Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Categories:

Миньян

Миньян (буквально "счет", "подсчет", "число") - группа из десяти взрослых мужчин, необходимая для общественного богослужения и ряда религиозных церемоний. Талмуд устанавливает число "десять", ссылаясь на ряд библейских стихов.

Еврейская энциклопедия


Часть первая

- А Рахель, дочка Элиэзера-рыжего, потом вышла замуж за сына Миры. Ты помнишь рыжего Элиэзера, Менаше? Он торговал коврами на той улице, по которой никогда не ходила хромая Нехама, у нее там сын погиб в драке, помнишь? Драку-то ты должен помнить, о ней весь город говорил. Сын Нехамы напал с ножом на резника Иоава, нападать с ножом на резника – ты не находишь, что это идиотизм? Но он напал. И Иоав его зарезал, а кто бы его не зарезал на месте Иоава, если сын Нехамы сначала увел у него жену, а потом пришел его убивать? На мой взгляд, это глупость – сначала уводить у человека жену, а потом приходить его убивать. Если уж увел, сиди тихо, нет? Но сын Нехамы, ты же знаешь, он всегда был, бедолага, недалек…

Роза глубоко вздыхает и наклоняется, чтобы потрогать Менаше лоб.
- По-моему, опять жар, - озабоченно говорит она и нажимает на красную кнопку возле кровати. Никто не приходит. Роза встает, опираясь на палку.
- Опять болтают у себя. Вот скажи мне, Менаше, почему молодые женщины так любят поговорить? Что им уже есть сказать? Говорить должны старые, у них опыт и много свободного времени… Подожди минутку, я позову кого-нибудь.

В коридоре тихо. На полу ковер, поэтому Розино шарканье не очень слышно. На стенах висят картины, изображающие птиц.
- Птицы, - бормочет Роза, шаркая по коридору, - птицы, звери, гады морские… Хоть бы одного приличного человека нарисовали.
Она доходит до двери с табличкой «Дежурная сестра» и палкой стучится в дверь.
- Ау! Вы меня слышите там, или все уже насмерть заговорились?
Дверь распахивается, и на пороге возникает, потягиваясь, заспанная румяная Мири в мятом белом халате.
- Роза, Роза, чего ты кричишь? Ты знаешь, который час?
- Я-то знаю, который час, - отвечает Роза, - а вот тебе до этого не должно быть никакого дела. У тебя работа такая – не знать, который час. У Менаше снова температура.
- Опять? – Мири становится серьезней. – Сколько? Ты измеряла?
Роза презрительно пожимает плечами.
- Стану я измерять. Я рукой знаю.
Мири заходит в комнату и выходит снова, выкатывая за собой столик с лекарствами и шприцами.
- Роза, ты просто скандалистка, - весело говорит она. – Ты уже тут достала всех. То ты рукой знаешь температуру, то сердцем чуешь воспаление…
- А что, - Роза задирает подбородок вверх, - а и чую. Мой муж, не твой. У тебя-то самой муж есть?
- Как не быть. Есть.
- Да, ты сдобная, - одобрительно говорит Роза, оглядывая Мири с ног до головы, - мужу с тобой должно быть хорошо. Так неужели ты не чувствуешь, когда у него температура или что болит?
Мири катит тележку по коридору. Тележка катится мягко, стеклянные пузырьки неподвижны, только изредка легонько позвякивают.
- Я про сына такое чувствую. И про дочку. А про мужа – чего ему? Он здоров.
Роза идет за Мири так быстро, как может, но все равно отстает.
- Мужчина, Мири, - говорит она, - для женщины как ребенок. Ты все о нем знаешь, даже если он не говорит.
- Я работаю, - отвечает Мири, ввозя тележку с лекарствами в комнату, где лежит Менаше. - Мне не до того, чтобы ладонью температуру здоровому мужику измерять.
Мири берет Менаше за руку и, шевеля губами, считает пульс. Потом трогает ему лоб и ставит термометр. Через три минуты термометр пищит.
- Горит! – сообщает Роза. – Я же говорила.
- Да не то что бы горит, - пожимает плечами Мири, глядя на термометр, - но и не то что бы нет. Я дам жаропонижающее.
- Сделай укол, как в прошлый раз, - просит Роза. - От того лекарства, которое было до того, у него потом синяк был.
- Ладно, - соглашается Мири и распечатывает шприц.

