска скоро закончится у всех. Хотя она какая-то самовозобновляющаяся оказалась: вроде все уже, перекрасили весь мир и его жену, а нет, на донышке еще. Я тут ходила-ходила, пытаясь понять, чего ж мне так апокалиптично, а потом вдруг ощутила острый приступ радости, что на нас сегодня не будут кидать ракеты. Израильтяне знают: ощущение конца света — это когда война. А войны-то и нету! Отлично, ну.

Быть по-настоящему верующим человеком в эти дни — это не «надеяться, что с тобой лично все обойдется» и даже не «надеяться, что все обойдется со всем человечеством». Быть по-настоящему верующим — это знать, что, при любом раскладе, путь души продолжается. Никто не обещал ни хорошего конца, ни конца вообще. Но, если мы верим, что существует смысл, он явно не в наличии или отсутствии человечества. Человечество — способ, инструмент. Смысл — это дух. Не так уж важно, через что его воплощать.

В теории, думаю я. А на практике, я не столько верующий человек, сколько увлекающийся. Слишком увлечена я этим телом, этим делом, этими людьми, этим прекрасным ужасным человечеством, в конце концов. Поэтому накрывает: а вдруг беда, а вдруг дыра, а вдруг война, а я усталый. Даже поэзия Рильке не помогает. И тогда приходится вспоминать, что значит быть по-настоящему верующим в эти дни. Johnny, don’t do it, говорю я себе. Не превращай свою увлеченность в манию. Лучше собери какой-нибудь урожай.

В качестве урожая у меня сегодня день рожденья. В мире по-прежнему существует поэзия Рильке. Сладкие булочки в пекарне закончились, зато появились сырные палочки. У каждого на голове своя корона. На молоденьком фиговом деревце возле дороги (фиговое — видовое определение, а не качественная характеристика) завязались крошечные зеленые фигушки. Наш ответ короне, ну.
спокойный

И в этот момент Господь подумал: Gracias a la vida

А теперь мы, наконец, приступим к тому, ради чего собрались. Вы же не думаете, что мы собрались ради того, чтобы коллективно сходить с ума? С ума поодиночке сходят, вместе только гриппом болеют. Извините. Мы поговорим о великой песне “Gracias a la vida”, написанной, как все догадались, на испанском языке.

Ее сочинила чилийка Виолета Парра — великая певица, композитор, поэт, художник, скульптор, фольклорист, совершенно знаковая фигура в южноамериканской культурной традиции. Но самым знаменитым из всего, что она написала, нарисовала и спела, была и осталась песня «Грасиас а ла вида» - «Спасибо жизни». Песня без труда находится по названию, причем в таких количествах, что поневоле становится неудобно, если до сих пор ее не знал. Слова там, вкратце, такие: «Благодарю жизнь, что мне дала так много: два светоча, чтобы различать черное и белое, звездную глубину и в людской толпе — любимого человека. Благодарю жизнь, что дала мне так много: слух, чтобы слышать пение птиц, звук турбин, шум непогоды и голос моего любимого. Благодарю жизнь, что дала мне так много: голос петь, способность понимать слова и свет души любимого».

Дальше еще три сходных куплета по индукции (каждый оканчивается любимым), и под конец говорится «спасибо» жизни за способность петь, которая, на самом деле, и есть жизнь. Отличная песня.

А теперь пойнт. Из сведений, собранных в русском интернете, Виолета Парра сочинила свою знаменитую песню «Спасибо жизни» в сорок девять лет. Выступила с ней на концерте, записала на студии грамзаписи, с огромным успехом издала пластинку, после чего взяла ружье и застрелилась. Конец.

Английский интернет, впрочем, дает немного более сложную картину. Песня, и правда, была написана незадолго до смерти, и Парра, действительно, застрелилась. Но не сразу, а немного погодя. После того, как написала еще одну песню (вот эта - действительно, последняя), «Вернуться в семнадцать лет». Песня посвящена великой страсти, которая возвращает тебя в семнадцать лет и ничего лучше которой нет.

