Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Categories:

В одной из вариаций


Душный воздух тяжелыми волнами ходил над головами. Пары бензина, гортанные крики и дым от сигарет плавились под лучами пятичасового солнца. Очередь на автобус давно превратилась в толпу, автобус не шел, жара и ненависть давили грудную клетку.

Еще чуть-чуть, и он больше не сможет сдерживаться. Перед глазами шли круги. Люди вокруг шумели, вытягивая шеи, боялись, что автобус так и не придет и не догадывались, что бояться им стоит совсем иного. Обычно все начиналось с тихого гудения в ушах, но шум центральной автобусной станции был так силен, что заглушал любые звуки собственной головы. Крупная девушка в тонких очках качала светло-русой прической. Над её волосами столбом стоял гнев. Гнев стоял и над головами веселых солдат, курящих одну сигарету за другой, и над очкастой девицей в длинной юбке, и над усталым мужчиной в костюме, держащим на руках двухлетнего ребенка. На ребенка он старался не смотреть. Он смотрел на кареглазую худую женщину с курносым носом и золотистыми кудрями ниже плеч, которая улыбалась двум своим подругам, неинтересным клушам в шляпах. Женщина стояла прямо перед ним и белела ключицами в треугольном вырезе свободной блузки. В одной из вариаций это была его жена.

Он нарочно заставлял себя думать об этой женщине, а не о том, что автобуса нет уже сорок минут и щекотные токи ненависти уже сорок минут сводят в щепоти его узловатые пальцы. У этой женщины были кудри ниже плеч, такая лохматая голова золотистого цвета. Курносый нос и карие глаза. То ли круглые, то ли просто большие. Обычный рот, но весь вид при этом как будто детский, как будто эта женщина не старела - хотя какое там "не старела", сплошь морщины по лицу. Женщина была немолода, и он понял, что поймал свою случайную жену в поздние годы её весёлой зрелости. Что у нас было, привычно бормотал он, присматриваясь и загораживая толпу от себя самого, что у нас было? Дети? Нет, детей не надо. Не надо детей, этой вечной каторги, вечной судороги тревоги, не надо детей на этот раз. Ну вот и оно, нащупал. Я не хотел детей, а она - хотела, у неё мягкие руки, длинные пальцы и семеро племянников от брата и сестры, она выросла в обширном свободном доме, где дети бегали босиком и клубилась пыль из-за вечно открытых окон, она выросла в этом доме и вышла замуж за меня, потому что я этого захотел. Она прожила со мной семнадцать лет, из них десять - смеясь от моих гримас, а семь - уже не смеясь, и состарилась под градом моих упреков. Она втирала крем в морщины и носила свободные платья, а меня раздражали свободные платья, потому что ей уже очень давно не семнадцать лет. Меня в ней многое раздражало, но у неё был курносый нос и карие глаза, она смеялась и не уходила довольно долго, пока не ушла. Кажется, потом (он прищурился, всматриваясь - да, точно), потом она вышла-таки замуж за нормального человека, ей было уже за сорок, но она рискнула родить ребенка, у неё долго не получалось, а потом получилось, родилась девочка, дочка, похожая на её нового мужа, тихая и сероглазая. Она прожила обычной детской жизнью лет до семи, когда у неё обнаружили странную болезнь - она засыпала. Засыпала и днем, и ночью, засыпала почти постоянно, она жила, засыпая, и никому не удавалось её разбудить. Она была здорова и ни от чего не страдала, она просто спала и спала, родители отчаялись, таская её по врачам, и мама, его бывшая жена, провела кучу ночей у постели своей абсолютно спокойно спящей дочки. А потом (всматриваться становилось всё трудней, гнев давил на виски изнутри и дыхание прерывалось) они отвели её к Менахему. Менахем внимательно осмотрел ангельски тихо спящее дитя, погладил девочку по голове и сказал:

- Ей просто не нравится этот мир. Ей интересней тот, в котором она живет, пока спит. Оставьте её в покое.

