Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Categories:

В одной из вариаций


Я родился в тот год, когда мои родители, Яким и Шуламит, переехали в новый дом. Раньше они жили в доме, который достался отцу от его родителей, и в котором вместе с ними жил Шува, брат моего отца. Но потом Шува уехал, а мои родители продали старый дом и купили новый. Впрочем, Шува часто навещал нас и я много общался с ним. Шува мне нравился. Он часто бывал высокомерен и замкнут, зато здорово рассказывал сказки, а еще хорошо утешал, когда вам было не по себе и вы приходили к нему пожаловаться на жизнь. Когда мне исполнилось семь лет, мне купили большой велосипед и я начал учиться на нём кататься. Шува помогал мне, поддерживая велосипед сзади и объясняя, каким образом лучше всего поддерживать равновесие. Один раз мы так ехали по улице и чуть не наехали на высокого старика, который стоял у обочины и бросал перед собой конфеты. О, малыш, смотри, сказал Шува, останавливая мой велосипед, сейчас я познакомлю тебя с интересным человеком.

Интересного человека звали Менахем. Он взял меня пальцами за подбородок и посмотрел мне в глаза. Так-так, сказал Менахем, очень интересно. Скажи мне, Шува, кем был этот мальчик в той вариации, где Анита уходила навсегда?

Никем, ответил Шува, почему-то сразу помрачнев, и выдернул меня из рук старика. Пойдем, Ариэль. Мы опаздываем.

Мы никуда не опаздывали, но я пошел. Шува, спросил я, разве Анита куда-то уходила?

* * *
Анита появилась в его жизни в тот момент, когда ему стало ясно, что ничего хорошего в его жизни уже не появится. Он нашел её в очереди на автобус. Крепкая молодая женщина стояла очень прямо, с неприязнью глядя перед собой. Ему показалось, что она увидела что-то особенно отталкивающе в набегающей толпе, и он тоже стал туда смотреть, но ничего особенно отталкивающего в толпе не увидел. Ему было душно и хотелось отвлечься, потому что знакомый гнев уже начал бурлить где-то под кожей лба. Скажите мне, вежливо спросил он у женщины, на что вы смотрите с таким отвращением?

Женщина могла сделать всё, что угодно. Могла рассмеяться, могла обидеться (и тогда пришлось бы иметь дело с её обидой, но это всё равно было бы лучше, чем вырвавшийся на волю гнев), могла не ответить. Но она отвела взгляд от толпы и посмотрела на него. Он вздрогнул. У женщины были светло-серые глаза, настолько светлые, что казались белыми на темном от недовольства лице. От этих белых глаз становилось прохладно в любую жару. Он почувствовал, как среди духоты его лицо обдувает холодным ветром.

- Что? - спросила женщина, не меняя выражения лица.
- Ничего, - ответил он, подставляя лицо под её белые глаза, - я только хотел спросить, как вас зовут.
- Анита, - сказала женщина.

Она жила одна. Он переехал к ней.

Анита не была тем человеком, которого ему хотелось защищать от невзгод или укрывать в непогоду. Ему было все равно, как она выглядит и что носит, её внешность не нравилась ему. Но устойчивый взгляд её светло-серых глаз навевал ту прохладу, которой не хватало в его раскаленной действительности. Весь мир был перегрет. Глаза окружающих пылали жаром. Дети смотрели просительно, и это давило, взрослые - вопросительно, и это подогревало, брат Эльяким щурился жгуче, как крапива, родители кричали голосами, севшими от горячих чувств. Приятные люди излучали тепло, но слишком большое количество тепла, смешанное с его собственным постоянным жаром, разогревало воздух до отвратительных вибраций, едва заметных глазу. Неприятные люди вызывали гнев, гнев же был тем главным, что душило и не давало дышать. Почти всё в мире вызывало его и обжигало каждый раз, появляясь. Длинная очередь на автобус, несправедливость у магазинной кассы, просто плохая погода, просто натершие ботинки, просто красные пятна от очков на переносице - и тем более люди, сидящие за его столом, трогающие его женщин, думающие его мысли, живущие не по его правилам и отказывающиеся это признать. "Ты не гибкий, Шува", укоризненно говорил Менахем. Нет, он не гибкий. Почему он должен быть гибким? Пусть будут гибкими они, ходящие его дорогами не в такт его шагам. Пусть они подстраиваются и подлаживаются. А он хочет так немного: он хочет, чтобы те, кто ему нужен, вели себя так, чтобы ему было хорошо. Кима, просил он почти каждый день почти все детство, Кима, разве это трудно?

Киме было трудно, родителям было трудно, разные люди, от которых он пытался добиться одного: игры по правилам, отказывались по ним играть. Он пытался погладить мир, чтобы приручить его, но возникало трение и в результате мир раскалялся все больше и больше. Обеспокоенный Менахем все чаще говорил, что в его вариациях умирают люди. Он уже не спрашивал, отчего они умирают.

И вдруг, среди этого неприятно-горячего мира, почти плавящегося от ненависти и гнева, возникла Анита. Которая цепко смотрела на него светлыми прохладными глазами. Под её взглядом он начинал дышать. Анита не делала вид, не притворялась, ничего от него не хотела - Анита просто была, и от неё шла прохлада. "Подойди сюда", просил он часто, и протягивал руку, проводя по Анитиной щеке тыльной стороной своей горячей ладони. Её щека была островом покоя среди бушующего мира. От неё шла прохлада. Эта спокойная прохлада Анитиного лица была постоянна и неизменна, не нарушаема ничем, потому что Анита не умела улыбаться.

У неё были тонкие длинные губы неправильного рисунка, которые могли искривляться неприязненно или удивленно, могли иронично растягиваться, могли ходить ходуном, когда она волновалась. Иногда она от души смеялась, и он, замирая, следил за вздрагиваниями её подвижного горла, иногда рассказывала что-то, весело сверкая зубами. А вот улыбнуться, просто улыбнуться, как улыбались обычные люди, Анита не могла. В ней не было той простоты, которая нужна для самой простой улыбки. Не было тепла, необходимого для оделения окружающих кусочком необязательной приязни. В Аните был жар, огромный, скрытый, закованный изнутри и весь обращенный в успокаивающий лёд - но с таким внутренним жаром нет возможности улыбаться, а то лёд растает и потечет слезами.

Эта черта почти умиляла его. В горячем мире, наводнённом лживыми улыбками, ничего не дающими и ни к чему хорошему не приводящими, Анитино неумение играть губами казалось ему тем мерилом искренности, которого он был лишен. Он сам улыбался легко и много, скрывая за этой почти гримасой непрерывную борьбу с собственным гневом и желанием убивать всех тех, кто не хотел с ним считаться. То, что Аните это было не нужно, делало её свободной от его беды.

Крупная неулыбчивая Анита с прохладным взглядом жила с ним доме, тяжелой поступью передвигалась по комнатам, занималась своими делами и была настолько недалеко, что он каждую минуту мог её позвать.
- Анита! - говорил он, возникая на пороге, и тут же слышал негромкое:
- Да?
Она оборачивалась ему навстречу и он погружал свои раскаленные мысли в её холодные глаза, день за днем.

* * *
Это было хорошее время. Остужая свою жизнь в Анитиных глазах, он научился расслабляться. Ему все меньше нужно было выплескивать свой гнев в той или другой из своих вариаций: он просто знал, что придёт домой и отдохнет. Анита работала, он тоже что-то делал (сам никогда не мог запомнить, что же делает именно сейчас, но что-то делал, явно: появлялись какие-то люди, забирали заказы, давали новые, уходили), по субботам приходил пешком от родителей племянник Ариэль, сын Эльякима. Серьёзная Анита обнимала мальчика прохладными руками, и он на секунду ощущал рядом с ней то же самое, что и все остальные вокруг неё: бесконечную прохладу и бесконечный покой. Мальчик любил Аниту. Поэтому вряд ли можно считать случайностью, что он как раз оказался в гостях, когда она ушла.

Анита ушла точно так же, как делала всё, что делала: быстро и без особых разговоров. Сказала "Ладно, Шува, я ухожу", сняла с себя легкий кухонный фартук, обулась и вышла на улицу. Он вышел за ней, решив, что она идет в магазин и хорошо бы её проводить, но она села в свою старую машину и уехала. Пришел Эльяким. "Шува", сказал он, усаживаясь на скрипящий стул, "успокойся, это не от тебя зависело".

Фразой "не от тебя зависело" его можно было убить. И Кима об этом знал.

- Что "не от меня зависело"? - переспросил он, глядя на Киминого сына, который сидел в углу, приоткрыв рот.
- Ничего от тебя не зависело, - устало сказал Кима. - Она захотела уйти, и она ушла. Захочет вернуться - вернется.
- Папа, почему она ушла? - спросил Ариэль.
- Перегрелась, - ответил Кима.

* * *
Я пытался расспрашивать отца о том, что произошло, но он отказывался об этом говорить. Я скучал по Аните и пытался её искать, но ни отец, ни, тем более, Шува, не могли мне сказать, где она теперь. Прислушиваясь к разговорам взрослых, я уловил, что Анита ушла к какому-то "гою из города". Ни имени этого гоя, ни адреса мне раздобыть не удалось. Шува сидел дома и никому не открывал, отец навещал его время от времени и подолгу стоял под дверью, пытаясь понять, что происходит внутри. Я пошел к Менахему.

- Менахем, - спросил я, следя за тем, как сбегается малышня на его конфеты, - кто такой "гой из города"?
- Какая разница? - удивился Менахем. - В городе много гоев.
- Они плохие? - спросил я.
- Какая разница? - повторил Менахем. - Гои из города и есть гои из города. Чего от них ожидать.
Это было понятней.
- То есть Анита не хотела уходить к тому гою? Он её увёл?
- А, Анита... - протянул Менахем, словно я затронул какую-то не очень приятную для него тему, - нет, Анита - это совсем другое дело.
- Почему?
- Потому, что Анита всегда делает только то, что хочет.
- Менахем, а почему Анита всегда делает только то, что хочет?
- Потому что она так устроена, - сказал Менахем. - Все мы как-то устроены, понимаешь? Шува кипит, Яким живёт, твоя мама выращивает детей, я просматриваю вариации, а Анита делает только то, что хочет.
Получалось странно.
- А разве не все так живут? Разве ты не хочешь делать то, что делаешь? Разве папе Якиму не нравится жить?
Менахем улыбнулся.
- Это другое. Хотеть то, что делаешь, и делать то, что хочешь - разные вещи.
Я задумался.
- Менахем, а я как устроен?
- Ты, Ариэль? Ты задаёшь вопросы.

* * *
Он ждал её каждую секунду того времени, которое проживал. Каждая секунда его жизни была секундой ожидания. Она проскальзывала в душу, скрипя, как маленькая песчинка, и добавляла еще чуть-чуть к температуре того огненного шара, который он всё меньше и меньше старался держать взаперти. Его обвели вокруг пальца, его обманули. Можно было придти, сказать "я с тобой", а потом уйти. Можно было смотреть на него холодными белыми глазами, а потом закрыть глаза и уехать в город. Мир сузился и из четырех стен стал одной. Стена стояла у него перед носом и он, куда бы ни шел, постоянно тыкался головой в эту стену. Невозможно было о чем-нибудь думать или про что-нибудь говорить, невозможно было впустить Якима, который всё пытался понять под дверью, что же он делает там один. Невозможно было даже говорить с Менахемом, но по другой причине: Менахем оставался последним живым существом, которому он еще боялся повредить. Ему было наплевать на мир, он давно перестал считать, сколько людей сгорело от его гнева, но Менахем был очень стар, и к тому же существовал во всех его вариациях. Менахема нельзя было сжечь, и он прятался от Менахема, так же, как от остальных.

Горячие камни сыпались с белой горы. Каждый камень, пролетая, прожигал в горе дорожку. Гора морщилась и стонала, но стояла на месте. Он целыми днями скатывал горячие камни с белой горы, и только благодаря этому не занимался ничем другим. Менахем постоянно просматривал все его вариации, ожидая найти в них новых умерших, но видел только бесконечные раскаленные камни, летящие вниз. В одной из твоих вариаций ты был горой, Шува, бормотал Менахем печально, а в другой - камнями. На десять тысяч девятьсот девяносто девятом камне Анита вернулась.

* * *
Они начали жить странной и непонятной окружающим жизнью, которая временами казалась ему куда более настоящей, чем вся та жизнь, которую он прожил до тех пор, а временами была более невыносима, чем любая другая жизнь. Каждый месяц четыре недели подряд Анита ходила по их общему дому, проветривая комнаты холодным светло-серым взглядом, и послушно оборачиваясь к нему каждый раз, когда ему этого хотелось. На пятую неделю она вставала, говорила "ну, я пошла" и выходила за дверь. Он знал, куда она уходит: к гою из города. Знал и на сколько: на неделю. Ровно неделю она проводила в городе, у этого гоя, после чего возвращалась обратно. С ней было бесполезно разговаривать или спорить, она просто неприязненно смотрела перед собой и молчала. Три недели каждого месяца он старался жить, как ни в чем не бывало, потом неделю медленно раскалялся, ловя глазами привычные движения, которыми Анита снимала фартук, и, наконец, дожидался того момента, когда она выходила за дверь. После этого он обычно шел к Менахему или к Якиму. Яким поил его ледяной водой и рассказывал о свободе, необходимой каждому живому существу, хоть женщине, хоть птице. Менахем ходил с ним по улицам и заставлял бесконечно просматривать вариации. Почти в каждой из них уже кого-то не хватало.

Смотри, говорил Менахем, смотри. Та немолодая толстая женщина в парике. Ну?

Жена, заученно отвечал он, не глядя на женщину, трое детей, старший женился на Ренате, которая в одной из моих вариаций была любовницей моего соседа, смертельно ревновала его к своей подруге - его жене, и в конце концов подсыпала яд им обоим, но отравилась сама, по ошибке выпив вино не из своего бокала.
- А в другой вариации? - не отставал Менахем.
Сотрудница по работе. В течение десяти лет каждый день надевала новые колготки, чтобы я заметил, какие у неё красивые ноги.
- Ты заметил? - со смешком интересовался Менахем.
Нет, отвечал он без выражения, нет, не заметил.
- А почему?
- Потому что как раз тогда я любил Аниту.

- А вон там, - не сдавался Менахем, - вон там, вдалеке, парень на мотоцикле? Кто?
Служил со мной в одной части, две вариации назад. В каком-то танковом бою то ли прикрыл меня собой, то ли я его прикрыл, не могу разглядеть. В любом случае погиб. Перед смертью просил меня, чтобы я женился на его жене.
- Ты женился?
- Нет.
- Почему?
- Потому что как раз тогда я любил Аниту.

Они ходили по улицам, и через несколько часов таких прогулок плиты тротуара под его ногами начинали дымиться и трескаться от жара его подошв. Менахем брал его под руку, осторожно разворачивал в нужную сторону и вёл домой. Дома он освобождал свою руку, закрывал за Менахемом дверь, оставался один и начинал считать камни, летящие с белой горы.

Когда Анита возвращалась, он несколько дней ходил, тихий, разглядывая крупные черты её лица и пытаясь прочесть по ним то, что с ней происходило. Потом успокаивался, забывался и следующие три недели жил почти спокойно.

* * *
Мой отец Яким очень волновался за Шуву, когда тот жил один, поэтому часто посылал меня его проведать. Я каждый раз надеялся, что Анита уже вернулась и вместо жара Шувиных воспаленных окон меня встретит мягкий ветер её присутствия. Но, как правило, отец точно вычислял тот момент, когда Аниты еще не было, а Шува уже изнемогал, поэтому я никогда не заставал Аниту, я вообще никого там не заставал, только своего дядю, никому не открывающему дверь. Мне полагалось с полчаса постоять на крыльце и порассказывать Шуве о нашей жизни - до тех пор, пока из его окна не доносилось неотчетливое "уходи". Это был сигнал, что он жив - и можно отправляться обратно.

- Менахем, - сказал я как-то раз, не выдержав смеси сочувствия и тревоги, наполнявшей мои мозги, - я боюсь, что Шува кого-нибудь убьет.
- Кого ему убивать? - невесело откликнулся Менахем, - всех, кого мог, Шува уже убил.
- Менахем, я боюсь, что Шува убьет себя.
- Нет, малыш, - засмеялся Менахем, - этого можешь не бояться. Шува не убьет себя.
- Менахем, - не отставал я, - я боюсь, что Шува убьет Аниту.
Менахем неожиданно стал серьезным и положил руку мне на плечо.
- Нет, Ариэль, - сказал он без улыбки, - Шува никогда не убьет Аниту.
- Почему? - спросил я, не обладая его уверенностью.
- Потому что он существует во всех её вариациях, - ответил Менахем.

- Ты зря беспокоишься, малыш, - сказал мне Менахем через несколько дней, - единственный, кого Шува может попытаться убить - это гой из города.
- А гоя из города не жалко? - удивился я.
- А гоя из города так просто не убьешь, - сказал Менахем.

* * *
С того момента, как Анита начала регулярно уходить и приходить обратно, он постоянно ждал, когда всё это закончится. Он мог сколько и даже наедине с самим собой делать вид, что уверен в незыблемости конструкции под названием "четыре недели и одна неделя", но под слоями застывшей лавы таилось ожидание. Он видел, что Анита мается, что взгляд её задумчивых серых глаз становится все светлей - казалось, глаза окончательно теряли свой сильно разбавленный цвет. Она все реже и тише откликалась, когда он её звал - или это он её реже звал? Он боялся нарушить то хрупкое равновесие, которые у них установилось. И когда этому равновесию пришел конец, он нисколько не удивился.

В тот день к нему прибежал, незваный, его брат Эльяким и задал только один вопрос. Эльяким спросил:
- Что она написала?
Он молча кивнул на стол, где лежала записка. На клочке бумаги было написано одно слово:
"Надоело".

* * *
Ему нужно было успеть. Всё это время он терпел, потому что была Анита и потому, что Аните было нужно, чтобы он терпел. После того, как Анита окончательно ушла, терпение стало ненужным и бессмысленным, даже вредным. Ему нужно было успеть вписать последнее имя в тот список, который он вел уже давно, начав с той женщины, которая тоже, как и Анита, не улыбалась. Или улыбалась, хотя бы иногда? Он не помнил. Лучше бы не улыбалась. Его раздражали улыбки, раздражали люди, его раздражало всё вокруг, почти физически причиняя боль своим существованием. Для того, чтобы убить человека, не нужно особенно напрягаться. Наоборот, нужно расслабиться и расслабить те силы, которые постоянно держат в повиновении желание убивать всех, кто не играет твою игру. Он знал, что никогда не сможет убить Аниту, и что тем, что делает, убивает себя - но это был единственный способ показать тем двоим хотя бы край той бездны, куда они сбросили его, соединив усилия. Пока Анита соглашалась с ним жить, он щадил её, жалея и пытаясь дать иллюзию той свободы, в которой она так нуждалась. Но теперь, когда она перестала нуждаться в нём самом, он мог освободиться от необходимости её жалеть. Ему важно было сделать последний шаг - до того, как раскаленная красная пена окончательно зальёт глаза и весь мир превратится в бурлящий котлован ненависти такой силы, что уже неважно, сколько нелюбимых тобой людей в нём живёт. Ничья конкретная смерть ничего не меняет, но есть какие-то вещи, которые нужно успеть. Он хотел успеть уничтожить гоя из города.

На любую работу требуется время. Он совсем перестал открывать входную дверь, прекратил покупать еду (ему теперь не нужна была еда), и камни, с грохотом катящиеся с белой горы, превратились в сплошной раскаленный поток, уверенно давящий гору - до тех пор, пока гора не сравняется с землёй или не сойдет с места. Гора подрагивала, но стояла. Камни летели. В его дверь постоянно стучались люди - обеспокоенный Яким, любопытный Ариэль, пытавшийся заглядывать в окна и тонким голосом просивший его откликнуться, сутулый Менахем, который явно сдал в тот год. Скрип ступеней под их ногами был ему хорошо знаком, он без труда различал людей по шагам и не открывал никому из них. Он торопился, опережая красную пелену, всё ниже и ниже спадавшую на глаза. Он уже был немолод - его горло сжималось, глаза почти ничего не видели из-за жара, пальцы дрожали, набирая в пригоршни пыль - но в один из дней, с утра, гора дрогнула и начала оседать. Он успел.

Когда работа была закончена, в дверь постучали. Рука, которой стучали, не была похожа на нервные руки Якима, детские кулачки Ариэля или слабые пальцы Менахема. Это была обычная молодая рука, немного робкая, но уверенная в своем желании стучаться в дверь. Работа была окончена, поэтому прятаться не имело смысла. Он открыл.

На пороге стоял невысокий, худой и кудрявый молодой человек. Менахем назвал бы его мальчиком, а Ариэль - дядей. Он стоял и улыбался устало, как старик.
- Привет, - сказал он, - я - гой из города.

Ты прости, что я только сейчас, но мне самому нужно было как-то придти в себя. Ты, наверное, думаешь, что Анита ушла ко мне. Так вот, смотри.

Гой из города развернул на ладони клочок бумаги - так, чтобы с него удобнее было читать. На клочке бумаге было написано знакомое слово: "Надоело".
- Вот, Шува, - сказал гой из города, - видишь?
- Вижу, - ответил он, следя за тем, как огненные точки перед глазами сливаются в огненные пятна, вспыхивают и гаснут. - И что?
- Она оставила мне эту записку в ту последнюю неделю, когда жила со мной. Когда она пришла к тебе в последний раз, она уже не собиралась ко мне возвращаться.
- Слушай, - спросил он, чтобы что-то спросить, - а с кем ты тогда остался?
С женой, ответил гой из города с мягкой, чуть извиняющейся улыбкой. Я с женой живу. Просто моя жена почти всё время спит - ей не нравится этот мир. Ей интересней та его вариация, в которой она живет во сне.
Он поперхнулся, но понял. Хотя не всё.
- А зачем тебе была нужна Анита?

От моей жены, все так же мягко сказал гость, постоянно идёт тепло. И чем дольше она спит, тем жарче становится тем, кто вокруг неё.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 52 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…