Отступление из серии «не могу не вспомнить». Одно время я ездила в командировки, диагностировать детей для участия в израильской учебной программе, и там, среди прочих психологических тестов, нужно было составить рассказ по картинке. Одна из картинок изображала девушку с распущенными волосами, стоящую на коленях напротив тумбочки, голова девушки картинно уронена на сложенные руки. Рядом валяется не то револьвер, не то непонятно что, окно открыто. Все картинки подобных тестов нарисованы нарочито туманно, чтобы дать ребенку свободу интерпретации.

Лучший рассказ по той картинке написал один мальчик. С тех пор прошло двадцать лет, мальчик давно превратился во взрослую женщину (я сказала — свободу интерпретации!), поэтому, думаю, об этом уже можно рассказать. Вначале там была лирическая завязка про несчастную любовь, затем героиня активно искала пути к спасению, а финал выглядел так: «Сначала она хотела повеситься, отравиться или прыгнуть из окна. Но все-таки потом нашла пистолет и застрелилась». Конец.

Нам всем особенно понравилось это «но». Но все-таки! Нашла, понимаете? Пистолет. Ликующая от облегчения интонация автора плавно переходит в катарсис читателя. Главное — правильно расставить акценты.

Подобно героине того рассказа, Виолета Парра долго искала пути к спасению. Написала великий гимн любви и жизни, спела, выпустила с огромным успехом, написала еще один, спела, выпустила, но все-таки…

Пишут, «вследствие разрыва с возлюбленным». Я проверила по датам — разрыв произошел еще до того, как была написана великая песня. То есть все, что в ней говорится, обращено к бывшему возлюбленному! В этом месте от боли немедленно хочется петь.

На момент написания второй великой песни, «Вернуться в семнадцать лет», возлюбленный уже не только жил в Боливии с другой, но и на той, другой, уже женился. Это, видимо, послужило последней каплей. В Чили… да что там Чили, в Южной Америке в те годы не было ни одного кафе, где бы не пели эти песни.

А она потом нашла ружьё. Ну ё-моё...

Теперь про возлюбленного. Кто, вы думаете, мог быть подобной фигурой для чилийской народной певицы? Может быть, аргентинский тангеро? Испанский граф? Русский шпион? Американский миллионер? Ни хрена. Швейцарский кларнетист.

Кларнетист, а еще флейтист Жильбер Фавре. Лысоватый мужик с приятными чертами в ореоле кудрявых волос. Возможно, отчасти даже еврей (про это нигде не написано, но глаза у него темные и печальные). Ну ничегинька особеннага, как говорил Марк Гаврилович Гурченко.

Но на совместных фотографиях видно, как Жильбер ее обнимает. Не за плечи, как часто бывает, и не за талию цепкой хваткой, типа «мое». Забирает в кольцо из собственных рук - таким охраняющим, окружающим, полностью обхватывающим жестом. Или еще одна фотография: он стоит напротив и бережно держит двумя руками ее сомкнутые ладони. А она смотрит на него снизу вверх запрокинутым лицом с огромными плывущими глазами. Хотя по жизни глаза у нее были не очень большими, она вообще не внешностью брала.

Видишь эти фотографии и думаешь: спасибо жизни. Спасибо жизни, что дала им так много. Много, много, невыносимо много. Практически всё.

Песню эту кто только потом ни пел. В Аргентине ее исполняла Мерседес Соса, в Штатах — Джоан Баез, в Мексике — Таня Либертад, а в целом на американском континенте примерно все и примерно везде. Существует перевод на английский, на финский, на немецкий и, к сожалению, на русский (не ищите его, пожалуйста, никогда — он превращает муаровый бархат этой истории в веселенький ситчик).

