Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Category:

Слово на иврите. Лучиано

Думая о разных периодах своей жизни, я довольно часто вспоминаю армию. И уже давно не тяготы, которые были связаны с моей армейской службой, а людей, меня окружавших. Людей было много и все они были по-своему колоритны. А самым колоритным из всех был, конечно же, Лучиано.

Майор израильской армии, начальник психологического отдела иерусалимского военкомата, клинический психолог Лучиано Иваницки не выглядел кинозвездой. Психологом он тоже не выглядел. Он выглядел чем-то средним между крестным отцом и борцом сумо."Вот твой командир", сказали мне, указывая на Лучиано. "Влипла", подумала я.

- Пр-р-ривет, - сказал мне Лучиано, с таким наслаждением прокатывая языком букву "р", будто она имела вкус клубники. Он был из Аргентины.
- Привет, - уныло сказала я. Мне было страшно. Мне казалось, что человек, чей живот лежит на коленях и с них свисает, не может быть хорошим психологом. Я ошибалась.
- Запомни, - сказал Лучиано. - У тебя в армии нет господа Бога. У тебя в армии нет родителей. У тебя в армии, - он покосился на мое обручальное кольцо, - нет мужа. У тебя в армии есть командир.
Ремарка по поводу мужа меня несколько насторожила, но я решила дождаться продолжения.
- Для чего у тебя в армии есть командир? - спросил Лучиано с видом человека, проверяющего раввина на знание Талмуда.
- Для того, чтобы... - я замялась. Я служила в армии полтора месяца, и сама еще нечетко знала, кто тут для чего.
- Для всего, - сурово оборвал меня Лучиано. - Командир тебе нужен для-все-го. Ты не разговариваешь в армии с господом Богом, ты не разговариваешь в армии с родителями, ты не разговариваешь в армии
Я нахмурилась.
- ...с друзьями, - усмехнулся Лучиано, - ты не разговариваешь в армии ни с кем. Ты разговариваешь в армии с командиром. На какие темы ты разговариваешь с командиром?
- На все! - бойко отрапортовала я, не скрывая желания выслужиться.
- Правильно, - кивнул Лучиано и с облегчением закурил.

Он курил ароматный табак "Кэптэн Блэк". Табак он тщательно утрамбовывал в темно-коричневую трубку, нежно удерживая толстыми пальцами миниатюрную серебряную топталку. Отношения с трубкой у него вообще были нежные. Она жила в его в руках скрипкой и боевым кинжалом. Он подносил её к губам, как тело любимой женщины, и затягивался, прикрывая глаза. Если он сидел на рабочем месте и не курил - значит, спал.

Психологический отдел военкомата в дословном переводе с иврита звучит как "отдел душевного здоровья". Душевного здоровья у нас хватало. Всеми нами Лучиано управлял по-королевски небрежно и по-королевски ревниво. Всем нам он говорил одну и ту же фразу "Ты здесь ни с кем не разговариваешь. Ты здесь разговариваешь только со своим командиром". В принципе, нам это было на руку. Особенно это было на руку славному чеху Карелу, который дослуживал у нас секретарем последние два месяца своего армейского срока и постоянно норовил куда-нибудь сбежать. Чаще всего Карел сбегал на крышу военкомата, где разоблачался до плавок и загорал. Нельзя сказать, что это было запрещено. То есть в армейском уставе ни в одном месте не записано "солдату во время несения службы запрещается забираться на крышу военкомата и загорать в плавках". Обратное, впрочем, тоже неверно - о том, что солдату разрешается загорать в плавках на крыше военкомата, тоже нигде не пишут. Будучи обнаружен отвечающим за дисциплину прапорщиком, Карел, смущенно улыбаясь, спешно одевался и сматывался в отдел душевного здоровья. Прапорщик считал ниже своего достоинства бегать по ступенькам, поэтому он появлялся чуть позже. Его встречал невозмутимый Лучиано.

