Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Очень простая жизнь.

После маминой смерти Миша как-то притих. Он не слишком скорбил, считая, что сильно скорбить в такой ситуации не о чем. Ему не было и особо грустно, ибо мама, невредная и приветливая, давно уже стала для него чем-то обязательным, вроде привычной мебели, но не задерживающим пристального внимания. Жизнь при маме была негромкой и спокойной, такой же она осталась и после маминой смерти. Жизнь была неизменна, а вот мамы - самой неизменной из всего неизменного - в ней вдруг не оказалось. Это было новым и необычным, и Миша притих.

В какой-то момент он вспомнил, что ни дня в своей почти шестидесятилетней жизни не прожил без мамы. Это было естественным, как дыхание, и не вызывало вопросов. Они с мамой прожили вдвоем всё военное и послевоенное Мишино детство - отца он не знал, да и не было его толком. Замужем мама не была никогда, хотя и стала после войны "для приличия" писать в документах "вдова". Замуж маме было не надо, так она сама говорила. Мама была веселая и жила легко, так учила жить и сына. "Будет день, будет пища", говорила мама, и Миша верил. Отчество свое он получил по деду, маминому отцу, так они всю жизнь и откликались с мамой по одному отчеству. "Хороший человек был покойник", утверждала мама, и Миша верил. Он твердо знал, что покойник-дед был хороший человек, что мама знает всё, и что будет день - будет пища.

Так они всю жизнь с мамой и жили. Туда же, к маме (а куда еще?) Миша в какой-то момент привёл Люсю, туда же Люся приносила из роддома мальчиков. Потом им дали квартиру побольше, и они все вместе переехали. Мама сидела с мальчиками, Люся работала, Миша работал - что еще? Будет день, будет пища. И был день, и пища тоже была.

В Израиль мама согласилась ехать сразу - почему нет? Она споро и негромоздко собралась и без проблем поселилась в новом месте, под палящим южным солнцем. Маме было интересно, как тут и что, она много общалась с какими-то внезапно появившимися подругами и соседками, читала местные газеты и слушала радио. Мише в Израиле не нравилось, он ходил хмурый и всё ругал, Люся отмалчивалась, а мама легко пожимала плечами: будет день, будет пища. Ей, в сущности, было всё равно где жить на этой земле. Миша думал об этом с раздражением, Люся - с некоторой завистью ("вот ведь характер"), а мама не задумывалась вообще.

До девяноста лет она дожила легко, ничем не болея. Мише казалось - даже и не изменилась особо. Потом как-то осунулась, Мише говорили - проверил бы ты мать, может, болеет она - но на все мишины предложения сходить к врачу коротко отвечала "незачем". Уже выросли мальчики, уже женился Андрюша, а Максим вымахал под потолок и ходил по дому, внушительно скрипя огромными армейскими башмаками. На Андрюшину свадьбу - женились летом, было жарко - мама сама сшила себе какой-то странноватый сарафан и горделиво выступала в нем, неся полуголые плечи не хуже декольтированной невестки. "Вот до правнуков доживу, и умру", говорила она. Когда невестка забеременела, мама разволновалась до слёз, надавала той кучу советов и тихонько сказала Люсе: "Теперь еще чуть-чуть, и можно сказать - всё успела. Пожила". Летом маме должно было исполниться девяносто четыре.

Женя, невестка, была уже на восьмом месяце, когда мама вдруг упала в обморок. Люся была дома, вызвали "Скорую", врач померял давление и глаза у него полезли на лоб: давления не было. То есть оно было, наверное, но такое низкое, что прибор его не брал. Маму срочно забрали в больницу, чем-то кольнули, она быстро пришла в себя и примчавшемуся Мише сообщила "говорят, пару дней придется тут полежать, не отпускают меня сразу". Миша поговорил с доктором, записал, что надо принести, поздно вечером уехал домой и из дома позвонил Андрею, сообщив "болеет у нас бабка". Андрей, бабку нежно любивший, сказал "утром я к ней приеду". В двенадцать ночи на его звонок в больницу ему сообщили, что бабушке стало лучше, давление после укола почти нормализовалось и теперь она спит. "Привозите ей натуральный сок, лучше гранатовый", велели ему. Он сходил в круглосуточный супермаркет за соком, собрал сумку и поставил будильник на семь утра, договорившись с беременной женой, что сам заедет в больницу рано, перед работой, а вместе с ней - в обед, в середине дня. В семь утра зазвонил будильник, а в семь десять - телефон. "Умерла бабка-то..." - растерянно сказал Миша. Как умерла, не понял Андрей. Я же звонил в больницу семь часов назад! Сказали - спит! Вот так и умерла, ответил Миша. Заснула ночью, после укола, а под утро умерла. Просто перестала дышать, и всё. Надо хоронить, Андрюша. Буди Женю.