А еще, «Спасибо жизни» пели по-шведски на похоронах Улофа Пальме, в сопровождении мужского хора. Такую песню вообще невольно тянет петь на похоронах — после того, как все остальное уже прозвучало. Только «спасибо» осталось, одно на всех.

И напоследок. Как раз в тот день, когда я закопалась в историю «Грасиас а ла вида», ко мне в машину подсела знакомая тремпистка из Аргентины. И на вопрос «как дела?» я выложила ей впечатления от этой песни.

(Именно так выглядит зулус, бегающий по русским друзьям в восторге от «Подмосковных вечеров»).

Собеседница моя песню «Спасибо жизни», конечно, знала. Но удивленно сказала:
- Она же очень старая! Ей уже тридцать… да чего там, сорок лет!

Да. Я тоже считаю, что двадцать лет назад — это примерно восьмидесятые годы. Песня «Gracias a la vida» была написана в 1965 году.

Так странно знать, что мы не первые живем.
хорош

В день святого Валентина пожелтел от каротина

Вы даже не представляете, сколько времени освобождается для жизни, если забить на дела.
И как прекрасно складывается карьера, если нет детей.
Если нет детей, вообще все прекрасно складывается.
А если нет работы - свободного времени масса. В том числе на детей.
Отменишь дом — появляется время на родителей.
Махнешь рукой на родителей — сразу вагон ресурса на путешествия.
Забросишь путешествия — денег больше в разы. В том числе на детей.
Отменишь детей — вообще, считай, миллионер.
А если отменить еще и хобби…
В этом месте обычно звонит будильник.
Будильник, кстати, тоже стоит отменить.

Мы не бедные. Мы жадные. Каждый день, каждую минуту, нам просто хочется — всего.
Нам всё кажется, если мы всё будем делать — мы не умрем. В итоге, мы скоро умрем от количества дел. И всё рвемся придумать, чего бы такого не делать.

Не стала укладывать ребенка, потому что родителям звонила. Книжку не почитала - доклад для работы готовила, спать не легла, зато смоталась в спортзал, запарковалась в прыжке, чтобы за пять минут купить еды, не пообедала, зато поработала, заработала на штраф. Не дозвонилась в муниципалитет по поводу штрафа, потому что температура поднялась, из-за болезни на работу не пошла и воровато сгоняла в муниципалитет, пока бежала — сделала пять рабочих звонков, пока говорила — заскочила в аптеку, из очереди уложила ребенка по скайпу и опять на работу бегом. Духовный рост происходит в поиске парковки, личная жизнь случается вместо еды, стихи сочиняются в очереди к врачу. К какому врачу — уже неважно, у любого найдется, к чему прикопаться.

Терапевту мы жалуемся на боль в горле из-за бесконечных разговоров, гастроэнтерологу — на боль в желудке из-за нерегулярного питания, у зубного ставим новые зубы вместо стертых, у психиатра не жалуемся, а просто молча сидим. Вздыхаем. Сейчас мы на минуту уткнемся в телефон, ответить на сообщение, а он за это время напишет новое четверостишие, делая вид, что пишет историю болезни.

Вот она, наша общая история болезни: мы бедные, мы жадные, мы нежные, мы нужные, мы важные и постоянно что-нибудь должны. Мы должны слишком многим, поэтому не умрем. А если все-таки умрем — всегда найдется, кому по нам заплакать.

По мне, например, заплачет моя записная книжка, список контактов, рабочая почта, семья, друзья, терапевт, родительский комитет, группа третьего класса, сообщество Фрунзенского района, редакция Иерусалимского журнала, коллеги из юнгианского института, а впридачу — одна ворона.

Вон она, лохматая и недовольная, сидит на окне с таким видом, будто спала в одежде. Ничего не поделаешь: февраль.

- Мы же договорились, - говорит. - Мы с тобой сто лет назад договорились: в тот момент, когда ты сдохнешь, потому что больше не можешь, ты перестанешь.
- Ну да, - соглашаюсь, не отрываясь от клавиш. - Договорились.
- И что же? Почему ты не перестала?
- Так я же не сдохла.