- Лучиано, - начинал прапорщик, точно зная, что здесь ему не светит, - скажи пожалуйста, для чего у тебя секретарь?
- Папки приносить, - отвечал Лучиано, пуская колечки дыма.
- А где, как ты думаешь, твой секретарь ищет эти папки? - спрашивал прапорщик.
- Понятия не имею, - пожимал плечами Лучиано, - мне главное, чтобы приносил.
- Он ищет их на крыше! - торжественно изрекал прапорщик, открывая государственную тайну. - Я его там застал.
- Да ну? - изумлялся Лучиано. - Серьезно? Не может быть.
(Над крышей росло большое персиковое дерево, и Карел регулярно приносил нам оттуда фрукты).
- Лучиано, ты думаешь, я шучу? - укоризненно выводил прапорщик, честно исполняя свою тему, - ты думаешь, это детский сад? Ты думаешь, это не армия, где служат солдаты?
Лучиано подвигал к прапорщику миску с персиками, стоявшую на столе.
- На, - говорил он, тяжело вздыхая, - возьми персик. Я всё понял. Я его накажу.
- Я думаю, - надкусывал прапорщик сочный фрукт, - его нужно вызвать на беседу к командиру военкомата.
- Не нужно его никуда вызывать, - отмахивался Лучиано, уставший от тяжелого разговора, - я сам с ним разберусь.
- Точно? - уточнял прапорщик, ища глазами, куда выбросить косточку.
- Точно, - успокаивал его Лучиано, кивая на мусорное ведро. - Возьми еще персик.

Прапорщик брал еще персик и уходил, недовольный. В кабинет Лучиано плелся Карел.

- Ну? - невозмутимо изрекал командир, раскуривая очередную трубку. - Ты все понял?
- Да, - вешал голову Карел.
- Иди, - со вздохом отпускал его Лучиано и закрывал глаза. После настолько тяжелых выяснений он обычно уже не работал.

Любимой фразой Лучиано (кроме фразы "у тебя есть командир") была фраза "у меня нет ничего срочного". Работа психолога в военкомате - бесконечная череда диагностики. По много раз в день тот или иной призывник скатывался по ступенькам (мы сидели во флигеле, куда был отдельный вход и нужно было спускаться вниз), с целью получить постановление относительно своей годности или, наоборот, негодности к военной службе. Последнее слово в этом вопросе имела комиссия, но первый и решающий голос обычно принадлежал Лучиано. Для того, чтобы Лучиано имел возможность этим своим решающим голосом что-нибудь сказать, ему нужно было поговорить с призывником. Целыми днями очередь из вялых от ожидания ребят жарилась под нашими окнами. Это происходило не потому, что Лучиано не любил работать. Лучиано любил работать. Он просто не любил делать это часто.

В израильской армейской жизни военкомат - это место, где принято очень активно шевелить ногами. По ступенькам вверх и вниз со стопками папок носятся секретари, интервьюеры и офицеры. В залах быстро-быстро набирают данные призывников, в медкомиссии быстро-быстро проверяют их на плоскостопие и сколиозы, окулист быстро-быстро скользит указкой по карте букв. Призывников много, город большой, а военкомат один, поэтому если он не будет работать быстро, очереди из желающих призваться дедушек будут годами украшать район (а призывников ОЧЕНЬ много, поэтому очереди все равно есть и призывники всё равно недовольны). Сами служащие военкомата тоже не получают удовольствия от толп, поэтому все они умеют быстро соображать и быстро реагировать. В военкоматах принято так работать, это стандарт. Обычная в рамках этого стандарта фраза - "срочно!". Фразу "срочно!" говорят каждый раз, когда кому-нибудь - от призывника до секретаря любого отдела - неудобна задержка. Срочно возьмите у него анализы, он у меня тут в очереди к кардиологу, а кардиолог уходит в три. Срочно принесите мне эту папку, я должна сдавать полугодовой отчет, а мне её не хватает. Срочно проведите его через компьютер, мне нужно отослать его в Хайфу на экзамен. Срочно выдайте ему направление, у него призыв через два дня. Срочно оформите ему разрешение на выезд, у него завтра самолёт. Срочно обратите на него внимание, он у меня тут уже с утра сидит.

От бегающих солдат рябит в глазах, от волнения толпы шумит в ушах. И среди этого бурного моря ледоколом ходил Лучиано. Во-первых, он никогда не бегал. Если бы вы столько весили, вы бы тоже никогда не бегали. Во-вторых, он постоянно курил трубку. Попробуйте курить трубку на бегу. У вас не выйдет. В-третьих, Лучиано вообще не считал, что в жизни есть что-нибудь по-настоящему срочное. То есть нет. Когда к нему один раз на моей памяти привели - не в рамках службы, а по личной просьбе командира военкомата - мать тяжело раненого солдата, просто для того, чтобы он с нею поговорил - Лучиано бросил всё, принял её в ту же секунду и три часа сидел за закрытой дверью, выйдя только один раз, чтобы самому приготовить кофе. Он умел отличать главное от второстепенного. Главного в жизни было мало. А остальное... "У меня нет ничего ср-р-р-рочного", говорил Лучиано, со вкусом раскатывая букву "р".

Ничего страшного, если кардиолог уходит в три. Через неделю кардиолог опять придет, запишите мальчика к нему на утро - а я приму его за эту неделю.
Ничего страшного, если мальчик сидит с утра. Пусть идёт домой и приходит завтра.
Ничего не случится, если направление будет выдано чуть позже. Призыв? Какой призыв, он еще не все проверки прошел. Перенесите ему призыв.
Ничего не случится, если всё, что случится, случится чуть позже.

Лучиано был убежден, что от спешки только пищеварение нарушается, а человеческая жизнь достаточно длинна, чтобы никуда не торопиться. "Еще наслужится", ворчал он в ответ на объяснения, что солдата такого-то нужно принять побыстрее, потому что его отпустили из части только на два дня. И назначал солдату прием на следующую неделю, с тем, чтобы все оставшиеся до приёма дни солдат провел дома.

Я в те дни была еще очень начинающим специалистом, поэтому часто приходила к Лучиано за консультацией. Сначала мне казалось, что это необходимо, но бесполезно, потому что с утра он никого не принимал (если вообще уже пришел), после обеда тем более никого не принимал (после обеда он закрывался в кабинете и даже не курил), а между утром и обедом у него и без меня столько дел, что только успевай поворачиваться. Но с течением времени и своей армейской службы я увидела, что за те немногие часы, в которые Лучиано все-таки заставлял себя заняться делом, он успевал сделать всё необходимое. Читать его отчеты было сплошным удовольствием. Ленясь писать длинно, Лучиано писал четко. Кто служил в армии, знает: четкий короткий доклад в тяжелый день с успехом заменяет литр холодного чая в зной.

Консультации мой командир давал своеобразно. Для человека, не понимавшего, о чем мы говорим, они звучали бы чем-то вроде разговора жреца с оракулом. Сначала я долго и подробно описывала затруднившую меня ситуацию. Потом Лучиано какое-то время молчал. Потом он открывал глаза (молчать Лучиано предпочитал с закрытыми глазами) и что-нибудь говорил. Одной фразой решая все мои затруднения и, собственно, отменяя их статус затруднений как таковых. Потом я опять говорила, описывая следующую сложность. Потом командир снова молча думал. После третьей сказанной им фразы консультация, как правило, заканчивалась: Лучиано не любил подолгу заседать.

В отделе душевного здоровья стоял устойчивый аромат табака "Кэптэн Блэк", всегда под рукою были чай и кофе, а работа шла незаметно и как-то сама собой. Это был единственный отдел военкомата, в котором всегда было тихо: Лучиано не любил шума. И единственный отдел, в котором солдатам разрешалось курить на рабочем месте. Не будучи в силах расстаться со своей трубкой, Лучиано считал себя не в праве требовать этого от подчиненных.

Время от времени командир военкомата, круглоголовый полковник Арнон Аль-Канати, спускался в наш отдел: выпить с Лучиано кофе и поговорить. О его приходах нам сообщали звонком (у Арнона и Лучиано были свои отношения, и полковнику не хотелось смущать Лучиано нареканиями - к тому же, на спор, они бы все равно ничего не дали). Приняв звонок, секретарь отдела Майя со вздохом тушила в пепельнице сигарету и кричала в глубину командирского кабинета:
- Лучиано! Арнон идёт!

Лучиано просыпался, выходил на минутку в приемную - проверить, все ли успели перестать курить, видел, что все всё успели, включал чайник и удалялся обратно в кабинет. Когда входил невысокий лысый Арнон, Лучиано поднимался со своего места, радостно шел ему навстречу, тряс руку и быстро уводил к себе.
- Лучиано, - крутя головой, Арнон пытался усмотреть что-нибудь неподобающее на ходу, - а почему у вас тут, возле стола...
- Потом, потом, - обнимал его Лучиано, уводя. - Майя, приготовь нам кофе.

Майя готовила кофе и уносила в кабинет. Выходя, прикрывала за собой дверь и садилась на своё место, тоскливо поглядывая на пепельницу. От Лучиано Арнон выходил довольный и уже не пытался ничего искать. Лучиано обладал явными валерьяновыми свойствами: Арнон переставал хмуриться и начинал улыбаться. Он доставал моему командиру где-то до плеча, но был способен от этого не переживать. По-моему, они были приятелями и Лучиано его ценил, но тут я могу ошибаться - что там на самом деле думал Лучиано, не знал никто.

Я его боялась. Он нравился мне, немного смешил, иногда раздражал - и я его боялась. Боялась, ловя временами странно зоркий взгляд его утонувших за щеками глаз, боялась, выслушивая точные и умные рекомендации, боялась, смеясь вместе с ним над каким-нибудь анекдотом на психологическую тему. Боялась до тех пор, пока не произошел один случай.

Тут придётся отметить, что моя служба в армии не являлась образцом армейской дисциплины и послушания. Можно даже сказать, что она являлась совершенно обратным образцом. Я - и это признавали все - хорошо работала и прекрасно делала своё дело. Но рамки, армейские рамки, давались мне с огромным трудом, а точнее - не давались вообще. Весь военкомат должен был приходить с утра к восьми часам. Для того, чтобы вести дисциплинарный учет, с утра возле ворот садилась девочка со списком. Эта девочка отмечала, кто и когда пришел. Мне, как замужней и далеко живущей (израильская армия с трогательным трепетом относится к замужним дамам - по причине того же замужества, скажем, на мне не лежало никаких дежурств), было разрешено приходить в половину девятого. Я приходила в девять. Каждый день. Я не делала этого нарочно, просто у меня был сосед, который ехал на работу точно в район нашего военкомата, но - к девяти часам. Спрашивается, какой смысл выходить из дома в семь, чтобы ехать на перекладных и доехать в полдевятого, если можно сесть в машину в четверть девятого и доехать в девять? Нюанс заключался в том, что к девяти девочка со списком от ворот уже уходила - никому не приходило в голову, что кто бы то ни было может явиться настолько поздно. Поэтому мои неурочные появления долгое время оставались незамеченными, Лучиано приходил еще позднее, а Майя меня не выдавала. Но в какой-то момент мной заинтересовался прапорщик.

Наш прапорщик, носитель поэтичного имени Дар, отвечал за дисциплину. За неё во всех армейских частях отвечают прапорщики. Прапорщики бывают разными. Наш был, в общем, хорошим. Хороший прапорщик - это тот, кто не придирается по мелочам, не таскает солдат объясняться по любому поводу и не пьет кровь. Крови Дар не пил. Но сам факт моего пребывания в военкомате вызывал у него смутное недовольство. У меня была первая академическая степень, я была замужем, я была освобождена от всех дежурств, мне отвели отдельный кабинет (он был размером ровно с книжный шкаф, но подобное счастье в армии вообще настигает немногих, а из служивой мелочи - считай, никого) - и неважно, что кабинет был мне необходим в силу специальности, так как я постоянно интервьюировала солдат. Как-то не так должна выглядеть и жить военнослужащая, почти вслух думал Дар, глядя на меня.