После укола Менаше дышит спокойней.
- Эй, - окликает Роза в спину уходящую Мири, - спасибо тебе.
- Не за что, - оборачивается Мири от дверей, - спокойной ночи. Ты опять всю ночь тут будешь сидеть, или к себе пойдешь?
- Температура упадет – пойду, - обещает Роза. – Всю ночь сидеть не буду, не тот у меня возраст – ночами сидеть.
Мири выходит, прикрыв дверь. Роза гладит худую руку Менаше, лежащую на простыне.
- Никуда я не уйду, не бойся, - говорит она. – Утренняя смена придет, тогда пойду. С тобой Дита посидит. Я же не досказала тебе. Когда Рахель выходила замуж, она должна была в этом ее странном белом платье, совершенно нескромном, спуститься прямо к жениху со ступенек магазина своего отца. Так? А Нехама – она же была сестрой двоюродного брата невесты. И что ей, по-твоему, было делать? Если на этой улице, значит, погиб ее сын, и она по ней, разумеется, никогда не ходит – но по этой же улице пойдет под хупу ее племянница, и куда ей деться? Так Нехама вот что придумала. Она всегда была ненормальная, поэтому и придумывала выход из любого положения, ты же понимаешь. Она сказала – «не пойду по улице», и она по ней не пошла. Она пошла по ковру! Пришла к своему брату, рыжему Элиэзеру, и говорит: «Дай мне два ковра!». Он сначала не понял, он всей семье регулярно дарил ковры, ты что, спрашивает, хочешь их сменить? А она ему отвечает – нет, я на свадьбу твоей дочери пойду по твоим коврам… Так и шла. Она шла, а двое ее детей от второго брака, Амир и Рони, перетаскивали эти ковры один за другим, чтобы хромая Нехама могла не ступать на землю. И все бы ничего, Менаше, но вот ты мне скажи: как она могла после всего этого спокойно забрать те ковры к себе домой и постелить в салон?

* * *
Ночь почти прошла. Скоро придет утренняя смена.
Мири зевает и тянется к расписанию – проверить, кто их меняет. Ага, Иланит и Нили. Иланит – это хорошо. А Нили молоденькая слишком.
- Я ее прошу вчера, - говорит Мири, продолжая изучать расписание, - подойди к этой парочке, Розе с Менаше, дай Розе попить, жарко. Так она меня спрашивает, представляешь: а разве Роза относится к нашему отделению? Она же вроде к ортопедии приписана, может, там и попьет?
Седая Полина, напарница Мири, качает головой.
- Бедная Роза, - говорит она. – Так и сидит с ним целыми днями, а?
- Сидит, - кивает Мири. – Спускается с утра на лифте из своего отделения и сидит. Разговаривает.
- Да, поговорить она мастер, – Полина ладонью массирует себе виски и трет глаза, - будто не видит, что он не понимает ничего.
Мири собирает в сумку мобильный телефон, зеркальце и губную помаду.
- А кто знает, понимает, не понимает? Он же не говорит. Кто его разберет.
- Когда я еще работала в России, - говорит Полина, не отрывая ладони от лица, - у нас была одна старая врач. Так она по выражению глаз полностью парализованного человека могла понять, что он чувствует.
- Я со своим сыном так могу, - Мири достает из сумки расческу и причесывается перед небольшим зеркалом, висящим на стене. – Он спит, а я из соседней комнаты знаю, что у него заболело что-нибудь. Ладно, полседьмого. Пойдем меняться. Пора.