Ворона щелкает клювом, снимается с проводов, передает привет психиатру, описывает круг по Фрунзенскому району, пролетает над Иерусалимским журналом, свистит прощально родительскому комитету, машет крылом юнгианскому институту и прется на север. Ворону мотает ветер, перья дыбом, одно крыло из трех разломалось, клюв распахнулся, башкою туда-сюда. Вольная птица, летит куда хочет, творит чего хочет из последних сил.

Она не бедная, она жадная. Нам ничего не страшно, пока она жива.
спокойный

Маме завтра восемьдесят лет

Маме завтра восемьдесят лет.
Кошки раскидали валидол.
На столе тюльпаны и вино,
Под диваном катины носки.
Катя примеряет туалет,
Солнце заливает коридор,
Капельки стекают на окно,
Маме завтра восемьдесят три.

Маме снова хочется прилечь,
Мне опять не хочется вставать,
Послезавтра Катин выпускной,
В кресле платье и кошачья шерсть.
Маме завтра девяносто лет.
Катя забегала поболтать,
У ее ребенка выпускной.
Маме скоро девяносто шесть.

Под столом мышиная нора,
По двору гуляют сапоги,
За столом тринадцать человек,
Вылился банкет из берегов.
За забором слышится пальба,
У соседей кончились коты,
Маме сто исполнилось в четверг,
Маму плохо видно без очков.

На полу котенок и клубок,
Под диваном катин валидол.
Ниточки стекают по лицу,
Мне сегодня восемьдесят три.
Мама заглянула на часок,
Тапочки поставила на стол.
Я еще немного полежу.
Мама, никуда не уходи.
хорош

И в этот момент Господь подумал: Nie chciała mu dać

Отбросим шоры. Допустим, вам предложили познакомиться с польской лирической песней в исполнении народной капеллы Святокрестовского воеводства. Вы что при этом представили?

А вот и не угадали! Песенка называется «Не хотела ему дать», на языке оригинала "Nie chciała mu dać". Этот привет из Святокрестовского воеводства - длинная история с повторяющимся припевом, в припеве две строки. Первую вы уже знаете из названия, а вторая - nie chaciała mu wcale ta cholera dać! То есть мало того, что не хотела дать, так еще и совсем не хотела дать, холера. Уловили масштаб трагедии? Сейчас я вам ее усугублю.

Начинается с того, что жила-была златоперая курочка, и она не давала петуху пощипать себя за перышки (припев мы помним). Дальше автор рассказывает об утке, тоже типа девушке, предпочитавшей индюка (а мужу-селезню, соответственно, облом), следом идет коза, которой не повезло с супругом — он козел (угадайте, чем кончилось), затем, огорчив козла, перекидываемся на бабку с дедом (у этих та же история), в общем, серые будни заключаются в том, что не дают. Никто и никому, холера. Немолодая святокрестовская певица повествует о происходящем с явным одобрением. То есть холера — она, конечно, холера, но в чем-то по-своему права.

Вот помните сефардскую песню «Адио, керида» из моего прошлого поста? Ту, где юноша поет, что мать отправила девушку в мир, не научив любить другого, поэтому та отравила ему жизнь и для него теперь мертва? Сердца у нее нет, совести нет, жизни нет, холера ей в бок…

Не то что бы я считала песенку «Не хотела ему дать» буквальным переводом песни «Адио, керида». Но, если бы лирический ладино-герой говорил по-польски, ему было бы проще понять неласковую кериду. У нее, мужик, свои причины есть...

Между прочим, последний припев песни «Не хотела ему дать» в оригинальном тексте выглядит иначе: он поется от лица мужчин и повествует о том, что «вы должны нам давать, вы должны нам давать, вы всегда должны нам, холеры, давать». Но женщины из капеллы Святокрестовского воеводства его не поют.