Поэтому, когда он как-то в ненастный день приехал в военкомат позже всех и с интересом проследил, как в это же время я бойко вхожу в ворота, Дар насторожился. Никому ничего не сказав, он принялся отслеживать, когда я появляюсь. Получалось это у него не всякий день, так как хватало собственных дел, да и я вовсе не стремилась расширять границы его познаний. Я приходила в свои обычные девять утра, останавливалась на противоположной стороне, быстро оглядывала территорию двора, убеждалась, что территория чиста, и заскакивала внутрь. После чего бросала сумку в будке солдат-охранников, прихватывала у них же пару папок (в военкомате в любом месте можно разжиться парой папок, включая туалет) и с деловым видом спешила внутрь военкомата. Тут был нюанс. Побеги я сразу же, немедленно, к себе во флигель, стало бы ясно, что я только что пришла. А рабочие походы туда-сюда, из архива к нам, от нас к главврачу и так далее, совершались постоянно. Стоило взять в руки папку и ручку, и ты из опоздавшего солдата превращался в посланца богов. Если же мне везло, и по дороге меня перехватывал какой-нибудь призывник, из тех, что в большом количестве стекались ко мне на приём, жизнь можно было считать удавшейся. Потому что только последний негодяй заподозрит в неладном занятого молодого специалиста, на ходу консультирующего призывника.

Последний негодяй нашелся быстро. Дар начал караулить меня возле ворот. В первый же день я попалась. Я, конечно, постояла на противоположной стороне, но в упор посмотревший прапорщик стимулировал меня резво перейти дорогу.

- Так, - сказал он, скрещивая руки за спиной, - это что?
- Это я, - призналась я, не находя в себе сил отрицать очевидное.
- Который час? - осведомился Дар.
- Девять.
- Хорошо. - Дар понимал, что вести со мной беседы бесполезно. - Завтра ты приходишь ровно в половину девятого и лично ко мне. Докладываешь, что пришла, после чего идешь по своим делам.

Я продержалась четыре дня. На пятый Дара не оказалось на месте, на шестой тоже, на седьмой я к нему не пошла. Неделей позже он снова встретил меня в воротах.

- Запомни. Если с завтрашнего дня ты приходишь позже половины девятого хотя бы на минуту, ты в этот день уходишь из военкомата ровно в это же самое время, но вечера. Привет.

Назавтра я пришла без четверти девять. Это был рекорд. Это было классическое "плохой солдат, но как старается". Дара на воротах не было. Он был на них пару дней спустя, когда я снова явилась в девять. И молча посмотрел на меня так, что я поняла - сложности неизбежны.

Политика встречи с неизбежными сложностями у меня была простая: нет человека, нет проблемы. Я решила целый день не выходить из своего отдела. До вечера, думалось мне, Дар куда-нибудь денется, и я тихо смоюсь. Вряд ли он лично пойдет сюда, чтобы сообщать мне о наказании, все-таки я не совсем уже мелкая сошка (у меня призывники и мне нельзя мешать), да и Лучиано тут на страже. А вот в столовой или в коридоре Дар сразу вспомнит о своем обещании и вздернет меня на дыбу. На дыбу не хотелось. Домой в девять вечера тоже не хотелось. Женский туалет, к счастью, находился неподалеку от нашего флигеля, и прапорщика там оказаться ну никак не могло. Я сидела в своем кабинете и работала изо всех сил.

До обеда моё прилежание оставалось никем не замеченным - я каждый день плотно работала с утра и редко куда-нибудь выбегала. А обедали мы по очереди. Обед в военкомате длился полтора часа, за которые должны были успеть поесть две смены, чтобы ни один отдел не оставался пустым во время перерыва. Обычно первым ходил Лучиано, после чего выгонял обедать нас. Если же кто-то из нас хотел пойти и поесть пораньше, он просто говорил "я сегодня голодный, я пошел", и ситуация разруливалась как-то сама собой. Проблемы не возникало никогда, потому что нам нравилась возможность не следить нервно за часами во время еды (что было неминуемо, если тебя в отделе ждали голодные собратья), а Лучиано явно наслаждался одиночеством, пока мы ели. В этот день Лучиано, как обычно, отбыл и прибыл, ушла обедать Майя, ушел еще один наш секретарь, Натив, а Лучиано блаженно закурил у себя в кабинете. Ко мне под дверь поползли душистые полоски дыма. Я сидела.

