Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Температура. Кашель. Чай.

Уют болезни возвращает в детство. В горле сидит клубок колючек, нос непроходим, как Альпы, мышцы ломит и ноет, голова болиииииит... "И заплати мне пять эре за то, что я соглашусь намотать на шею колючий шарф", требовал Карлсон. "Но у меня нет шарфа..." - отвечал Малыш. "Но это не значит, что я должен лишиться своих пяти эре!!!" - дулся Карлсон. И ему платили пять эре за колючий шарф, которого нет, и он глотал чудодейственную микстуру, и выздоравливал за пять минут, и бабушка закрывала книгу и гасила лампу. Спокойной ночи, моя радость. Моя тихоструйная реченька. Завтра тебе уже станет легче. Вот здесь, на стуле, я кладу конфету. Сегодня тебе ее еще нельзя, но завтра с утра уже будет можно. Спи спокойно.

Бабушка, завуч московской школы, педагог с сорокалетним стажем, говорившая на правильнейшем, изысканнейшем русском языке (они с дедушкой обращались друг к другу и ко мне "сделай одолжение, душа моя, передай мне масло..."), почему-то вместо "выключать свет" говорила "тушить огонь". Так, судя по всему, говорила ее мать, выросшая где-то за Уралом, так говорили у нее дома. Маленькая, я педантично поправляла "не тушить огонь, а выключать свет! огонь - в костре, в лампочке свет, а тушат вообще пожар!!!". Хорошо, хорошо, говорила бабушка. Ты права. Туши свет. То есть выключай огонь. Иди спать.

Уехав от бабушки в другую страну, я начала фанатично говорить "туши огонь" - потому, что так говорила бабушка. Каждый поворот выключателя возвращал меня туда, к ней. На дачу, где среди деревянных досок жили коварные Рвалли, вредные Вралли и благородные Стрелли. В городскую квартиру, где мы ходили гулять к Патриаршим прудам - место массового детского выгула, обрамлявшее пруды, называлось "сквер". Не двор, не парк, не сад, именно сквер. Это был единственный известные мне сквер (остальные - дворы, в крайнем случае - парки), и в нём гуляли, разумеется, скверные дети. Больную, меня гулять не водили, и я сидела на разложенном двуспальном диване и играла во что-то невнятное. Раскладывала какие-то фантики, придумывала сюжеты из жизни чайных ложек, выцарапывала ногтем на обоях фигурки ("Это - Рвалли, а это - Вралли... То есть нет, наоборот! Это - Вралли, а это - Рвалли. Смотри, они совсем-совсем разные!"), засыпала носом в дедушкину Большую Подушку (валяться на ней днем разрешалось только в дни болезни - считалось, что эта подушка Лучше Всех Остальных и исцеляет страждущих), просыпалась, ныла, теребила платок на шее и требовала любви и дружбы. Подходила бабушка, садилась рядом, читала, рассказывала, гладила по голове и говорила "реченька моя тихоструйная". Меня никто больше не называл Тихоструйной Реченькой - да и не такая уж я тихоструйная, если честно. Но бабушке виднее, кто я и что я. "Скажи мне ласковые слова!" - требовала я перед каждым сном. Реченькая моя тихоструйная, неслось из соседней комнаты, где горел ночник и бабушка с дедушкой традиционно читали в постели перед сном. Цветочек мой ясный, девочка моя прекрасная, котенок мой пушистый. Я бросала свое одинокое темное ложе и брела туда, на свет, к бабушке. Нахально влезала ей под бок и дышала в шею. Ты же больная, ужасалась бабушка, а пришла без тапок! Хочешь, я сейчас уйду и приду опять в тапках? Нет, нет, лежи, уже, лежи. А ты будешь еще читать? Нет, я уже дочитала, я тоже засыпаю. Туши огонь. Моё лучистое солнышко, мой светлый лучик. У меня горит голова и звон в ушах, я прижимаюсь носом к бабушкиной спине и узор на ночной рубашке вплывает в мой сон. Ночник гаснет, перед глазами прыгают раскаленные искры, а под ухом скрипит старый диван: это бабушка устраивается поудобнее и тихонько отодвигает меня подальше от края, чтобы я, не дай Бог, не свалилась во сне.

В детстве все вокруг болезней казалось само собой разумеющимся и привычным: молоко с мёдом на ночь, бесконечное "надень тапки!", дышать над паром вареной картошки (лукавить: сделать щелочку в полотенце и тайком дышать в сторону от парового облака, чтоб не так обжигало лицо и горло), мягкий пушистый платок на шее, чтение вслух, два одеяла (строгое "пропотей!"), приглушенные голоса в доме. Сейчас, заболевая, я сознательно прыгаю туда, в те приёмы и меры, и несказанно нежусь под потоком воспоминаний, пересекающимся с размягченной реальностью. Вчера я дышала "над картошкой" и ныла, что жарко. Дима подтыкал надо мной одеяльный купол и (он не бабушка, у него реакция поострее) следил, чтобы я дышала самым паром, а не в щелочку. На ночь мне сварили глинтвейн и я жаловалась, что он получился слишком пряным и что его невозможно пить. Дима предлагал мне пять эре за быстро выпитый глинтвейн, и даже принес откуда-то эти натуральные, шведские, пять эре. Я согласилась, но быстро выпить эту насыщенную специями лаву не смогла все равно, и разнылась, что не отдам пять эре, и что мне жарко и холодно одновременно, и что я хочу чая с лимоном, но лимона нет, а где мой лимон, и тогда дайте мне еще пять эре за то, что нет лимона, но у меня нет других пяти эре, есть десять агорот, хочешь, ну на что мне десять агорот, тогда давай я выпишу тебе чек, на сколько чек, как на сколько - на пять эре...

От душистого облака глинтвейна на глазах выступали слёзы, свет лампы сквозь них расплывался и делался колючим, как ёжики в горле, и где-то там, среди дрожащих лучей, сидела бабушка и расчесывала косу. У бабушки почти до самой смерти были роскошные рыжие волосы ниже пояса - я любила стоять на диване за ее спиной и играть с этими волосами. Однажды от моих игр волосы так запутались, что пришлось выстригать кусок - но бабушка все равно давала мне себя причесывать, только просила осторожно. Я закрываю глаза, протягиваю руку и нащупываю мягкую волнистую прядь. Перебираю пальцами, чуть тяну, сплетаю со своей рукой и осторожно укачиваю, как ребенка. Реченька моя тихоструйная. Рыжие нити текут вдоль моей ладони, омывают её, охватывают, льются дальше, дальше, и выливаются сквозь неплотно сомкнутые пальцы, и уносятся дальше, прочь, прочь, туда, где на волне тихоструйных речек сидят рыжеволосые русалки с высшим педагогическим образованием, где среди деревянных досок живут коварные Рвалли и благородные Стрелли, где гуляют скверные дети, где нельзя ходить без тапок, где шуршат старые газеты и щелкают дужки очков, где еще ничего не случилось и уже ничего не случится, где ничего не страшно, потому что горит ночник, вьются теплые рыжие пряди и на стуле лежит конфета.

Сегодня мне ее еще нельзя, но завтра с утра уже будет можно.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…