Не хотят — и не поют.
me

Para amar segundo

Этот год у меня получился совсем молчаливым — почти без текстов. Когда, четыре года назад, я шла на свою юнгианскую учебу, моя аналитик, по случайному совпадению — известный израильский поэт, сказала: «Ты не пугайся, во время учебы пишут меньше. Потом нагонишь». «Меньше» - это еще мягко сказано. Ладно. Я не пугаюсь. Учитывая, что весь молчаливый год я практически не слезала со сцены, в этом даже есть определенный стиль.

Это не конспект прошедшего года. Конспекты года мы пишем в частном порядке, и мой на данный момент составляет пятнадцать страниц (он еще не окончен). Первые пять занимает январь, в котором ничего не произошло.

Но совсем промолчать, провожая год, тоже как-то неправильно. Неуважительно, что ли — к окружающим, к году, к жизненному этапу, к Кириллу и Мефодию, наконец. Текстов у меня по-прежнему нет, но есть картинка — зарисовка, моментальный снимок конца декабря. В этом месте к Кириллу и Мефодию присоединяется Ролан Барт, и юнгианское вступление можно считать оконченным.

В прошлые выходные я договорилась с учебной группой собраться в Тель-авивском музее, чтобы всем вместе сходить на выставку, а после куда-нибудь поесть. Таким симпатичным путем мы собрались отмечать день рождения однокурсницы. Знающие меня люди уже уловили здесь ряд тяжелых противоречий, причем совершенно не в том, что однокурсница родилась в августе. Просто, ну мяу, выходной. Тель-Авив. Учебная группа, с которой я и без того общаюсь раз в неделю. Поход на выставку всем вместе... Ну не коллективный я человек. Совсем. Не случайно ближайшая к августу всем подходящая дата нашлась двадцать первого декабря.

Ладно. Даже неколлективный человек должен быть человеком, а не свиньей. Я взяла себя в руки. Написала прощальные письма, пожелала Роману расти хорошей девочкой, поклялась Диме, что всегда его любила, сказала, где лежит черновик завещания, и что те сережки с блестящими камушками Роми может взять себе, когда ей исполнится восемнадцать. Надела темные очки, врубила музыку и покатила в Тель-Авив.

Теперь про музыку. Одной из песен, которой я болела в прошедшем году (я всегда болею какой-нибудь песней) была красивая песня на ладино, под названием Adio kerida. Позже выяснилось, что первая фраза туда залетела из «Травиаты» Верди, но я сейчас о другом. В этой песне отчаявшийся автор прощается с любимой (адио, говорит, керида!), констатируя, что ему больше не дорога жизнь, отравленная ее черствостью и равнодушием. Дальше он желает ей идти искать другого возлюбленного, поскольку для него самого она уже мертва. Не очень понятно, зачем куда-то идти должна именно она, при том, что уходит как раз он, но не будем опошлять символику конкретикой. Красивые песни на незнакомых языках вообще лучше не переводить. Я вот всегда перевожу.

Обычно песню «Адио, керида» начинают с припева. Там сразу акцент на вторую долю, драматично звучит и ложится на нервы. Но, в принципе, можно и с первого куплета начать. Первый куплет выглядит так: «Tu madre kuando te pario (твоя мать, когда тебя родила), e te kito al mundo (и отправила в мир), korason eya no te dio (не дала тебе сердца), para amar segundo (чтобы любить другого)». Ясное дело, вечно мама виновата. Привет юнгианским аналитикам.

Кто-нибудь еще помнит, с чего все началось? Я благополучно, хотя и с некоторым превышением скорости, доехала до Тель-Авива, и там картинно пропустила нужный поворот. В Тель-Авиве довольно сложные развязки, правда. В итоге, чтобы вернуться на стезю праведности, мне пришлось извилисто выкручиваться, возмущаясь сквозь сжатые от удовольствия зубы.

- Ну почему, - шипела я, проворачивая операцию «подрезать десять человек так, чтобы никто из них этого не заметил», - почему, почему я вообще на это согласилась? Я же знала, что так оно и будет! Я же ничего подобного не хотела! Я ненавижу эти развязки! Я не люблю никуда ходить совместно! Почему, почему я вечно соглашаюсь делать то, чего не хочу???

В этот момент в динамиках щелкнул случайный выбор песни, и теплый женский голос мне ответил:

- Tu madre kuando te pario (твоя мать, когда тебя родила) e te kito al mundo (и отправила в мир) korason eya no te dio (не дала тебе сердца) para amar segundo (чтобы любить другого)...

Господи, я так ржала, что заулыбался водитель в соседней машине. Ну вот, теперь все понятно. Мама, ты слышишь? Когда ты отправляла меня в мир, ты не дала мне сердца, чтобы любить другого. Поэтому я такой неколлективный человек, поэтому меня так тяжело вытащить из дома, поэтому я вечно пропускаю повороты, поэтому я так веселюсь, подъезжая к собравшимся однокурсницам, поэтому мой декабрь освещен ярким солнцем и куртку можно оставить в машине, поэтому мы сейчас пойдем на выставку, а после в ресторан, поэтому мы будем там сидеть и говорить о жизни, которая для некоторых из нас прозрачна, а некоторым совершенно неясна. Как будто мы не одни и те же люди, как будто у нас не одна и та же мать, как будто среди нас вообще бывает кто-то другой, как будто у нас не одно и то же сердце на всех, para amar segundo…

Как будто жизнь начнется снова, если его полюбить.
me

Моя Америка

Моя Америка была устроена так: оказываюсь я в каком-нибудь новом городе. Приехала десять минут назад, через пятнадцать уезжаю. Оглядываюсь в нерешительности вокруг. Звонит Юля Орлова, которая все это организовала:

- Вика, видишь машину на углу? Это наш человек, он тебя отвезет. Хочешь есть? Зайди в киоск справа, там работает наш человек, у него горячий обед. Почитать? Книжный налево, наш человек тебе покажет. Позвонить, людей предупредить? Симки продают напротив, впрочем, я им уже позвонила.

Вокруг Юли все устраивалось как-то само. То есть я догадываюсь, что это оно не само, что кто-то был непрерывно этим занят, но Юля, когда я к ней попала, тихо пила со мной мой любимый чай со вкусом зубной пасты. Ночевка завтра? Конечно, договорено. Выступление послезавтра? Разумеется, налажено. Все твои просьбы переданы. Провод для компьютера? В ящике. Второе одеяло? Там два. Сосны? За окном. Дождик включить, чтобы по крыше шуршало? Да ради бога. А теперь его прекратить? Смотри, уже прошел.

Моя Америка была безупречно осенней. Желтые листья росли вперемешку с красными, города подбрасывали гостям монетки под ноги, дождь то прекращался, то начинался, оранжевый свет фонарей отражался в лужах, на каждый концерт кто-нибудь приходил в босоножках, а кто-нибудь в сапогах.

В моей Америке кусты были окутаны паутиной, окна завешены простынями, по крышам ползали привидения, на ступеньках толпились зубастые тыквы, в тыквы были воткнуты ножи. Возле домов торчали некрупные кладбища, оттуда стайками лезли скелеты. Чаще взрослые, но на одном даже несколько детских, с бантиками, а с ними скелет собаки.

Вообще, скелетов собаки — в смысле, внутри самих собак — в моей Америке оказалось много. В Вашингтоне меня щедро обмахивали хвостами Лилу и Сури, сладкая парочка, никуда друг без друга: гладенькой Лилу достались нюх, мозги, умение ориентироваться и прекрасная память, а зато маленькой усатой Сури с кривыми лапками— вся в мире красота. В Черри-Хилл у меня на руках по-кошачьи урчала волкодав Белка весом в один килограмм двести грамм, в одном доме в Бруклине я познакомилась с обаятельным Дюком, которого смешение пород продвинуло почти до человеческого уровня, а в другом мимо меня проскользнули два прекрасных кота, в пригороде Бостона со мной возле холодильника общался лучший в мире доберман Сеня, и мое сердце прилипло к тому холодильнику, как магнит. Что же касается кота Авдея в Матаване, с ним мы целовались в постели. Но Оксана никому не покажет той фотографии, она обещала.