* * *
Солнечный коридор еще пустой. Это «шахматный коридор» - пол в нем выложен черно-белой плиткой. По коридору туда-сюда, перешагивая длинными ногами через три-четыре клетки, ходит и кашляет Исайя.
- Реб Шае! – из-за угла коридора появляется тощий Меир. – Молиться пойдешь?
- Нет, - не оборачиваясь, отвечает Исайя, продолжая измерять шагами коридор.
- Реб Шае, нехорошо! – укоряет Меир, осторожно переступая по клеткам. – Десятый нужен, миньяна нет.
- Доктора попросите.
- Доктор в вечернюю смену. С утра сегодня бабы.
Исайя закашливается, Меир пережидает. Как только наступает тишина, вступает снова:
- Реб Шае, пойдем молиться. Тебе же хорошо будет потом, доброе дело сделаешь – и себе, и нам. День без молитвы – что это за день? То ли жил, то ли нет. Мы ведь не дикие звери, без молитвы жить.
- Не витийствуй попусту, - надменно говорит Исайя. – Я занят.
Меир бросает быстрый взгляд в сторону лестницы.
- А я тебе скажу кое-что, - он понижает голос. – Ты пообещаешь пойти со мной молиться, а я тебе скажу кое-что.
- Что? – останавливается Исайя. – Ты ее видел, да? Ты видел Шейлу?
- Да, - кивает Меир, вставая на цыпочки, чтобы Исайя его лучше слышал. – Да, я ее видел.
- Когда?
- Вчера. И она сказала…
Меир прикрывает ладонью рот и смеется.
- Вот пообещаешь пойти с нами помолиться, тогда скажу.
- Так не могу я уйти-то, - почти миролюбиво объясняет Исайя, - я же ее пропущу.
- Не пропустишь, - шепчет Меир, сгибаясь так, что высокому Исайе приходится низко нагнуться к нему, - она с утра в парикмахерскую пошла.
Лицо Исайи выражает непонимание.
- В парикмахерскую? Зачем?
Меир хихикает тоненько, и шея его дрожит.
- Ты старый, Шае. Ты совсем старый пень. Зачем женщина ходит в парикмахерскую? Чтобы стать красивой!
- Ей не надо, - уверенно говорит Исайя. – Она и так красивая.
- Ты не только старый, ты еще и глупый. Любая женщина хочет стать красивее, чем она есть на самом деле. Ты что, забыл? У тебя что, жены не было никогда?
- Была, - признается Исайя. – Умерла. Пятнадцать лет назад.
- За пятнадцать лет у тебя высохли остатки мозга, - Меир сокрушенно качает головой, тихонько направляя Исайю в сторону лестницы. – Женщина пошла в парикмахерскую. Женщина хочет стать красивой. Что это означает?
- Что это означает? – Исайя смотрит на Меира сверху вниз и хмурит брови.
- Это означает две вещи. Во-первых, что ближайший час она сюда точно не придет. А во-вторых, что ты ей нравишься, глупый хрен!
- Нравлюсь?
- Нравишься.
- Я?
- Ты.
- А вот это мне абсолютно все равно, - величественно произносит Исайя, разворачиваясь в сторону лестницы. – Бог с тобой, религиозный фанатик. Пошли молиться. Может, вымолим себе чего-нибудь.

* * *
Шейла Майер смотрит в большое зеркало. Жаннин в длинном белом халате укладывает ей волосы феном.
- Не слишком пышно, - просит Шейла. – Я свои волосы знаю. Чуть переборщишь с феном – сразу клубятся, как взбитые сливки. А я делаюсь похожей на продажную женщину.
- Ну что вы, миссис Майер, - с горячностью спорит Жаннин, - вы у нас самая элегантная. И кожа, посмотрите, какая кожа. Почти никаких морщин.
Шейла складывает губы бантиком, посылая сама себе в зеркало воздушный поцелуй. И уточняет:
- На дешевую продажную женщину.
- У вас изумительные волосы, миссис Майер, - говорит Жаннин. – Я бы тоже хотела такие.
- У тебя не хуже. А если будешь делать два раза в день гимнастику для лица, то и морщин не будет.
Жаннин отводит руку с феном и с тревогой всматривается в свое отражение.
- У меня вроде пока и нет морщин.
- Ой, извини, ради Бога, - смеется Шейла. – Я хотела сказать – в моем возрасте.
Жаннин причесывает ее маленькой расческой.
- Брови подправь, - напоминает Шейла.
- У вас сегодня что, свидание? – интересуется Жаннин.
- Посмотрим, - Шейла загадочно улыбается. – Если повезет, то да.
- А если не повезет?
- Значит, повезет завтра.
Жаннин заканчивает работу и под конец опрыскивает Шейлу духами.
- Вот и всё, можете идти на свое свидание.
- Кто же ходит на свидания с утра. Я вечером пойду.
Жаннин ахает.
- А режим?
Шейла смеется.
- А режим не пойдет.

Она идет по коридору, напевая про себя.
- Как вы легко ступаете, миссис Майер, - говорит ей проходящая мимо Иланит. – Как балерина.
- Я была большим начальником, - отвечает Шейла. – Начальники должны легко ступать. Иначе все будут думать, что у них нечистая совесть.
Отдалившись от Иланит, Шейла заворачивает в коридор мужской половины отделения и проходит мимо комнаты номер двадцать семь. Дверь комнаты закрыта.
Шейла тихонько идет до конца коридора. Разворачивается, идет в обратную сторону, притормаживает напротив двадцать седьмой комнаты и очень осторожно, придерживая себя за спину, садится на пол. И охает во весь голос.
Дверь моментально распахивается и рядом с Шейлой вырастает Исайя.
- Шейла! Господи, что с тобой?
Она улыбается высокому Исайе снизу вверх.
- Привет. Я тут мимо шла. И, представляешь, упала.
- Ужас какой, - говорит Исайя и сияющими глазами смотрит на нее.

* * *
Кровать Менаше поставлена так, что до полудня солнечные лучи из окна ложатся ему на грудь.

- Он, когда спит, иногда хрипит. А если нет - то дышит настолько тихо, что мне приходится ему к губам зеркало подносить, - негромко говорит Роза вошедшей Дите. Дита крупная, она тяжело ступает, пол под ней скрипит и Роза смотрит с неодобрением.
- Ты шумишь.
- Глупости, - басом отмахивается Дита. - Кому я тут мешаю.
- Нам, - кротко говорит Роза, поглаживая плечо Менаше. – Мы спим.
Дита усаживается на стуле и вынимает вязание.
- Роза, на тебе лица нет. Ты когда спала в последний раз?
- Я каждую ночь сплю! – возмущается Роза.
- Вот я попрошу кого-нибудь тебе давление померить, - Дита звучит так, будто угрожает, но смотрит она тревожно. – Ты те таблетки пьешь?
- Пью, - моментально отвечает Роза. – Каждый день.
- Сколько раз в день?
- Четыре.
- Сколько-сколько?
- Ну… два.
- Роза… - в голосе Диты слышится усталость, - Роза, какого цвета те таблетки?
- Какие таблетки, Дита?
- О которых мы говорим. Которые ты пьешь каждый день.
Роза задумывается. Думает она долго, Дита успевает развернуть вязание, вынуть спицы и немного провязать.
- Синие. То есть нет. Белые.
- Ты уверена?
- В чем?
- В том, что они – синие. Или белые.
- Кто синий, Дита?
Дита начинает смеяться. От смеха у нее трясутся полные щеки и она делается похожей на лающего бульдога. Роза смеется вместе с ней.
- Ты… - с трудом выговаривает Роза сквозь смех, - ты, когда смеешься… похожа… на лающего бульдога…
- Почему на лающего? – обижается Дита. – На смеющегося уж тогда.
Роза успокаивается, бледными пальцами вытирая слезящиеся глаза.
- Бульдоги не умеют смеяться. Они собаки.
- Собаки, Роза, всё умеют, - нравоучительно говорит Дита, снова берясь за спицы. – У тебя просто никогда не было собак.
- Не было, - соглашается Роза. – Но зато у нас была собственная лягушка. Она жила в саду.
- Так, все, с меня хватит. – Дита машет рукой. – Сейчас ты скажешь, что эта лягушка умела разговаривать, а через пять минут я поверю, что ты её поцеловала и она превратилась в принца. Иди спать.
- Иду, - соглашается Роза. – Но лягушка у нас действительно была.
- А что с ней стало потом? – с подозрением спрашивает Дита и косится на Менаше. – Ты же не хочешь сказать мне, что он…
Роза останавливается в дверях и тоже смотрит на Менаше.
- Я бы с радостью тебе это сказала, - говорит она неожиданно грустно. – Но она жила у нас через шестьдесят два года после того, как мы с Менаше поцеловались в первый раз.

* * *
В десять – обход. Дежурит доктор Фаина - подтянутая, прямая, с красивым немолодым лицом. С ней ходят высокая размашистая Иланит и Нили, у которой на груди, над кармашком белого халата, вышито «Нили» зеленым мулине.
- Доброе утро, - здоровается доктор Фаина.
- И тебе, - басом соглашается Дита, шевеля спицами и губами считая петли.
- Что ты вяжешь? – спрашивает доктор, приближаясь к кровати, на которой лежит Менаше.
- Свитер, - неохотно отвечает Дита и сворачивает вязанье. – Проверь, что там с ним, ладно? Роза говорила, ночью температура была.
Доктор Фаина кивает и приближается к Менаше.
- Пролежни лечим, - подходит Иланит, - но пока безуспешно.
- Вижу, - вздыхает доктор Фаина, открывая Менаше и разглядывая ярко-красные пятна у него на боку. – Не помогает. Ладно. Я выпишу ему другую мазь.
Она диктует, Иланит записывает, Дита слушает, приоткрыв рот. Доктор Фаина прикрывает Менаше простыней и поворачивается к двери.
- А что мне ей сказать? – останавливает ее Дита. – Она же спросит.
- Скажи… - доктор Фаина мнется. - Скажи, чтоб зашла ко мне. Она когда придет?
- Днем должна. Я ее спать отправила, она не спит совсем.
- Не спит – это плохо, - задумчиво говорит доктор Фаина, глядя мимо Диты, - может, ей снотворное выписать? Чтоб спала?
Дита сокрушенно качает головой.
- Ты, конечно, можешь выписать. Но пить его она не будет.
- Почему?
- А я знаю? – Дита пожимает обширными плечами. – Она не верит в таблетки. Говорит, пока жив Менаше, я не умру. А потом – какая разница?
Нили негромко вздыхает. Зеленое вышитое «Нили» поднимается и опускается на ее груди.
- Передай ей, пусть зайдет ко мне, - повторяет доктор Фаина и выходит.