Бывшая жена послушалась, и её сероглазый муж - тоже, они перестали будить своё тихое чадо, только кормили её, когда она просыпалась, и девочка тихо росла, с каждым годом становясь все красивей в своем спокойном и безмятежном сне. И когда ей исполнилось семнадцать лет

Гуденье автобусов окончательно заложило уши, и линия прервалась. Он отшатнулся от своей бывшей небывшей жены, закрыл глаза и почувствовал, как давление на грудную клетку становится невыносимым. Духота, сигаретный дым, ожидание и беспомощность сливались в адский коктейль, пить который с каждым разом было все слаще, а переваривать - всё сложней. Скорее, скорее, скорее, подпрыгивали люди возле его локтей, и он повторял их подпрыгивания губами: "скорее, скорее, скорей", он знал, что еще чуть-чуть - и тяжелый ком удушающей мути начнет выплескиваться из него наружу, зальет стоящих вокруг, рванется дальше - и тогда, если его вовремя не остановить, все эти люди, автобусы, крыша над головами и вообще все это пространство превратятся из плотного, нервного, кишащего звуками и испарениями вещества, в тот горячий бестелесный мир, где, кроме него самому, ни одному человеку на свете еще ни разу не удавалось выжить.

Пришел автобус. Пришел автобус, и все задвигались, заспешили, мимо лица пробежал горбоносый солдат, за ним вприприжку неслась девица с зеленой сумкой, нужно было заново занимать очередь, потому что старая очередь за сорок минут ожидания превратилась в сплошной муравейник, можно было сглотнуть и бежать, он встрепенулся и двинулся куда-то вправо, стараясь в толпе поменьше соприкасаться с людьми. Приступ отступил. Он посторонился и дал пройти невысокой старушке, несущей баул из вишневой кожи. В одной из вариаций это была его мать - его и его младшего брата Эльякима, который родился в тот год, когда весной почему-то не зацвели цикламены.

Просматривать вариации его научил Менахем.

* * *
- Уйди отсюда!

Бурое, мертвое, плотное.

- Уйди, я сказал!

Растущее, тяжелое, мертвое.

- Уйди отсюда! Еще раз тебе повторяю! Последний! Уй...ди...от...сю...

Рука замахивается, сжимая пальцы. Я убью его, мама, убью. Мне все равно, что будет дальше, мне все равно, что у меня больше не будет брата. Он сел за мой стол. Он вошел в мою жизнь. Он трахает мою женщину. Он. Мою. Убью.

- Эльяшив, ты сошел с ума, какая женщина, немедленно прекрати! Эльяким, не трогай его, не обижайся, он не подумал, он сейчас извинится. Эльяшив, извинись!

Ушел, хлопнув дверью. Теперь будет полночи бродить по саду, пугая сов.

- Шува, ты где? Шува, я не сержусь на тебя. Вернись.

Это было с самого детства. Когда он видел своего младшего брата, сидящего за их общим - номинально общим - столом, его начинал захлестывать гнев. Он не сердился на брата за сломанные ручки и вырванные листы бумаги, ему было все равно, кто съел апельсин с тарелки. Но сам вид чужого, другого, дополнительного человека, сидящего за столом, который он привык считать своим, доводил его до бешенства. Брат тоже считал этот стол своим, но его это не интересовало. Брат не имел никакого права считать своей вещью что-либо из не своих вещей. Он слышал дыхание брата, самостоятельное и непокорное, и его плечи начинали ходить под майкой. Брат ходил, жил, дышал, у брата было своё имя, свой стул за обеденным столом (это еще можно было перенести), но комнату они делили на двоих.

- Шува, Яким, идите к маме! - кричали им.

Даже этого у него не было. Даже этой мелочи, ерунды, в сущности - собственной матери - у него не было. У него был брат Эльяким. "Мама!", кричал Эльяким, и та женщина, которая лживо прижимала его голову к своим коленям, которая когда-то обещала любить его одного на свете, которая и должна была это делать - "Мама!", кричал брат Яким, и она шла, как миленькая, к нему.

