June 14th, 2011

спокойный

Букет невесты

С давней любовью, Танечке и Сереже


Часть первая

- Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, беленькая козочка с колокольчиком стоит…

Ленка зевает. У нее клонится голова и глаза закрыты, но она все еще не спит. Лиля вяжет, спицы не слушаются и выскальзывают из рук. Уже совсем темно.
- Козочка поедет на рынок, привезет тебе орехи, орехи и изюм…
- Зюу-у-ум… - отзывается Ленка, открывая глаза. – Зю-у-ум…
- Спи, Леночка, спи, - Лиля гладит влажный Ленкин лоб. Ленка часто и сильно потеет, ночью приходится переодевать. А спит она плохо, чуть ее тронешь – просыпается и скандалит. Попробуй, переодень незаметно во сне такую большую девочку.
- Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, беленькая козочка несет тебе халвы…
- ..вы-ы-ы, - подвывает Ленка. Это она поёт. Когда Ленка поёт слишком громко, в стенку стучат соседи. Люди с хорошим слухом, они как будто ждут, пока Ленка закричит или просто что-нибудь громко скажет, и сразу приходят противными голосами: "А не отдать ли вам девочку в интернат?". Спасибо за "девочку". В первый раз пришли с фразой "кто вам разрешил держать дома опасного инвалида". Лиля тогда вызвала милицию, сразу. Чтобы милиция разбиралась, кто тут опасный инвалид.

- Беленькая козочка принесет тебе орехи, орехи и изюм…
- Зю-у-у-ум…

Ни под какую другую песню Ленка не соглашается засыпать. Она и под эту плохо засыпает, врач велел поить ее успокоительным на ночь, но Лиля не поит: еще чего, ребенку успокоительное давать. Ничего, помычит немножко и заснет. Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, эту песенку Лиле бабушка пела на ночь. Бабушка пела ее на идиш, там были какие-то рифмы, но Лиля не знает идиш и плохо помнит песню. Её козочка просто ходит на базар и приносит оттуда все, что приходит в голову. Когда Ленка только родилась, бабушка была еще жива. Она пела маленькой Ленке про беленькую козочку. Сначала Лиля злилась – зачем ребенку песня на незнакомом языке? Потом привыкла. А потом и бабушка умерла.

- Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, она пойдет на рынок и принесет тебе вареников…
- Вввыыы… - подпевает Ленка. Она уже почти спит. Лиля откладывает спицы.
- Козочка пойдет на рынок, она принесет тебе сладкий сон…

За стеной раздаются негромкие женские стоны: соседи спать легли. Сын у них учится заграницей, дочь замужем, никто им не мешает. Женский стон становится громче и выше. Лиля отходит от Ленки и начинает стелить свой диван. Ленке соседские стоны совсем не мешают, она от них ни разу не просыпалась. Соседка стонет очень ритмично, а Ленка любит ритмичные звуки. Например, ей нравится бить кулаком по столу.

- Под кроваткой Янкеле, - шепчет Лиля сама себе, раздеваясь, - беленькая козочка… Она пойдет на базар и принесет тебе орехов… орехов и халвы…

* * *

На набережной дул сильный ветер и у какой-то невесты сорвало длиннющую фату и унесло на воду. Соня её пожалела: бедная невеста, сколько времени, наверное, выбирала. У самой Сони не было никакой фаты. Она была в белой блузке и синей юбке, юбку мама перешила ей из своей еще для выпускного. "Ну точно на экзамен", - восхитился Санька, когда увидел, как она оделась. Схватил на руки и потащил вниз с четвертого этажа. Тащил и напевал: "На экзамен, на экзамен".

- Поставь меня, вот же псих! – отбивалась Соня. От смеха у нее не получалось четко выговаривать слова.
- Что-что? – возмущался Санька. – Оставь меня для всех? Для кого это "для всех»? Смотри, до ЗАГСа понесу, если вырываться не перестанешь!
- Надорвешься, - смеялась Соня, - ЗАГС далеко!
- Да чего там далекого, - отмахивался Санька, - я тебе сейчас под ближайшим кустом устрою… ЗАГС…

Они остановились перед выходом из подъезда и стали целоваться – до тех пор, пока в подъезд не вошла соседка, тетя Наташа. Увидела Соню в белой кофточке, Саньку в белой рубашке, расплылась с умилением:
- Ой, Сонечка! Расписываться идете?
- Идем, - веско согласился Санька. Поправил волосы и застегнул Соне верхнюю пуговицу на блузке.
- А что же ты, деточка, без цветочков? – присмотрелась тетя Наташа. - Нехорошо без цветочков, Сонечка, примета плохая!
Соня на секунду растерялась. Они с Санькой как-то не подумали о цветах.

- Мы не верим в приметы, мы математики! – сообщил Санька, снова взвалил Соню на руки и строго обратился к ней: – А ты не вырывайся. Слышишь, что говорят – примета плохая!
- Я не верю в приметы! – у Сони уже слезы текли от смеха. – Я математик!
- Разве бывают женщины-математики? - удивился Санька. Они с Соней учились на одном факультете. – Никогда не встречал…

Когда они, наконец, вышли из подъезда, надо было уже бежать. К счастью, автобус подошел почти сразу. В автобусе было только одно свободное место, и на него уселся Саня, пристроив Соню к себе на колени.

- Санька, - Сонина щека стала теплой от солнца, бьющего в окно, - Сань, я цветочков хочу…
- Нарвем, - пообещал Санька, посылая обаятельную улыбку тонкогубой старушке, с неодобрением глядящей на голые Сонины ноги. – В лес поедем, и нарвем. Ландышей. Хочешь ландышей?
- Да нет же, Сань! – Соня тормошила его за воротник, оттягивая от переглядывания со старушкой. – Какие ландыши в июле? Я букет хочу! Букет невесты!
- Нарвем букетов невесты, - легко согласился Саня. – Только увидим клумбу с букетами невесты, и сразу же нарвем.
Он спрыгнул с автобусных ступенек, подхватил Соню. Донес до ЗАГСА и только там опустил на землю.

- Ненормальный, - бормотала Соня, отряхивая юбку. В автобусе к синей ткани прилип какой-то белый пух. – Сань, я вся грязная, смотри!
- Дома мы тебя разденем, – пообещал Санька. – И помоем. Будешь чистая.
И вдруг на них обрушился вопль.
- Рубинштейн! Рубинштейн!
По шоссе, не разбирая дороги, к Саньке мчался, раскинув руки, какой-то парень. Мчался, радостно голося и подпрыгивая на ходу.
- Рубинштейн, Сашка! Я еду мимо, смотрю – и правда ты! Ты сегодня что, тоже женишься, да?
- Женюсь, - подтвердил Санька, пожимая парню руку. – А почему "тоже"? Я вроде в первый раз женюсь.
- Так и я! – просиял парень, продолжая подпрыгивать. – У меня невеста знаешь, какая? Мы с ней расписались с утра!
- Поздравляю, - сказала Соня.
Парень всем корпусом обернулся к ней.
- Здравствуйте, вы меня извините, пожалуйста, что я так набросился, я просто его давно не видел и очень обрадовался. Надо же, думаю, Рубинштейн тоже женится, во дела. Я и не знал.
- Такие новости надо знать, - Санька подмигнул Соне. – Мы давно собирались.
Жениться они решили три месяца назад. Санька сказал: "Сонь, а чего это мы с тобой до сих пор не женаты?", и Соня тоже удивилась – правда, чего? Пошли в тот же день, подали заявление, назначили регистрацию. Потом, в автобусе, вспомнили, что Санька забыл родителям сообщить.

- Подождите! – еще раз подпрыгнул парень. – Подождите секундочку, я сейчас!
Он убежал также стремительно, как появился.
- Сань, это кто?
Саньку вечно находили какие-то люди и сообщали, что он – их лучший друг.
- Так это же Андрюха Вишневецкий! Ты не помнишь? Мы с ним статью писали в прошлом году, он у нас дома как-то был.