Стоит ей зайти за угол коридора, к ней подходит Роза, тяжело подволакивая ноги.
- Доброй утро, - осторожно говорит она.
- Доброе утро, - здоровается доктор. – Ты почему не спишь?
- А почему я должна спать? – кротко удивляется Роза. – Я же не сова, чтобы спать днем.
Доктор Фаина берет Розу под локоть.
- Ты как себя чувствуешь в последнее время?
- Отлично, - заверяет ее Роза, - а вот Менаше ночью, ты знаешь…
- Знаю, да. Я видела. У него пролежни не проходят, уже начали образовываться пузыри.
- Ты не видела, какие пузыри были у моего дяди Яцека, - оживляется Роза, - я как сейчас их помню. Он двадцать лет лежал в постели, у него был диабет и не было обеих ног. Так вот, таких пузырей, какие были у него, я никогда в жизни не видела. И на боках, и на животе, и…
- Роза, - мягко говорит доктор Фаина, - это очень нехорошие пузыри.
- А я что говорю, хорошие, что ли? Я и говорю тебе, двадцать лет у моего дяди Яцека были такие вот нехорошие пузыри, и все двадцать лет…
- Ты таблетки пьешь, которые я тебе выписала? – спрашивает доктор Фаина.
Роза с готовностью кивает, смотрит на доктора секунду и отвечает:
- Нет.
- Вот за что я тебя люблю, Роза, - говорит доктор Фаина, - это за то, что ты никогда не врешь.
- Выпиши ему какую-нибудь другую мазь, - просит Роза. – У него температура, ему больно. Из-за этого ему снятся плохие сны.
- Я не думаю, что ему снятся плохие сны. Но мазь выпишу, хорошо. А ты все-таки иди поспи.
- Пойду, ага, - соглашается Роза.
- Правда?
- Кривда.
Доктор Фаина смеется.
- В этом доме только от тебя и услышишь такие слова.
- Ужас, да? Меня Менаше всю жизнь за язык ругает. Роза, говорит, ты со своим языком когда-нибудь доберешься до ада. А знаешь, что я ему отвечаю?
- Что?
- Что уж в аду-то мне точно найдется, с кем поговорить…

* * *
У Ханы боли с утра, и она лежит в постели. Рядом Стив, читает ей вслух английский детектив. Он, как обычно, сидит с прямой спиной и держит книгу далеко от глаз.
- Хорошо знать иностранные языки, - говорит Мири, ввозя тележку с лекарствами и поправляя волосы при виде Стива. – Я вот даже французского толком не знаю, хотя мои родители и пытались меня научить. А уж английский, так вообще…
- А у меня с ивритом до сих пор проблемы, - извиняющимся тоном говорит худощавый Стив. – И еще у меня акцент. Сразу видно, что я – американ.
- Американец, - смеется Мири. – «Американ» звучит как «орангутан».
- Что такое «орангутан»? – интересуется Стив.
Хана открывает глаза.
- Стив, орангутан – это такая обезьяна, - говорит она и закрывает их снова.
- Большая? – интересуется Стив.
Мири задумывается.
- Да, довольно-таки большая.
- Тогда ладно, - соглашается Стив. – В конце концов, все мы более или менее большие обезьяны.
- Я – нет! – Мири встряхивает пышными волосами.
- Ты – маленькая обезьяна, - не спорит Стив. – И хорошенькая.
Мири меряет Хане давление и делает укол.
- Боли с утра ослабевали? – спрашивает она вполголоса у Стива.
- Нет, - говорит Стив прежним извиняющимся тоном. – И обезболивающего осталась последняя ампула.
- Я скажу врачу.
Мири выкатывает тележку. Стив смотрит на часы и наклоняется к лежащей Хане.
- Хана… Мне пора.
Хана опять открывает глаза.
- Ты так часто сюда приходишь, Стив. Ты устал.
- Я не устал, - протестует Стив. – Это не работа – приходить и читать тебе английский детектив. Это удовольствие. Кайф.
- Тоже мне, кайф – сидеть с умирающей старухой.
- Хана, перестань. Когда ты станешь умирающей старухой, я приду и скажу тебе об этом. А пока ты просто болеешь, в этом нет никаких трагик.
- Трагедий.
- Трагедий тоже нет.

Мири катит тележку по коридору. Нили идет за ней.
- Мири, а этот американец – кто он нашей Хане? Она же не американка.
- Приемный сын, - машинально отвечает Мири, занятая своими мыслями.
- Как интересно! – изумляется Нили. – Он сирота?
Мири оборачивается. Волосы у нее снова растрепались.
- Нет, просто когда ему было семнадцать лет, он приехал один учиться и жить в Израиль. Это было в семьдесят втором году. Вся его семья осталась в Америке, а Хана с мужем жили в кибуце и стали ему «усыновляющей семьей». Ты же понимаешь, когда парень один живет в стране, это тяжело. Ему некуда ездить на субботу из университета и все такое. Стив ездил к Хане. Вот так и ездит, как видишь, до сих пор.
- А другие родственники у нее есть?
- Муж умер, есть сестра. Да ты ее видела – Мириам.
- Это та, что все время рыдает, что ли? – неодобрительно уточняет Нили. – Та зануда?
- Родственники разные бывают, - уклончиво отвечает Мири. – Ты укол Шварцман делала?
- Которой? Доре делала, Гите нет.
- Пойди сделай. Надо до пяти.
- Слушай, а почему у них одна фамилия, у Доры и у Гиты? Родственницы?
- Да нет, просто однофамилицы. Они, по-моему, даже не знакомы. Ты идешь?
- Иду, иду, - отмахивается Нили, оставаясь на месте.

Стив держит Хану за руку, прощаясь.
- В следующий раз я испеку ореховый пирог. Такой, как ты любишь. Может, ты хоть тогда повеселеешь.
- Необязательно тебе так напрягаться, - устало говорит Хана. – Необязательно печь мне пироги.
- Обязательно, - упрямится Стив. – Я обещаю.
- Не обещай, - требует Хана. – Ничего не обещай. Вдруг у тебя не выйдет на этой неделе, а на следующей я уже умру?
- Обещаю, - настаивает Стив. – Придется тебе не умирать до следующей недели.
- Я не могу тебе этого обещать. Поэтому и ты не обещай мне ничего.
- Обещаю, - повторяет Стив. – И не говори глупостей, - говорит он с порога и быстро выходит.

- Как ты думаешь, сколько ей осталось? – шепотом спрашивает Нили у доктора Фаины, делающей записи в журнале за стойкой.
- Нили, пойди сделай укол Гите Шварцман, - громко говорит Фаина. – До свиданья, Стив.
- До свиданья, доктор, - отвечает Стив.
- Завтра придешь?
- Завтра нет. Завтра очередь Мириам. Я приду послезавтра и принесу ореховый пирог.
- Ты умеешь печь пироги? – восхищается Нили. Ей нравится Стив.
- Да, - он приветливо улыбается. – А еще – стирать белье, гладить брюки и стрелять в цель.
- Звучит как реклама. Собираешься сделать мне предложение? – хихикает Нили.
- К сожалению, не могу, - учтиво отзывается Стив. – Я гей, и у меня есть бойфренд. Всего хорошего, доктор. Счастливо, Нили.

И аккуратно прикрывает дверь.

* * *

Обходы, уколы, родственники, разговоры. В середине месяца становится прохладно, сидящие в парке старушки кутаются в шали.

Доктор Фаина уходит на вечерний обход. С ней идут Мири и пришедший на ночную смену доктор Шауль Штайнер. Нили ждет в комнате медсестер.
До конца обхода она успевает смыть косметику с глаз и снова их накрасить.
- Серебристые тени были лучше, - замечает Мири, включая чайник. – А от коричневых у тебя такой вид, будто под глазами синяки.
- Это стиль такой, - протестует Нили. – Называется «женщина с горчинкой».
- Я бы назвала его «женщина с морщинкой», - Мири кладет чайные пакетики в две одинаковые чашки, добавляет сахар. Одну чашку ставит перед Нили, другую оставляет себе, садится в кресло и с удовольствием отпивает горячий чай. Вытягивает ноги.
- Слава Богу, сегодня тихо. А то у меня уши уже болят. Вчера я с утра работала, так там такое было.
- Какое было? – удивляется Нили. – Мне ничего не рассказали.
- Не успели, ты же только что пришла. А вот если бы пошла со мной на обход, вместо того, чтобы глаза тут красить…
- Ну расскажи уже! – требует Нили.
Мири делает еще глоток.
- Шварцман с утра умерла.
- Дора?
Мири кивает.
- В том-то и дело, что Дора. Она умерла под утро, в восемь пришел раввин, приехали ребята из похоронной конторы, врачи, персонал, ну ты понимаешь. Беготня. А вчера тут была дочка другой Шварцман, Гиты. Она передавала матери одежду и забыла отдать шерстяную кофту. Ну не вынула из сумки, бывает. А Гита вечно мерзнет и жалуется на сквозняки. И вот с утра, перед работой, ее дочь решила заскочить и закинуть эту чертову кофту сюда. Времени у нее почти не было, и потом, ты же знаешь Гиту Шварцман – к ней на пять минут зайдешь, через пять часов выйдешь. Она любит поговорить. А у ее дочери не было перед работой пяти часов, да они еще и виделись накануне. Поэтому дочь забежала в холл, поймала уборщика, отдала ему кофту и сказала «передай это Шварцман, хорошо?». Уборщик сказал «хорошо» и гитина дочь убежала.
- И что он сделал с этой кофтой?
- Он её взял, пошел на второй этаж и спрашивает: «У вас тут Шварцман есть?» А ее хоронят с утра! Толпа стоит, кто-то плачет, Дору еще не увезли. Тут притаскивается уборщик с шерстяной кофтой и сует ее, мол, срочно просили передать. Дежурила Иланит, и она почему-то решила, что кому-то в семье страшно важно, чтобы Дору увезли хоронить именно в этой тряпке.
- Так в похоронном бюро все равно разденут! – удивляется Нили.
- Ну, там-то разденут, но дотуда ее нужно в чем-то довезти. Она в халате была. А уборщик не стал разбираться, ему сказали «кофта», «Шварцман» и «второй этаж», он и сделал все как сказали: взял кофту и отнес ее Шварцман на второй этаж. И не его вина, что там балаган - Шварцман умерла, ей передали кофту, умерла не она, но ее хоронят…
- И чего?
- Чего-чего. Кофту надели, Дору увезли. А днем в отделение звонит Гитина дочь. К телефону подходит Иланит и на вопрос «где та кофта, которую передали Шварцман» честно отвечает - в похоронном бюро.
Гитина дочь пугается, но пытается держать себя в руках и задает логичный вопрос: почему кофта в похоронном бюро? А Иланит отвечает ей – так ведь вы просили именно в этой кофте отвезти маму хоронить…
Нили хихикает, расплескивает чай и взвизгивает, хватаясь за коленку.
- Я из-за тебя обожглась!
- Из-за меня? – фыркает Мири. – Ладно, пей свой чай.
- А что дальше-то было? – Нили трет коленку.
- Примчалась Гитина дочь, шумит, гремит, где мама, что случилось, почему похоронное бюро… Кричит в коридоре на Иланит, рыдает, ругает наше отделение, требует директора… К маме, что характерно, не заходит. Сразу к директору, ага. А на ее голос выходит Гита. Она как раз прилегла передохнуть и её разбудили вопли дочери, которая рыдает, почему без нее похоронили маму.
- С ума сойти, - Нили смеется в голос, - ну она успокоилась хотя бы, когда увидела, что Гита вполне жива?
- Если бы. – вздыхает Мири. – Она заорала еще громче. Потому что её по-прежнему интересовали два вопроса. Первый – почему в отделении творится такой кошмар?
- А второй?
Мири хмыкает и глотает чай.
- А второй - где мамина новая шерстяная кофта…

Нили потягивается и смотрит на себя в зеркало, морща нос.
- Телевизора не нужно, честное слово. Всё есть.
- Не нужно, ага, - соглашается Мири. – Ты еще не знаешь, чем все кончилось.
- Неужели еще не конец?
- Почти конец. Вечером позвонила дочь Доры.
- А ей-то что было надо?
- Она хотела узнать, как получилось так, что ее мать оказалась в похоронном бюро в чужой одежде.