Он как ненормальный просматривал вариации, пытаясь найти среди них что-нибудь, что его устроит. Но вариации подводили. Они были разными, показывали разных людей, сулили разные удовольствия и успехи, но в каждой из них существовал его брат.

- Почему я не могу найти вариацию без Якима? - спросил он Менахема.
- Если какой-то человек существует во всех твоих вариациях, проверь, существует ли он вообще, - ответил Менахем.

Они подросли, но продолжали делить рабочий стол. Он много работал за этим столом, больше Якима, потому что Яким увлекался природой и вечно бродил по саду, рассматривая цветы и гусениц в увеличительное стекло. Якиму стол был можно сказать что и не нужен - ведь, записывая данные какой-нибудь очередной личинки, можно без проблем пристроиться на кровати, кладя на колени тетрадь. Но почти каждый день Яким с ослиным упрямством садился за их общий стол.

- Кима, пойми. Для меня мои вещи - это как моя женщина. Я не могу видеть, когда кто-нибудь трогает их руками. Я работаю за столом. Я пишу за ним свои мысли, я размещаю на нём свои вещи, я провожу за ним больше времени, чем где-либо еще. У тебя есть сад, ты бегаешь везде, у тебя есть еще масса возможностей побыть собой - а у меня есть только этот стол, который ты по недоразумению называешь "наш". Когда я вхожу, а ты за ним сидишь, для меня это будто я пришел домой, а там на кровати имеют мою жену. Мою женщину. Ту, до которой не то что дотрагиваться чужим, о которой чужим и думать нельзя. Это моё, понимаешь? Вот что бы ты сделал, если бы на твоих глазах имели твою жену?

Ну скажи "ты сошел с ума". Скажи один раз "ты сошел с ума", и я тебя убью.

- Ладно, ладно. Я уже ушел. Я пошел в сад, не бушуй. Привет.

И при этом каждый день одно и то же. Кима, сидящий за столом, Кима, подходящий к столу "на одну минуточку", Кима, пользующийся, тем, что ты уходишь есть, в сад, в туалет. Приходишь - сидит. Спиной к входу. Оборачивается, весёлый. "Я сейчас". Дописывает что-то и убегает.

А у тебя потом пальцы трясутся полчаса.

* * *
Менахема он встретил на улице. Старый человек в черном костюме и черной шляпе, худой, высокий даже сидя, стройный, как трость, сидел на лавочке у дороги и бросал что-то прямо перед собой. Издали казалось, что он кормит птиц, шевелящихся возле него живым ковром. Чуть поближе становилось понятно, что это дети. Менахем сидел на лавочке у дороги и кормил детей.

Дети подбегали с разных сторон - видимо, странного седобородого господина в этом районе знали. Подбегали, подхватывали бросаемые сладости, кто с земли, а кто и на лету. Детей помладше Менахем кормил из рук, протягивая им печенье на длинной сухой ладони. Они склёвывали печенье с ладони и оставляли на ней сладкие слюни. Менахем осторожно вытирал ладонь салфеткой и выкладывал на неё следующее печенье.

А он шел по улице и думал о том, что не успел позавтракать. К его ногам упали три конфеты. Он нагнулся, поднял одну, развернул и сунул в рот.
- О! - раздался у его уха весёлый голос, - Отлично. У нас получится. Хотите печенья, молодой человек?
Он поднял глаза, увидел старика на скамейке, толпу детей возле него и разбросанные конфеты, и почему-то кивнул. Старик протянул ему печенье и встал со скамейки. Скомандовал "пошли" и направился вперед, не оглядываясь. Он пошел за стариком. Один из детей оставил толпу, разбиравшую сладости, и побежал за ними.

- Менахем, - кричал он, - Менахем, ты опять поймал свою рыбу?
- Ага, - ответил тот, кого он назвал Менахемом, - а ты иди обратно. Ты еще не моя рыба.
- Менахем, а когда я стану твоей рыбой? - не отставал мальчик.
- Попозже, - строго сказал Менахем, - если у тебя получится.
- А если у меня не получится? - охнул мальчик жалобно, ломая брови.
- Получится, - ответил Менахем, - в одной из вариаций.