- Вики! - раздался из-под двери усталый голос. - Почему ты не идешь обедать?
- Мне не хочется, - ответила я, не желая привлекать внимание великого человека к своим небольшим проблемам.
- Вики, к тебе можно? Ты не на интервью? - уточнил голос, и дверная ручка подалась.
- Можно. Не на интервью.

В мой кабинет вошел Лучиано. Он заходил туда очень редко, так как с трудом там помещался. У меня в кабинете стоял удобный стол, и по бокам от него - два стула. На стену мы приладили полку, а напротив входа размещалось большое окно. В целом, это было всё. Двоим в моем кабинете было хорошо и удобно. Третьему, если он входил, приходилось либо стоять, либо садиться на стол. Четверо в мой кабинет не влезали. Лучиано был по размеру немногим меньше этих четверых.

- Вики, - повторил он, отдуваясь, - почему ты не идешь обедать?

Я не люблю и не умею врать. Тем более умным людям.

- Мне не хочется.
- Глупости, - отрезал Лучиано, - аппетит приходит во время еды. Ты хотя бы поднимись и посмотри. Сегодня отбивные и жареная картошка.

Мне захотелось отбивных и жареной картошки.

- Не пойду, - упрямо сказала я, понимая, что придётся что-то объяснять. Объяснять было непросто, так как Лучиано был всё-таки командиром, и въехать за регулярные опоздания мог еще похлеще прапорщика. Но за две минуты он вытянул все подробности моего конфликта с Даром, включая обещание оставить меня в военкомате до девяти вечера. Подробности ему не понравились. Командирская трубка грозно запыхтела.

- Я не понимаю, - сердито сказал Лучиано, нависая надо мной, сидящей за столом. - Я не понимаю. Как давно ты служишь в армии?
- Год.
- И за год ты не усвоила основного армейского закона? Ты что, сирота? У тебя что, нет командира?
- Есть, - призналась я.
- Тогда ПОЧЕМУ ты разговариваешь с кем попало? Почему ты отчитываешься не мне в своих делах? Почему ты позволяешь тебе угрожать? Я тебе сто раз говорил: ты ни с кем не разговариваешь, ты разговариваешь со мной. Если у тебя будут проблемы с Даром, шли его ко мне. Я твой командир, и я приказываю тебе идти обедать. Всё. Разговор окончен.

С позиции младшего офицера, прапорщик, отвечающий за дисциплину - это, мягко говоря, не "кто попало". И упрекать меня в том, что я с ним "разговариваю", было все равно, что упрекать Штирлица, что он "разговаривает" с Борманом. Лучиано смотрел на меня и попыхивал трубкой. Я встала и пошла обедать.

Дар меня видел, но ничего не сказал. И с того дня вообще перестал меня замечать - может, поговорил с моим командиром, а может, Лучиано поленился разговаривать и просто его заколдовал.

А однажды Лучиано принес к нам в отдел свою десятимесячную дочку - у них куда-то уехала няня, и некуда было девать ребенка. Дочку звали Мирьям. Я вошла в кабинет, поглядеть на командирское чадо, и остолбенела. Из креслица на столе, утопая в трех подбородках и хмуря густые бровки, на меня смотрел толстый маленький Лучиано. В его руке была бутылочка с молоком, которую он время от времени подносил к губам, сосредоточенно затягиваясь. Мне было странно, что из бутылочки не тянулись ароматные клубы дыма.

- У тебя изумительная дочка, - честно сказала я, строя маленькому Лучиано глазки.
- Да, - с довольным видом сказал Лучиано, покачивая креслице, - и главное, характер хороший. Спокойная. В меня.
Subscribe

  • 22.03.2021

    Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю,…

  • Красим стену в бело-голубой

    Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же…

  • ...не поговорили

    Русалочка, конечно, оказалась та еще птица, Но никто почему-то не вспоминает про принца! Пора было остепениться будущему королю - и тут он влюбился…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 125 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • 22.03.2021

    Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю,…

  • Красим стену в бело-голубой

    Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же…

  • ...не поговорили

    Русалочка, конечно, оказалась та еще птица, Но никто почему-то не вспоминает про принца! Пора было остепениться будущему королю - и тут он влюбился…