У них "дома", в съемной комнате размером с книжный шкаф, успело перебывать столько народу, что Соне было трудно запомнить всех. Но она старалась.
- Андрюха, - повторила она. – Вишневецкий. Я поняла.
Парень тем временем появился снова. В руке он держал роскошный белый букет.
- Вот! – Андрей поклонился, вручая Соне цветы. – Это вам. Поздравляю! И тебя, Сашка, ты молодец! Живи сто лет!
И Андрей Вишневецкий исчез, испарился, оставив после себя только шелково-белый букет в руках у Сони.

Букет показался Соне какой-то редкой игрушкой. Кроме живых цветов и шелковых листьев, в букете были жемчужинки, бусинки и, кажется, даже маленький колокольчик. Соня таких букетов не видела никогда.
- Санька… - она рассматривала букет. – Санька, это что???
- Букет невесты, - Саня небрежно махнул вслед Андрею, одновременно прощаясь с ним и объясняя происхождение букета. – Ты же просила? Ну вот. Владей. И пошли уже, пожалуйста, жениться, а то там все переженятся раньше нас.
- Санька, где он достал такое чудо?
- Кого? Невесту? Ну добыл себе где-то среди знакомых, должны же и остальные на ком-то жениться, если ты уже занята…

Белая блузка окончательно порвалась через четыре года, когда бережливая Соня в пятый раз перешивала кружевной воротничок. Синяя юбка куда-то делась, на свидетельство о браке Санька в день пятилетия свадьбы умудрился поставить винное пятно. А белый букет, с засушенными цветами и чуть пожелтевшим шелком, Соня хранила в папиросной бумаге в платяном шкафу. И через пятнадцать лет, отмахиваясь от Санькиных насмешек, упаковала в их небольшой багаж и привезла с собой в Израиль.
Collapse )
спокойный

Букет невесты

Часть первая

Часть вторая

- Завтра мы едем в Хайфу, - объявила подруга Машка, когда они с Лилей, обессиленные, вернулись из поездки в Эйлат. Машка в Эйлате немедленно загорела, а Лиля нет, к ее бледной московской коже плохо приставал загар. Зато она притащила груду камней и ракушек, пригоршню дешевых бус, ярко-зеленые пляжные тапки и фотографию дельфина с ехидным влажным носом. По дороге домой заезжали на Мертвое море и Лиля лежала на странной упругой воде, от которой едко пощипывало кожу, но стихало на сердце. После Мертвого моря тело чувствовало невесомость. "Вот бы Ленку сюда", - думала Лиля, смазывая руки привезенным оттуда же, с Мертвого моря, нежным кремом.

- В Хайфу? А что у нас там?
- У нас там Бахайский храм! – торжественно объявила Машка. Она все объявляла торжественно, как диктор центрального радио: "А это, Лилька, Средиземное море! А вот, Вишневецкая, город Тель-Авив, архитектура стиля "баухауз"! А здесь, Лилия Аркадьевна, Стена Плача!". В Иерусалиме они тоже уже побывали.
Про Бахайский храм Лиля ничего не знала. Но слышала, что Хайфа – очень красивый город.

- Очень! – энергично согласилась Машка, одновременно жестикулируя и жуя апельсин. Брызги апельсинового сока попали Лиле в лицо, защипало глаза. Лиля потерла их рукой (это не помогло – руки были в креме) и засмеялась.
- Ты чего? – удивилась Машка.
- Да так…
Как было ей объяснить? Её балкон, увитый зеленью с бордовыми цветами, Эйлат и дельфиний нос, брызги от апельсина на коже, пахнущей солнцем,"Хайфа – красивый город"… Под кроватью Янкеле беленькая козочка. Козочка съездила на рынок и привезла тебе орехов и изюма. Бордовые цветы и крем для рук.