Вот, смотри, махнул рукой Менахем в сторону мальчика, убегающего обратно к детям, - в одной из вариаций это был ваш третий брат.

Он усмехнулся.
- И как его звали? Элькаям?
- Нет. Ариэль.

* * *
Вот, смотри. Видишь, тот парень, в красной футболке? Ты его помнишь? Нет? Точно нет? Понятно. Нет, ты свободно можешь его и не помнить. В этой вариации вы незнакомы. А в одной из вариаций...
- Он был моим сыном? Братом? Сватом?

Нет, нет, все не так масштабно. Ты что, всерьез считаешь, что любой из тех, кто пересекся с тобой в одной из вариаций, тебя родил, родился с тобой или от тебя родился?
- А что, нет?

Конечно, нет. В одной из вариаций этот парень был сыном старого армейского друга твоего отца. Вы виделись всего один раз, в день вашего переезда в новый дом. Ты помогал отцу вынимать из машины большое кресло, а этот мальчик (он тогда был еще мальчик) бежал по улице, крича: "Дядя Арон, дядя Арон, отец застрелился!". Твой отец услышал эти слова, бросил тот конец кресла, который нес, и побежал к мальчику. Кресло упало тебе на ногу, нога сломалась, твоя мать выскочила из дома, услышав крик. Твой брат Эльяким помог ей отнести тебя в машину и вы тут же уехали в больницу, где тебе наложили гипс - а твой отец в этот момент был в доме своего старого друга, где, держась за косяк, стояла изящная женщина, мать того мальчика, который его привел, и на которой в свое время хотели жениться они оба, твой отец и тот, кто в результате стал её мужем и отцом того мальчика, который привел твоего отца, крича, что его старый друг застрелился. Потом были похороны, но ты на них не пошел - лежал в больнице. На них пошел твой брат Эльяким, и он же сделал всё, чтобы твоя мать не заметила, как твой отец смотрит на изящную вдову. Найти тебе её, ту вдову? Пойдем, пройдем еще два квартала.

Вон, смотри. Нет, не туда, куда ты смотришь? Зачем тебе та старуха в синем платке? Та старуха в синем платке в одной из вариаций была твоей соседкой и давала тебе хлеб, намазанный абрикосовым джемом, когда ты, совсем маленький, оставался один и приходил к ней под дверь, но потом она умерла, тебе было два с половиной года и ты её не помнишь. Смотри левей. Левей, левей. Видишь девочку с длинной косой? В одной из вариаций она и была той женщиной, которую любили двое, твой отец и его старый армейский друг. Она служила с ними в одном батальоне, твой отец был водителем танка, его армейский друг отвечал за стрельбу и наводку, а эта девочка была механиком, чинила танковые двигатели и отвечала за всю машинную часть. Твой отец и его друг влюбились в неё вдвоем, вдвоем ухаживали за ней, и в одной из вариации на ней женился твой отец, а в другой - его друг.
- То есть, получается, в одной из вариаций это была моя мать?
Нет. Это не твоя мать ни по одной из вариаций. В той вариации, где она вышла замуж за твоего отца, ты родился у его лучшего друга. Понимаешь?
- Не понимаю. Покажи еще.
Смотри. Видишь молодого человека с дипломатом? В одной из вариаций он был твоим школьным другом Йонатаном. Вы боролись на школьном дворе и по очереди побеждали друг друга, после чего шли домой и вместе ели хлеб, намазанный абрикосовым вареньем. Но в этой вариации хлеб давала вам не соседка (она к тому моменту уже умерла), а твоя тетя, сестра твоей матери, которая в той вариации жила вместе с вами, потому что её муж

* * *
Да, да. Йонатан. Йонатана он помнил. Йонатан был высоким, красивым мальчиком со шрамом над правой бровью. Шрам у Йонатана появился после того, как его лучший друг Шува кинул в него стулом на уроке природоведения в пятом классе, после того, как Йонатан в первый раз за много лет сумел хорошо ответить у доски и получил высокую оценку.