В моей Америке я в очередной раз убедилась, что женщина с высшим образованием и чувством юмора может многое, женщина с высшим образованием, чувством юмора и чемоданом может практически все, а уж женщина с высшим образованием, чемоданом и в бешенстве может распахивать взглядом стеклянные двери, менять расписание поездов, силой мысли разгонять толпу и включать кондиционер на центральной автобусной станции. И хрен уже с ним, с чувством юмора. Когда я оттуда уезжала, там было тихо и играла классическая музыка. Клянусь.

Я находила вверх ногами какие-то немыслимые десятки тысячи шагов вдоль городов, а еще вдоль сцены. Вдоль сцены отлично ходится вверх ногами.

В Вашингтоне Аркаша Дубинчик сумел понять из моих объяснений, что «юсб-вход» - это, на самом деле, мини-джек (Аркаша, респект!), а еще мне подарили цветы, хотя знали, что уже на следующий день я еду дальше. И это было как-то очень правильно и приятно, получить цветы просто ради того, чтобы цветы — были.

В Филадельфию из Вашингтона меня вез Гриша - тоже работа Юли Орловой, причем в прямом и переносном смысле: и сам Гриша, и то, что он приехал за мной. Мы ехали под дождем, вместо двух часов четыре с половиной, и это была отличная поездка (а еще я узнала, что в Америке тоже бывают пробки). Все это время нас ждали на местном радио, ждали без звука, без возражений, без косого взгляда, а когда мы, наконец, доехали, сказали не «мать вашу, где вы все это время были, у нас весь график к черту полетел», а «как хорошо, что вы доехали, как мы вам рады, хотите чаю?». Я не знаю, где делают таких людей…

Перед выступлением в Лангхорне (Оля, он так произносится?) Оля Донская на просьбу чего-нибудь пожевать сбегала за угол и принесла, чуть запыхавшись, банкет на сотню человек. Вот, сказала, вы же проголодались, поешьте хоть чего-нибудь… Тут подошла ее мама и добавила «перед ужином».

А Филадельфию мне подарили целиком. Протянули, как яблоко в ладонях, вложили бережно в протянутые руки, я откусила кусочек и меня окружило волшебным царством — бери, смотри, вдыхай, второго такого не будет, второго такого нет. Юра, я знаю. Второго такого — нет.

И, поскольку герою сказки за волшебный подарок надо что-нибудь с себя отдать — за Филадельфию я отдала лак с ногтей, оттирая растворителем свежую краску с сиденья автомобиля. Не надо спрашивать, ладно? Это был потрясающий день.

Потом мы прошагали ногами весь Бостон с еще с одной Олей, моей коллегой - два практикующих психолога, знакомые с девяносто четвертого года. «Оля, - говорила я, - два практикующих психолога в состоянии разобраться с картой бостонского метро». «Вика, - говорила Оля, - два практикующих психолога могут осилить этот салат». Болтали, ржали, обсуждали историю США. Пытались приманивать белок в центральном парке. Пытались найти орехи, чтобы повысить мотивацию белок. Пытались найти, где поесть. Придумали заголовок: «Два практикующих психолога отжимали орехи у белок в центральном парке».

На выступлении в Кембридже оказалось, что мы близкие родственники примерно с шестьюдесятью людьми. Два часа побыли вместе, теперь в разлуке. Вы слышали «дзынь»? Это разбилось мое сердце.