Женя спросонья долго ничего не могла понять. Потом поняла и погрустнела. Потом, вздохнув, нацепила свой беременный комбинезон и потопала вместе с Андреем "хоронить". Хоронили быстро - все необходимые документы выправили за час, позвонили родственникам в соседний город, и в два уже собрались небольшой компанией на залитом солнцем и камнем кладбище. Гробов, как тут же и выяснилось, у евреев нет, тело заворачивают в талес и несут на носилках, а хоронят - так. Завернули. Понесли. Носилки держали Миша, Андрей, отпущенный из армии на похороны Максим и высокий худой родственник, приехавший из соседнего города. Впереди выступали два рава, дежурно-горестно качая головами. Миша глядел мимо тела на носилках, на выступающий живот невестки, и думал: она говорила "успею - считай, пожила". Не успела... то есть - не пожила? Да ерунда, пожила, конечно. Но месяца не дожила, буквально месяца. Даже меньше. Успела узнать, что невестка ждет девочку. Успела порадоваться (все в семье, вырастившей двоих сыновей, мечтали о внучке). И умерла.

"Во сне и мгновенно умирают праведники", сказал рав. Миша задумался: под определение праведницы мать как-то не подходила. Жила легко и весело, не стесняя себя условностями. Поздно и внебрачно родила сына. Соглашалась на любые авантюры, не задумываясь, к чему они приведут. Не соблюдала заветов никакой религии, с удовольствием жевала вставными зубами сытный бутерброд с маслом и свиной колбасой. Иврита не знала совсем, кроме слова "шалом", и про то, что в Песах не едят хлеба, а в Судный День - вообще ничего, узнала далеко за девятым десятком своей жизни, а и узнав, соблюдать не начала. Ни с кем не конфликтовала, вырастила внуков, дружила с соседями, готовила на всю семью, меняла страны и квартиры, смеялась, много читала, рассказывала какие-то неизвестно откуда берущиеся новые анекдоты... Никому никогда не была в тягость. До самой смерти любила выпить и выпивала порой почти наравне с сыном и внуками. Праведница, праведница и есть, убежденно думал Миша. Такая жизнь и такая смерть. Бог, он все видит. Он такую смерть плохому человеку не устроит, ему оттуда виднее, что к чему.

Миша стоял, облокотившись о кладбищенскую колонну, и смотрел прямо перед собой. Женю с животом увенчали шляпой и поставили в тень, а вот сыновья, Максим и Андрей, стояли вплотную у раскаленной солнцем могилы. Над ней раскачивался рав и что-то напевно говорил - судя по всему, рассказывал о покойной. Вот абсурд, думал Миша. Ты умерла, и над твоей могилой человек, который тебя не знал, говорит о тебе на языке, которого ты не понимала. Впрочем, одно то, что ты умерла, уже абсурд.

Еврейку-маму помянули по русскому обычаю, с водкой и черным хлебом. Люся все приготовила и накрыла на стол, по еврейской традиции открыли дверь. Входили какие-то люди, выпивали за упокой, что-то говорили, входили другие люди, за упокой не выпивали, но что-то говорили тоже, Миша тогда сильно выпил, и продолжение уже не помнит. Кажется, Андрей и Женя остались ночевать, и вместе с Люсей допоздна разговаривали с какими-то гостями. Кажется, во сне Миша плакал, а потом вставал пить воду и удивлялся, что дверь в мамину комнату открыта и там зачем-то горит свеча.

Потом все быстро стало так же, как было, только без мамы, и Миша понял, что это - впервые за его шестьдесят лет. Он удивился - надо же, какой он, оказывается, мамин сын был. Ни дня без мамы не прожил, ни дня. То есть уезжал в командировки, конечно, и отдыхать они с Люсей ездили, и всё такое, но вот там, где он жил постоянно, всегда жила мама. Теперь мама там уже не жила, это было странно и неправильно, и Миша притих.

Невестка родила дочку, Максим демобилизовался и нашел работу. Андрей по секрету сказал родителям, что у Максима появилась девушка, и "кажется, это серьезно". Миша с Люсей съездили в Америку и там, среди родственников, еще раз помянули маму. Всё было хорошо, но что-то свербило. Миша понимал, что с ним что-то не так из-за мамы, но не понимал, что именно. Во сне ему часто виделось залитое солнцем кладбище, несколько здоровых мужиков перед раскрытой могилой и напевные покачивания рава.

Ты умерла, и над твоей могилой человек, который тебя не знал, говорит о тебе на языке, которого ты не понимала.
Subscribe

  • "Старые и новые сказки" в Тель-Авиве

    Дорогие люди! Как я и обещала, в четверг 25 ноября я покажу свою новую программу в Тель-Авиве. Программа по-прежнему называется "Старые и новые…

  • Окрошка осени

    Стоило мне отвлечься от королевы, как она немедленно умерла. Да не эта, не нынешняя. Королева-мать. Королева-мать умерла в две тысячи втором, в сто…

  • Пародия

    Наш возраст — нескончаемый театр с анализами в качестве оваций. У нас вчера свихнулся психиатр: сказал, что надоело притворяться. Мне в парке…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments