Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Categories:
  • Mood:
  • Music:

Болгария. Как да устоиш

Вернувшийся из другой страны какое-то время болен. Он только что был где-то, где его больше нет, он какое-то время не был там, где он есть сейчас, его мир какое-то время существовал без него (и не развалился, что интересно - хотя ощутимо поскрипывал, что придаёт всему происходящему минимальный смысл), а тот мир, откуда он только что уехал и где его больше не будет, нахально продолжает и дальше сам по себе существовать. Это, пожалуй, самое удивительное.

Ты ходил по улицам города, в котором пробыл полчаса. Эти улицы раскрывались перед тобой охотно, как давняя любовница, но не без кокетства - они к тебе не привыкли, они ведь тебе не жена. Они не обязаны тебе ничем, ты им не нужен - хотя приятен. Они тебе чужие, они были без тебя и будут дальше, ты пришел по ним походить - ходи. Ощущение, что они возникают прямо у тебя на глазах и тают за твой спиной, неверно. Загляни за угол. Видишь вон тот колодец? Четырнадцатый век. Что? Пять минут назад на его месте была часовня - пятнадцатого? Бывает. Недосмотрели. Не придирайся. Говорят же тебе - было, есть и будет. А что именно было, будет и есть - не твоя печаль. Ты всё равно никогда не увидишь того, что существует тут вне твоего взгляда. Никогда. Никогда. Никогда?

* * *
Я была в довольно большом количестве городов, красивых и не очень, и в некоем количестве стран, богатых и победней. Я видела улицы, по которым мне страстно хотелось гулять, и места, где мне не менее страстно хотелось быть захороненной (впрочем, это со мной случается часто - я вообще, как вижу удачное место, так сразу немедленно хочу в нем захорониться, это у меня такой национальный спорт). Но ни разу с момента приезда в Израиль я не попадала в другую страну, куда мне хотелось бы переехать. Нет, всерьёз мне и сейчас не хочется никуда переезжать. Но София. "Мудрость", конечно, но на слух-то - просто женское имя. У неё есть еще одно (я так понимаю, есть еще много, это просто еще одно из этих многих) - Сердика. То ли от "середина", то ли от "сердце", а впрочем, и то, и это - одно и то же.

София, Сердика, сердце моё, почему я успокоилась, попав на твои совершенно чужие аллеи? Обычно заграница меня либо волнует, либо нервирует (а чаще - и то, и другое разом), я медленно привыкаю к чужому воздуху. Чужая страна вызывает у меня огромное количество ассоциаций и ощущений, они шквалом мечутся во мне и осложняют процесс адаптации ввосьмеро. В общем, с моим сложным устройством нужно либо никуда не ездить (вот уж хрен), либо спокойно воспринимать тот факт, что любой переезд мне непрост, и мне всегда требуется время на то, чтобы как-то совместить взрыв эмоций по поводу нового вокруг, с собой любимой. Потом-то всё обычно хорошо, потому что я люблю новые страны и очень радуюсь им. Но это потом. А привыкание идёт нервно.

В Софии привыкания не было никакого совсем. Пробыв в Болгарии полдня и оказавшись на кружевных тенистых улицах Софии, я поняла, что хоронить меня на этот раз будут, видимо, где-нибудь еще, а вот жить я хочу здесь. Более того. Я здесь, собственно, уже живу. Полчаса. Ну и что.

София. Неважно, что моё реальное "я" живет не здесь (а где оно в принципе живёт, вопрос особый и вряд ли географический). Неважно, что я видела города и гораздо красивей, и гораздо богаче, и гораздо интересней, чем она. Неважно, что я-то - ей-то - совершенно не нужна.

Впрочем, по поводу последнего я в какой-то момент начала сомневаться. Потому что совершенно ненужных не принимают с такой нежностью - нежностью успокаивающей, как прохладная рука. София успокаивала меня видом своим, воздухом своим, звуком своим, успокаивала всем. Она гладила по голове и шептала "перемелется", она смеялась липами в лицо и мелькала брызгами городской воды. Уютный город, сказал Дима. И правда - уютный. Она потрясла меня - но не как элегантное праздничное платье, а как мягкие домашние тапочки, пришедшиеся ровно впору без единой примерки.

"Она похожа на Москву", сказал Дима. Это тоже верно. София действительно похожа на Москву. Только не на Москву сегодняшнюю, а на Москву давнюю, бывшую много лет назад. София больше похожа на Москву - на ту Москву, которая когда-то была моей - нежели та Москва, в которой я время от времени бываю теперь и которая не является моей ни с какой стороны. Но одна похожесть на Москву вряд ли вызывала бы у меня столь теплые чувства, скорее уж - наоборот. Я не люблю городов, похожих на города, в которых мне непросто. Если уж ты Москва, так ей и будь. А если ты - не она, так и не надо. Но больше всего София похожа не на Москву. Больше всего София похожа - на себя. Сердика - сердце. Дышит. Стучит.

Я не знаю, что София делает с приезжими и что сделала со мной. Я ходила по улицам и дышала. Я заглядывала во все переулки, тыкала пальцем и сообщала "хочу туда!". Мы на пару с Димой обошли столько Софии, сколько успели, неспешно, но почти без пауз. Мы обошли явно недостаточно Софии для того, чтобы говорить "мы видели её" - но мы её видели. Чтобы жить в стране, необязательно в ней жить. Я жила в Софии, пока жила. Какой-то частью себя я и сейчас там живу.

* * *
А еще язык. Болгарский. Такого красивого языка я, по-моему, не встречала (впрочем, я явно знаю недостаточно языков, чтобы об этом судить). Разве что иврит. При этом болгарский не просто красив, красив - это-то ладно, любой язык красив, если его хорошо знать и со вкусом любить. Болгарский еще и строг, как черный свадебный костюм. Мне говорили "болгарский похож на русский" - так вот, это не "болгарский на русский", это русский - на болгарский. При этом оба похожи на старославянский, причем болгарский - гораздо больше. Этот язык - строгий и торжественный, он не разболтался по всем швам за годы развития, он не стал проще в выражениях или "ближе к народу". Поэтому, кстати, мне и вспомнился иврит: на болгарском тоже можно молиться, и это не звучит адаптацией. При этом на нём можно и жить, и это не звучит пафосом. Впрочем, нет, звучит. Но какой-то это домашний пафос, уютный, свой. Прибавляющий строгости в обращении и порядка в жизни.

Вместо нашего последнего в алфавите и довольно-таки нахального "я" в болгарском живёт торжественный и величественный "аз". Не конец, простите за ассоциацию, а начало. Смысл тот же, на самом деле, а акцент - другой. Начало начал. Не эгоизм, нет. Исток. Вместо "хочу" говорят - "желая". Аз желая. После "аз желая", по-моему, никак не вставишь "твою мать", контекст не даст. Поэтому все разговоры поневоле становятся строже - язык держит. Наверное, в болгарском, как в любом языке, есть свои грубости и гадости (иначе ведь и не бывает, не может быть, чтобы "жопа есть, а слова - нет"). Но и грубости с гадостями на языке, на котором "аз желая", звучат иначе.

"Пожалуйста" будет "моля". Ударение на "о", но смысл-то всё равно понятно какой. Гостиничная табличка, которую вешают на дверь, когда хотят, чтобы в комнате убрали, выглядит так: "Моля, почистите". По-моему, такой мольбе не внять нельзя. В гостинице, кстати, чисто.

И на всех помойках надпись: "чистота". Я не очень поняла точный смысл идеи - то ли имеется в виду, что если все будут пользоваться помойками, то рядом с помойками будет чистота, то ли "чистота" - это призыв, то ли название фирмы по вывозу мусора. Но когда видишь помойку с надписью "чистота", бросить бумажку на землю уже сложнее. Нет, я-то и так особо бумажек на землю не кидаю. Просто представилось сразу: скажем, на автобусе вместо номера писать "работа". А на автобусе, идущем в обратную сторону - "дом". На рабочем учреждении по такой системе нужно прямо писать: "деньги". На школе - "образование". На кровати - "интеллект" (в смысле, хочешь хорошо соображать - чаще пользуйся кроватью). На проститутке - "оргазм". Какая-то сразу в жизни проявляется конкретность. Опять-таки успокаивает: меньше лишней кутерьмы.

Даже реклама - вечный враг мой и вечное страдание для глаз, в Болгарии выглядит хорошо. Во-первых, её, слава Богу, мало. То есть по сравнению с Болгарией советских времен, может, и много (но тогда везде, наверное, висели лозунги типа "верной дорогой идёте, товарищи", так что баш на баш), но по сравнению, скажем, с той же Словакией - просто нет. В Словакии (и не только там) меня в своё время поразило количество голых задниц на плакатах и сексуальный подтекст в любой рекламе, причем такого уровня, что любая реклама выглядит рекламой презервативов, исчезающих при облизывании. В Болгарии не так. Рекламы там не слишком много, на ней в основном - аллелуйя! - лица (да-да, а не станки, станки, станки), а при этих лицах - тексты. Тексты прекрасны. На рекламе Макдональдса - девушка, пробующая мороженое. Подпись: "как да устоиш?". Если ко мне обратиться подобным образом, я не устою никак. Гимназия английска и немска. Строительско складение "Няма-няма". Я доставала блокнот и старательно переписывала все тексты, которые попадались мне на глаза. Как да устоиш?

В маленьком придорожном кафе, над стойкой, вывеска-благословение. "Боже, пази това заведение от огън и вода, зли очи и безпаричны клиенти. Амин". Зли очи, понимаете. Зли. Очи. Это не "чтоб тебе повылазило". Глядя в очи, думаешь иначе. Пази от зли очи, Боже. Благодаря те, Боже. Амин.

"Выход" по-болгарски будет "изход" - и это, по-моему, гораздо точней и торжественней, чем просто "выход". Исходя из гостиничных дверей, ощущаешь себя древним иудеем. Я лично постоянно себя им ощущаю, так тем более приятно. Изойти как попало - нельзя. Спускаюсь по ступенькам аккуратно: исхожу. Изойдя целиком, оглядываюсь. На двери надпись: "вход забранен!". Правильно, именно так. Корень "брань" обязан звучать в любом запрете, тогда человек, по крайней мере, четко знает, что ему грозит. Его будут бранить. Бранными словами. Такими, что вся жизнь покажется ему полем брани. И забраненный до полусмерти, изойдет он до ближайшей помойки, и сам в неё залезет от стыда, и вокруг, наконец, настанет чистота. Амин.

* * *
Аз желая. Аз много чего желая. Аз, собственно, постоянно чего-нибудь желая. Впрочем, не один аз.

На самой большой гостинице Софии - название. Полное, как имя, отчество и фамилия. Шератон София Хотел Балкан. Смысл понятен: "Шератон" - название сети, София - "место, где" (т.е. "Софийский Шератон", а не вообще Шератон), "хотел" по-болгарски - гостиница (единственное слово в этом языке, которое меня не восхищает, а смешит), а "Балкан" - это уже название самой гостиницы. То есть гостиница Балкан, София, сети "Шератон". Но кого интересует перевод? На мой взгляд, эта фраза - абсолютно законченное литературное произведение, с захватывающим сюжетом и торжественным финалом.

Был некий Шератон. Сын Софии (и тогда "Шератон София" - это что-то типа "Ицхак Бен-Авраам"), или по фамилии София. Либо, еще вариант, София - это наш адресат, слушатель нашего рассказа. Вся немаленькая София. Слушай, София, обращаемся мы к ней.

Так вот, София. Шератон, София, хотел Балкан. Видимо, ужасно хотел - раз получил, причем в таких масштабах. Получил, утвердился и водрузил на вершине своих желаний свою историю. Смотрите! Всем рассказываю! Шератон София хотел Балкан!

Вот они, Балканы. Огромные, длинные, самая большая гостиница города. Молодец, Шератон. Хотел Балкан? Хотел - получил. Финал истории прекрасен. Он изложен в камне. Мне нравятся сказки, в которых конец выражается не словами.

Кто такие (такое? такая?) при этом раскладе может быть "Балкан", в общем, неважно. А в любое приятное место Софии, куда мне хотелось зайти, я с момента знакомства с молодцом Шератоном тыкала пальцем и заявляла: "Шератон София хотел Балкан!". И Дима, охотно сворачивая, комментировал:

- Хотел - получил.

* * *
Помимо Софии, мы были в нескольких городах, а еще во многих местах, обобщенно именуемых "на природе". Природа Восточной Европы для человека с Ближнего Востока - это событие. Это апофеоз. Это явление масштаба почти космического. У нас, безусловно, тоже есть природа. И её библейское величие - каменное, коричневое, горячее - ничуть не слабее величия мезозойского: зелёного, водного, густого. Просто к собственным красотам привыкаешь и уже не застываешь каждый день, глядя вниз с Иудейских Гор (впрочем, любуешься всё равно). А там - зелёные холмы высотой с полнеба, горы, сплошь покрытые лесом (и димин тихий стон... ну не любит он голых каменных гор, что ж теперь), водопады, шумящие в темноте, горные потоки, бегущие просто так и сами по себе, лесной воздух такой вкусноты, что моё желание быстро где-нибудь там же и похорониться застучало с утроенной силой (видимо, мне смутно кажется, что только успешно похоронившись, я наконец-то смогу спокойно дышать), там - такая ширь и высота, что хочется читать благословение: "Благословен Ты, создающий такую красоту". Я читала. Дима говорил "амен". Дыши, дыши, командовала душа, дома такого уже не будет. Дома будет другое, а такого - нет. Мы поднимали головы и смотрели в небо.

В небе стояли спокойные горы. С гор стекали шумные реки. Ничего красивее я не знаю. Объяснить, "а что же в этом такого", я не могу. "Такого" в этом - ощущение полного и абсолютного величия. Не своего и не чужого, а фактического, всеобщего, что ли. Твоё бытиё определяет твою причастность. Ты не нужен этим горам, они были сильно до конкретного тебя и намного этого тебя переживут. Но конкретный ты при таких величинах неважен, а абсолютный ты абсолютно бессмертен. Горы - живое напоминание тебе об этом.

А конкретный ты стоишь под ними, поэтому в этот момент они - твои, и знают об этом. Они твои, как боги - пока в них веришь. Верить в горы можно только стоя возле них (этим они отличаются от богов, впрочем, если подумать, то и этим не отличаются). Ты стоишь и веришь - и они твои. Сейчас ты уйдёшь, и они перестанут быть твоими, но это почему-то абсолютно неважно. Видимо, именно в горах острее всего чувствуешь того себя, который - бог. Не потому, что ты стоишь тут, и не потому, что тут так хорошо. Скорее, потому, что ты - абсолютный соучастник этих гор, ты - явное они, и пока есть они, будешь и ты, и неважно, будешь ли ты при этом.

Горы - диаграмма твоего бессмертия. На эту тему с тебя довольно того, что они просто есть.

* * *
Мы решили перейти какую-то горную речку. Ничего особенного, героизмом и не пахнет, просто на той стороне - ах, что на той стороне (впрочем, "ах" уже и на этой, поэтому перейти - чисто геометрический процесс познания). Дима перешёл первым, ему хотелось поснимать, а мне - посидеть сверху, на ужасно удобном почему-то камне, откуда вниз открывалась такая панорама - в общем, см. пункт "бессмертие". Дима пошел. Я сидела. Насидевшись, встала и пошла. Дима снимает где-то на той стороне, речка, быстрая, бежит, из речки там и сям выступают камни, на моих ногах отнюдь не сапоги - в общем, самое время и место испытать судьбу.

Испытываю. Прыгаю с камня на камень, аки серная коза. Перелетаю, вскрикиваю от ужаса и радости перелёта, ни на что не обращаю внимания, ощущаю себя практически покорителем Эвереста, перехожу. В общем и целом без потерь. Нахожу Диму, углубляюсь с ним куда-то дальше, гуляем там, а потом собираемся назад. До "назад" еще плыть и плыть, причем по всё тем же крутым камням. Дима мне помогает, но даже и так оно нетривиально, вскрикиваю, ругаюсь (для антуража), ойкаю, айкаю, в общем, достойно и с удовольствием играю роль неуклюжей городской козы. А зашли мы далеко. В какой-то момент сообщаю, что сейчас умру. И сейчас - тоже. И сейчас!!!

- Ну так ты же хотела быть похороненной где-нибудь здесь, - замечает Дима, - так вот тебе и возможность представится.
- Да, - возражаю я, - но ведь я бы хотела быть похороненной в одном месте, а не под каждым камнем! Ой! Ай! Прыг! Уф! Да!

Доходим до того места, где я вначале так лихо скакала одна. Ух, говорю, а я тут перешла сама, ух, а теперь опять перейду! В прыжке!

Слушай, а тут-то зачем, интересуется Дима, смотри, вон тропинка есть!

Посмотрела. Действительно, тропинка есть. В двух метрах от того места, где я, по ощущениям, совершила одно из своих самых мощных покорений стихии (в моей жизни было мало физического покорений стихий, жизнь у меня на эти дела небогата - в рамках компенсации, очевидно). Обычная тропинка, ну чуть влажная, но в общем - никаких тебе единоборств. Нужно было только разуть глаза, отойти на два метра вбок и спокойно перейти на другую сторону. Я не видела этой тропинки. Вообще. Пока Дима не показал.

Моя задумчивость по поводу гор как диаграммы нашего всего превратилась в уверенность.

* * *
Стою в какой-то очереди на вход куда-то рядом с приятным немолодым мужиком. Обмениваемся какой-то необязательной парой фраз. Что-то то ли об Израиле, то ли о погоде. Говорю не помню что, оканчивающейся фразой:

- Но это уже будет полным расхождением с реальностью!

- А жизнь вообще постоянно расходится с реальностью, - следует задумчивый ответ.

* * *
Среди изысков, предоставляемой Болгарией туристу, я нашла два, которых не забуду: воздух и танцы на углях.

С воздухом просто. Его нужно есть. Кроме того, его нужно пить, вдыхать, хватать руками, вводить в вену и заталкивать в чемодан. Болгарский воздух (я про лес, а не про город, с городами все сложней - там машины) - это чистоган. Это смесь старой сосны, молодой травы, горячего сена, неспелой земляники, холодной земли у древесных корней, ледяной воды, мокрого камня, северного ветра и запаха пожара. Когда я выходила из очередного автобуса и делала легкими "фууууух", мне становилось понятно, что всю свою жизнь я занималась не тем. Всю свою жизнь я занималась черт знает чем, а должна была заниматься одним: дышать. Причем именно в этом конкретном лесу (парке, горном ущелье, районе водопада). Нас обманули: всё то, чем мы дышим - не воздух. Воздух - вот он, а остальное - фальшивые ёлочные игрушки, и радости от них никакой.

Впрочем, вру. Вкусного воздуха полно где угодно, в том числе на пороге моего собственного дома ночью, когда с Иудейских гор тянет смесью остывшей пустыни и мокрых звёзд. Просто каждый встреченный еще один вкусный воздух вызывает у меня непреодолимое желание (да, и похорониться под ним, не медля - тоже, но я сейчас не о том) вспомнить всё то, о чем он мне напоминает. Не получается - никогда. Воспоминания от воздуха эфемерны. Я могу только расслабить мысли и никогда не пытаться понять, почему именно этот воздух равен именно этому чувству, возникающему внутри. Но я пытаюсь. В этом, возможно, моя ошибка. А возможно - я когда-нибудь всё-таки что-нибудь вспомню, и на чем-нибудь успокоюсь, и мне уже не нужно будеть уговаривать своих спутников захоронить меня под ближайшим кустом. А то они, спутники, народ горячий. Им ведь может и надоесть. И в какой-то момент они могут озвереть и захоронить.

И всё бы ничего, но кто сказал, что именно тот куст, который они выберут для этой цели, и будет именно тем, который мне понравится больше всех?

* * *
Танцы на углях исполняли двое: мужик и дама. Мужик был вполне колоритен, усат, коренаст, разумеется, бос и идеально похож на иллюстрацию к книжке "Болгарские народные сказки". Дама была тем, из-за чего я вообще про это пишу (а так-то про нестинар писали и без меня, и ничего принципиально нового я к этому не добавлю).

Я долго выбирала слово, которым можно было бы её назвать. Она не "женщина", не "тетка", не "баба", но и не дама тоже. Она... Ну вот так, пожалуй, могла бы выглядеть какая-нибудь библейская мадонна, дожившая лет до пятидесяти, причем все это время - впроголодь. Очень худое и абсолютно отрешенное лицо. Резкий нос (у меня слабость к резким носам, ага) и узкие глаза. Длинные пегие волосы, откинутые назад. Худые руки. Идеальная осанка. Обычная, наверное, крестьянская женщина. Ну, танцует на углях, с кем не бывает. Но вот это лицо, обращенное в никуда, полностью сведённое в нос и скулы, без выражения абсолютно стоящее гордо на тонкой шее - и немолодая ведь, немолодая! - я не знаю, как они там могут рядом с ней вообще стоять. Рядом с ней хочется не стоять, а исповедоваться, что ли. Рядом с ней хочется трогать её рукой, осторожно проверяя - живая ли.

Я потрогала. Вроде живая. Босиком по углям ходила, было дело. Стояла, не истаивая, в горном воздухе. "Ну хочешь, спроси у неё что-нибудь", предложил Дима. А что у такой спросить? Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

Спрашивать у такой ничего не надо. Такую нужно бы, по хорошему, взять с собой, чтоб была, и стоять рядом с ней иногда. Но взять с собой эту изголодавшуюся мадонну - примерно как взять с собою болгарский воздух. Руками не схватишь, в чемодане не унесешь - а и схватишь, и унесёшь, так не то это будет, не то. Там, где такие растут, нужно физически быть, иначе никак.

Захороните меня там где-нибудь, что ли. И пусть эта, с худыми руками, приходит ходить по углям на мою могилу.

* * *
А жизнь, тем временем, все больше и больше расходилась с реальностью. Полностью и окончательно жизнь разошлась с реальностью в последний наш в Болгарии день, когда мы, набродившись по городу до состояния "уже даже и не хочу", приползли в гостиницу с целью поспать до утра и самолёта. Но цели у нас, как известно, это одно, а планы - другое. В гостинице еще открыт какой-то бар. "Пойдем, посидим". Пойдем.

В баре - дискотека. Хорошо быть легким на подъём. Какое там "уже даже и не хочу", мы ведь так давно не танцевали. Интересно, какая у них тут музыка?

Музыка "у них тут" никакая. Что-то современное, что-то ритмичное, одна полька, одна бабочка. Какое-то время распускаем хвосты друг перед другом, потом всё-таки идём посидеть (и на людей поглядеть, где это я откажусь от такого удовольствия). А напротив нас танцует небольшая компания нашего примерно возраста, чуть старше, чуть младше. Прыгают без затей.

Через пять минут начинаю ощущать себя на школьной дискотеке. Поймите правильно. Школу я окончила пятнадцать лет назад. Тогда же уехала оттуда, где её окончила, то есть там, где я жила дальше, дискотеки были уже другие. На школьных дискотеках к моменту окончания школы я была не то что бы дикое количество раз, ну была сколько-то там. А тут вдруг - полное соответствие, до движений, до музыки (Дима, жалея мои грядущие морщины, шепотом подсказал, что "это - Модерн Токинг"), до фигур. Ты моя жизнь, ты моя душа. То ли что-то "телл ми", то ли где-то "селл ми". Мальчики у нас в классе под это, помнится, такое выделывали...

Начинаю хихикать. Неприлично. Утыкаюсь в Диму, отворачиваюсь, но сил нет. Доехать до Болгарии и обнаружить тут мою школьную дискотеку - это нужно уметь. Но уметь нужно, как быстро выясняется, совсем не это. Потому что через пять минут начинается новая песня, и моя челюсть аккуратно отделяется от тела и ложится на пол.

Песни все на той дискотеке до того момента были либо по-английски, как тот многострадальный "токинг", либо по-болгарски. Я раньше считала, что на слух английский от болгарского отличаю. Собственно, я до сих пор так считаю. Язык, на котором исполнялась песня, начавшая звучать, был явно не английским. Значит, болгарским, сделали вывод мои примитивные мозги. Хорошая такая болгарская народная песня. Публика на площадке сильно оживилась и пошла прыгать в удвоенном темпе. Певец на эстраде радостно улыбался и пел очень старательно. Как хорошо, однако, я понимаю болгарский язык, изумилась я...

- А наш притончик гонит самогончик, - пел национальный болгарский певец на чистом болгарском языке, - а наш притончик гонит самогончик!

Танцоры подпевали, смеялись и явно знали болгарский язык не хуже меня.

- Никто, ребята не поставит нам заслончик...

Мама, когда ты будешь рожать меня обратно, пожалуйста, не рожай меня глухой! Я лишусь таких удовольствий, без которых, право, не стоит жить.

- Мы пьём с утра и до утра, - признавался болгарский народный ансамбль, - и пусть шмонают опера (ого, изумилась я, и сленг болгарский я уже тоже понимаю!), вагончик жизни покатился под уклончик...

На этом этапе я сдалась. Дело в том, что сию болгарскую народную песню я слышала впервые (это Дима мне потом пояснял, что к чему). Поэтому пока мне признавались, что их притончик гонит самогончик, я еще терпела. Когда убеждали, что никто, ребята, не поставит им заслончик - я готова была согласиться. Когда уговаривали не волноваться по поводу шмонающих (милый, я правильно написала это слово?) оперов (или фраеров? нет, всё-таки оперов), я понимающе кивала. Но когда мне сообщили, что "вагончик жизни покатился под уклончик", моё восприятие болгарского фольклора стало неадекватным. Чтобы унять мой восторг, Диме пришлось вывести меня из бара и отпаивать холодной водой где-то в холле, в мягком кресле, обмахивая рекламной брошюрой "Шератон София Хотел Балкан".

Фигуры наших ровесников, танцующих в Болгарии танцы моей средней школы под "наш притончик гонит самогончик", прыгали у меня перед глазами. Нет, это не были болгарские фигуры - я узнала. Это были туристы, причем русские, причем из Израиля. Вагончик жизни покатился под уклончик со страшной силой. Шератон София явно ОЧЕНЬ хотел Балкан. Хотел - получил.

Автобус в аэропорт ожидал нас через два часа. Эти два часа были потрачены с пользой: Дима убеждал меня прекратить петь вслух. То, что наш притончик гонит самогончик, не казалось ему убедительной причиной будить все Балканы. После продолжительного раздумья я была вынуждена с ним согласиться. Единственно что - человеку, чей вагончик жизни покатился под уклончик, это, по большому счету, уже всё равно.

* * *
А в обратном самолёте, еще до взлёта, я получила себе на сладкое замечательный кадр. Ряды кресел в салоне - три рядом, проход, потом еще три рядом. То есть многие из тех, кто летит парами и не успел вовремя встать в очередь на занимание мест, были вынуждены сидеть через проход (мы тоже так сидели, потому что в самый неподходящий момент я, как обычно... но не суть).

Я сижу с краю, на третьем из трех сидений, а через проход от меня сидит Дима. Кто сидит впереди меня, я не вижу. А перед Димой сидит усатый мужчина средних лет, с журналом в руках. Усы, очки, голубые (кажется) глаза. Мужчина читает, сосредоточен. В руке у него банан, и он его ест, не отвлекаясь от чтения. Я вижу его склоненный над журналом профиль.

Доедает. Продолжает читать, по сторонам не глядит. Поднимает руку с кожурой от банана на локте вертикально. С другой стороны прохода моментально появляется изящная женская рука, забирает кожуру, убирает. В недвинувшейся кисти мужчины немедленно оказывается абрикос. А в абрикосе-то - косточка, соображаю я. Смотрю, не отрываясь. Профиль по-прежнему склонен над журналом.

Профиль неспешно доедает абрикос. К тому моменту, когда абрикос доеден, через проход к руке с освободившейся косточкой протягивается пакет. Профиль, всё так же не глядя, кидает косточку от абрикоса в пакет, пакет исчезает. Женская рука через проход протягивает платок, вытирает пальцы, державшие косточку, уходит на место. Мужской профиль, не поворачиваясь, опускает руку и продолжает читать.

Мой вздох, полный глубокого восхищения совершенством подсмотренной сцены, заглушили двигатели самолёта.

А в тягучие секунды взлёта, когда все пассажиры тихо сидят, пристегнув ремни, поперек ничем и никем другим не занятого прохода тоже тянулась рука. Одна на весь салон. Димина. Ко мне, сидящей напротив - я немного боюсь летать.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 97 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…