Всё было не так, как надо бы. Люди, окружающие его, были периодически счастливы, а временами - несчастны. Пока они были несчастны, его желание помогать им и разделять с ними слабости было настолько сильным, что у него появлялись друзья. Но любое, даже самое призрачное, счастье окружающих вызывало у него приступ бешенства. Люди смели быть счастливыми без него. Люди смели ходить по улицам и смеяться, при том, что не он был причиной их радости. Началось все с мамы. Мама родила Эльякима, поднимала его на руки и смеялась. Ему очень хотелось, чтобы мать упала вместе с Эльякимом на руках - но тогда он еще не умел таких вещей. Он жил, всем телом ощущая несчастья окружающих и утешал их, пока им не становилось лучше. Когда им становилось лучше, он учился держать себя в руках. Его брат Эльяким родился слабым и часто плакал - и не было лучшего утешителя и качателя колыбели, чем маленький Шува, хороший старший брат. Эльяким успокаивался и радовался ему, как спасителю. Это было приятно. Но потом у Эльякима появились друзья, такие же глупые мальчики, как он сам, и он прибегал к Шуве, рассказывая, как был счастлив без него. Они все одинаковые. Мать, Яким, остальные. Они счастливы сами по себе, а потом еще чего-то ждут. В то время, когда он это понял, он был еще слишком слаб, чтобы что-то с этим делать. Он жил, наполняясь своим гневом, сжимая кулаки и обламывая ногти. Разбираться с этим он научился гораздо позже.
А тогда ему пришлось швырнуть в Йонатана стул.

* * *
- Шува, в одной из твоих вариаций умерла женщина. Посмотри налево, в очереди за газетами на углу, вторая от конца. Да, вот эта, в длинном платье с жемчужным воротником. В одной из вариаций она была твоей школьной учительницей. Она должна была прожить семьдесят лет, родить пятерых детей и пятым - мальчика, который через год после её смерти попадет под машину, потеряет обе ноги ниже колена, пойдет в армию и станет первым в армии офицером-инвалидом. Но она умерла до того, как он родился. Шува, почему она умерла?
- Я не знаю.

Эта женщина учила их математике в старших классах. Она приходила на уроки, подтянутая, прямая, как лоза. Она носила волосы собранными на затылк и красила темной помадой неширокие губы. Говорила хрипловатым голосом и цепко вглядывалась в собеседника узкими коричневыми глазами. Шува, говорила она, тебе не кажется, что эту задачу ты решил более интересно, чем я?

Ты один из самых умных людей, которых я знаю в жизни, Шува.

Эту фразу она сказала ему на ежегодной вечеринке в девятом классе. Ты один из самых умных людей, которых я знаю в жизни, Шува.
- А... мой брат Яким? - спросил он, холодея.
Она посмотрела на него без улыбки.
- Причем тут твой брат?
Он смешался.
- Просто... я хотел сказать... - вздохнул, - мы обычно считаем, что умный у нас в семье - он.
- А ты?
Засмеялся.
- А я красивый.
Пошутить хотел. Какой из него "красивый".
- Да, - кивнула она, по-прежнему не улыбаясь, - ты действительно красивый. Но мне кажется, что ты умнее Якима.

Он ходил к ней два раза в неделю после гимназии, заниматься математикой. В её доме было светло и прохладно. Она рассказывала ему про страны, в которых была, познакомила с мужем, поила чаем. В её доме у него была своя чашка - тоненькая, белая, с золотым ободком. Её сын называл его "Шив". Шив, говорил её сын, ты пойдешь со мной гулять?

Он ходил гулять с её сыном, а дома целыми днями учил математику. Он шел к ней на урок, говоря Киме и родителям, что идет в кино. Или не говоря ничего. В конце года она сказала ему, что переезжает в другой город.

Он стоял на улице в темноте, смотрел на окна её квартиры и следил, как под его взглядом разбиваются стекла в окнах. Одно за другим.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

Comments for this post were disabled by the author