В перерыве на выступлении в Бруклине хозяин дома, Миша Постолов, охнул внезапно:
- Ты ж из Израиля! Ирка, неси малину!
И Ирка принесла малину, и я ее съела, всю коробку, в одно лицо. Миша, мне даже не стыдно…

В Бруклине было вообще как дома. Когда я приехала, взмыленная с дороги, Лена дала мне халатик для ванной (я ощутила себя Эмилией — вы святая!), а еще на вечер пришли мои любимые американские родственники, причем практически все. Увезли к себе ночевать и кормили правильным борщом в двенадцать ночи.

Как-то у меня все про еду получается. После выступления в Нью-Джерси мне подарили коробку черники! Сказав «это вместо цветов». По-моему, прекрасная идея. Голодный автор вряд ли смог бы жевать с такой же скоростью цветы.

Выступление в Нью-Джерси было последним. Называлось «Башенник». И хозяин Башни, Сережа, фотографировал меня с гостями и смешно командовал — смотрим сюда, улыбаемся, все еще улыбаемся, смотрим все еще сюда, улыбаемся, смотрим, все еще смотрим, не отрываемся, смотрим сюда…

Сережа, я все еще смотрю. И улыбаюсь.

А в последний день я сбежала гулять по Манхеттену. Поздно вечером возвращалась, пошатываясь, на вокзал, чтобы уехать в Матаван — к Андрею и Оксане. По Пятой Авеню, вдоль небоскребов, одна в шумном, мокром и пестром городе, под перевернутым небом, так далеко от дома, как еще никогда не бывала. Даже Юле уже написала, что последний концерт окончен, значит — всё. Люди спокойно текли сквозь меня. Машины мимо — вжих, вжих.

И тут пишет Оксана: ты возвращаться в семью собираешься? Ужин ждет.

Вот так идешь по другой половине земного шара, куда приехал две недели назад, один-одинешенек под небоскребами, а тебя там трогают за плечо — ты возвращаться в семью собираешься? И ты понимаешь, что из семьи никуда и не уезжал.
me

Расписание у нас плотное, зато интенсивное

В Фейсбуке все довольно живо, а тут потише (за что и любим). На всякий случай, вот ивенты моих американских выступлений. Там все нужные пароли, явки, адреса и телефоны.
Если у вас нет фейсбука, можно просто воспользоваться этими данными и придти туда.
(подумав) Если у вас есть фейсбук, то тоже.

Вашингтон 19 октября: https://www.facebook.com/events/402300250433384/
Филадельфия 20 октября: https://www.facebook.com/events/463550891170585/
Бостон 25 октября: https://www.facebook.com/events/1154292061423143/
Нью-Йорк 26 октября: https://www.facebook.com/events/3020801501323534/
Нью-Джерси 27 октября: https://www.facebook.com/events/1398397026993734/

Офигеть Нормально все, ага.
спокойный

Анонс

Когда-нибудь я утону в диване. Закинусь стихами Лонгфелло, вставлю в вену концерт Гершвина для фортепиано с окрестром, заполирую жареными зелеными помидорами и больше не встану. Это будет прекрасное самоубийство, и длиться оно будет вечно.

В этом месте самое время сказать, что на следующей неделе я еду в Америку. Выступать. С текстами. Если этого недостаточно, то еду я в три штата, где в четырех городах пройдут пять моих выступлений. Вашингтон, Филадельфия, Бостон, Нью-Йорк.

Диван не едет. Говорит, Гершвин с Лонгфелло уже там, и хватит с вас. Я буду скучать, говорю. Не ври, говорит.

Washington DC, 19 октября, вопросы - к Arkadi Doubintchik.
Филадельфия 20го, у Olga Donskoy.
Бостон, 25 октября, MIT.
НЙ, Мишкаленки, 26 октября Yelena Postolova
Новые Джерси (Secaucus), Sergei Shmulyian, 27 октября.

Все, с кем мы когда-то говорили — а как же Америка, в Америку-то когда же? Ну вот. Уже сейчас.