* * *
Исайя осторожно берет Шейлу за талию. И закашливается.
- Ты простужен? – пугается Шейла. – Я аллергик, мне нельзя болеть.
- Нет, нет, - машет рукой Исайя, - я здоров. У меня просто астма.
Шейла гладит ладонью его лицо.
- Как тебя называла мама? – спрашивает она.
- Шайка, - отвечает Исайя. – Нас было двое братьев, я и мой младший брат Иегошуа. Его она называла Шуйка. Наша мама была из России и объясняла нам, что «шайка» по-русски - это команда бандитов. Как мы.
Шейла улыбается, показывая блестящие белые зубы.
- А Шуйка?
- А Шуйка – это мой дурацкий младший брат. Он погиб в войне за Независимость в сорок восьмом году. Я жутко ревновал его к маме, знаешь.
- Почему? Мама больше его любила?
- Да нет, не думаю. Просто он погиб, понимаешь? И мама с тех пор гораздо больше думала о нем, чем обо мне. А тебя как мама в детстве называла?
Шейла вздыхает.
- Шейнделе. При рождении меня назвали Шейндл. А уже потом, в Америке, я переделала имя на Шейла – в университете Шейндл звучало странновато. Но мама меня так и звала всю жизнь. Ей нравилось.
- А тебе? – спрашивает Исайя и перебирает длинными пальцами длинные волосы Шейлы.
- Мне тоже, - тихо отвечает Шейла. – Но я никогда в жизни и никому не признавалась в этом. Я всю жизнь была очень современная американская дама.
- Шейнделе, - нежно говорит Исайя. – Шейнделе моя. У тебя самое красивое имя в мире.
- Когда умерла твоя жена, Исайя? – спрашивает Шейла.
- Пятнадцать лет назад.
- А отчего?
- Знаешь, мне кажется, просто устала. Она никогда не болела, всю жизнь работала. А потом стала слабеть и умерла. Врачи говорили «сердце». А я сказал – Варда просто больше не хотела жить. Ей надоело.
- Не понимаю, – говорит Шейла. – Как может надоесть жить? Мне никогда не надоест.
- Сколько тебе лет, Шейла?
Шейла качает головой.
- Не скажу.
- Ну скажи, - упрашивает Исайя. – Я никому тебя не выдам. Мне, например, восемьдесят девять, и я этого не скрываю.
- То ты, - тихонько смеется Шейла. – Ты – другое дело. А сколько мне лет, забыла даже я сама.
- Почему это я другое дело? – обижается Исайя. – Ты хочешь сказать, что я выгляжу на свой возраст?
Шейла откидывает голову, щурит глаза и разглядывает его.
- Нет, - выносит она вердикт. – Ты не выглядишь на свой возраст. Ты выглядишь мужчиной вне возраста. Тебе идет.
- У тебя длинные ресницы, - говорит Исайя. – У Варды тоже были длинные ресницы. Я любил их гладить пальцем, вот так.
Он подносит палец к ресницам Шейлы и гладит их.
- Это как гладить крыло бабочки. Так же страшно случайно повредить.
- Меня не так просто случайно повредить, - усмехается Шейла. – Я крепкая.
Исайя обнимает ее за плечи.
- Ты хрупкая, Шейнделе – уверенно говорит он. – Ты самая хрупкая. Я никогда тебе не поврежу.
Он осторожно наклоняется к Шейле и целует в губы. Шейла закрывает глаза.
- Исайя, я двадцать лет не целовалась.
- Ты врешь, - шепчет Исайя, не отрывая губ от ее лица, - ты все врешь, моя старая девочка. Тебя целуют каждое утро, ты просыпаешься, и ангелы целуют тебя в глаза. А еще тебя целуют каждый вечер – ты засыпаешь, и мои мысли приходят тебя целовать.
- Ты романтик, Шая.
- Я реалист, Шейнделе. Я не хочу умереть, не успев узнать, как пахнет твоя кожа.
- Моя кожа пахнет старостью и мылом.
- Твоя кожа пахнет свежестью и земляникой.
- Это мыло такое, Шая. Земляничное мыло.
- Это твоя кожа такая, Шейндл. – Исайя целует Шейле лицо и руки. - От нее пахнет твоими мыслями и теплом.
- Мысли не пахнут.
- Твои мысли пахнут чем-то неприличным, - говорит Исайя ей на ухо. – Я это чувствую.
- Это твой мысли пахнут чем-то неприличным! Тебе не стыдно?
Исайя останавливается и смотрит на Шейлу с интересом.
- Шейнделе, ты не хочешь мне говорить, сколько тебе лет. Ладно, не надо. Скажи мне только одно: семнадцать тебе уже есть?
- Ну… - мнется Шейла. – Вообще-то и это секрет, но тебе я признаюсь: да.
- Отлично, - радуется Исайя. – А мне уже исполнилось двадцать один.
- Давно? – интересуется Шейла.
- На прошлой неделе. Так вот. Мы оба – совершеннолетние, дорогая. Мы можем делать абсолютно все, что захотим. И нам не стыдно.
Шейла обнимает его за шею.
- Тогда ладно, - говорит она и тянется губами. Исайя закашливается.
- Послушай, - пугается Шейла, - а это не запрещено?
- Ха! – выдыхает Исайя. – Хотел бы я найти человека, который запретит мне кашлять.
- Да нет, глупый. Я хотела спросить – это… ну, это… Тут все-таки дом престарелых. А мы не женаты. Ты уверен, что здесь это можно?
Исайя хмыкает.
- У меня за стенкой живет приятель, Меир. Он раввин. Если для тебя это имеет значение, я его сейчас позову, и он нас поженит. Хочешь?
- Нет, нет, - пугается Шейла. – Я почтенная вдова и с удовольствием умру в этом статусе.
- Ладно, - смеется Исайя и снова берет её за плечи. – Иди ко мне, почтенная вдова. Я помогу тебе умереть с удовольствием.

(Часть вторая)
Subscribe

  • 22.03.2021

    Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю,…

  • Красим стену в бело-голубой

    Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же…

  • ...не поговорили

    Русалочка, конечно, оказалась та еще птица, Но никто почему-то не вспоминает про принца! Пора было остепениться будущему королю - и тут он влюбился…

Comments for this post were disabled by the author