Лиля каждый день звонила в Москву, соседке, живущей с Ленкой. Соседка отчитывалась, что у них все в порядке, передавала Ленкин распорядок дня – что ела, сколько времени просидела у окна, как долго после этого кричала, когда заснула. Жаловалась на Ленкин тяжелый характер, но каждый раз добавляла: "Очень хорошая девочка". Соседка просила купить ей в Израиле крем для чувствительной кожи и какое-нибудь украшение из серебра. Лиля купила и то, и другое, украшений даже два – ожерелье с эйлатским камнем, сине-зеленым, как хвост павлина, и длинные невесомые серьги, которые продавал в Старом Городе смуглый усатый араб. А Ленке она тут пачками покупала футболки с символикой трех религий, витамины для укрепления всего сразу – волос, кожи, костей, нервов - и куколки-сувениры, Ленка любила такими играть. Жалко, что нельзя привезти с собой эти брызги от апельсина. И бордовый цветок с балкона тоже нельзя… Разве что засушить?

- Хайфа далеко, без ночевки нет смысла, - продолжила Машка. – Зато у меня там друзья. У них и переночуем, я договорилась уже.

Договорилась, так договорилась. В Израиле Лиля будто избавилась от постоянного страха - быть не к месту. Привыкнув всюду являться с Ленкой, она заранее признавала, что неудобна и будет мешать. И заранее сжимала губы: попробуйте, скажите что-нибудь. А здесь, на южном воздухе, во влажной жаре, она была одна и немножко играла в игру "никакой Ленки не существует". Ведь и самого Израиля в Лилиной жизни тоже как будто не существовало, ей изначально не было места среди этих шумных ярких людей с их здоровыми детьми.

Дети в Москве были бледнее, их было меньше, они не настолько бросались в глаза. Они как бы "не считались" – была Лиля и была Ленка, и больше никого. А тут, среди постоянно мелькающих колясок, маленьких кепок, босоножек с бусинами на пряжках, ведерок с совками для копания в песке, маленьких бутылок, засунутых в специальный карман на рюкзачке размером с апельсин, среди беззубых улыбок и всюду теряемых сосок, среди шума и гама, в котором преобладали звонкие голоса – Ленка просто не могла бы родиться, как не могла она родиться, скажем, на Марсе. А раз тут не было Ленки, значит, не было и Лили. Женщина, которая сидит на красивом балконе и натирает руки влажным кремом, появилась из ниоткуда и уйдет в никуда. У нее нет ничего за спиной, она одна и ей всюду рады.

Бесконечные Машкины друзья – по работе, по институту, по дому, какие-то близкие подруги по супермаркету и дальние родственники по больничной кассе – все они радовались Лиле, расспрашивали, как ей понравился Израиль, звали в гости, принимали у себя, накрывали на стол и непрерывно улыбались. Ей приходилось улыбаться им в ответ, и в первые дни она даже уставала от этих бесконечных улыбок. Потом привыкла.

Дома Лиля почти не улыбалась, потому что улыбаться не умела Ленка. Ленка умела только смеяться - низким, басистым смехом, похожим на плач. Трудно было сказать заранее, что может ее рассмешить. Иногда это была пестрая уличная кошка, бежавшая деловитой походкой вдоль дороги, иногда – букет неожиданно ярких цветов, мимо которого они шли в магазине, иногда еще что-нибудь. Могла рассмеяться яблоку или груше. Лиля пыталась вызнать – что смешного конкретно в этой груше, в этом фрукте, почему ты смеешься? Но ответа не получала.

А когда Ленка радовалась чему-то, она сморщивала лицо и говорила: "Любу". "Любу!" означало – люблю. Этому Лиля её научила, бесконечными повторениями – я тебя люблю, я люблю тебя. "Любу!" – соглашалась Ленка, и постепенно стала говорить "любу" про все, что ей нравилось. Про колыбельную, про море, про ветки вербы, которые Лиля весной приносила домой. "Под кроваткой Янкеле беленькая козочка", - пела Лиля и перечисляла, что именно козочка принесет Ленке: вербу, море, цветов, фартук с котенком, новую куклу, вкусный завтрак, который ты любишь. Ленка стучала ногой по полу и с каждым ударом кивала: "Любу! Любу! Любу!".
Collapse )