Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Смертельный номер. Три красавицы небес.


Очень хочется сбежать. Не говорить больше об этом, не думать, не рассказывать ничего. Сколько можно, спрашивает охрипший внутренний голос, ну сколько можно? Ты старалась, ты сделала, что могла, ты не обязана, не должна. Ты уже имеешь полное право уйти в своё дневное и светлое, тебя никто не заставляет продолжать упрямо путешествовать по той стороне, где ночь. Не обязана. Не должна. Да нет, не должна, конечно. Но ведь и там, где ночь, необязательно всегда темнота. Более того - там-то как раз и не темнота. Там свет. Такой яркий свет, что почти ничего не видно. И вот пока "почти" не стало "совсем", наверное, просто нужно, чтобы кто-нибудь набрал в ладони хотя бы чуть-чуть от этого света. Набрал и унёс с собой.

Смертельный номер. Последний. Три красавицы небес.

Пре.

Три красавицы небес
Шли по улицам Мадрида:
Донна Клара, Донна Рэс
и прекрасная Пепита.

Всё правильно, красавиц было три. Эти стихи дедушка часто читал, я помню, хотя и странно: такие простоватые, в общем-то, стихи - от моего безукоризненного строгого дедушки. Но читал. Красавиц было три, всё правильно. Старшая красавица была удивительно хороша собой, младшая красавица верила словам больше, чем зеркалам, а средняя красавица была похожа на обеих сразу. Донна Клара, Донна Рэс (у этой, безусловно, самые длинные рэсницы) и прекрасная Пепита. Прекрасная Пепита - это, конечно, я.

- Ася, ты помнишь те стихи, их еще дедушка всегда читал? Про трёх красавиц?
- Помню, конечно. Я всю жизнь была уверена, что старшая красавица - это ты.
- Я? Ну ты скажешь. Разве я была когда-нибудь красавицей?
- Была, конечно, еще как, ты что, не помнишь?
- Я-то помню. Я, Ашуля, красавицей никогда не была.
- Ну да!
- Ну да.

Смеюсь. Красавицей она не была, как же. А кто же тогда шел по улицам Мадрида? Я что ли, одна? Ну нет. Три были, втроём и шли. И никому не удастся выкрутиться из мелькающей карусели, даже самым скромным из нас - и тут речь, боюсь, не обо мне. Но не суть. Итак.

1.

Три красавицы небес
Шли по улицам Мадрида:
Донна Клара, Донна Рэс
и прекрасная Пепита.

У Рахили Соломоновны пятеро детей, пятеро мальчиков. Яков, Ефим, Иосиф, Марк и Александр. Все они на редкость хороши собой, просто глаз не оторвать, младшие, Марик и Шурик - особенно. Рахиль - красавица, в юности из-за неё, говорят, стрелялись. У Рахили – темно-зелёные «перевёрнутые» глаза, редкая такая форма - глаз уголками вниз. У Рахили всегда железная осанка и сжаты ровные губы под носом с горбинкой, маленькая Юля её побаивается. У Рахили ни одного седого волоса в высокой черной короне. У Рахили чистый суховатый голос, говорит она мало и негромко. Рахиль правит домом несгибаемо и спокойно. Мальчики называют её "мамочка". Все её мальчики, всю свою жизнь - "мамочка". Рахиль Соломоновна носит прямые юбки в пол, кружевные воротники и высокие ботинки на каблуках. У Юлиной мамы таких воротников и ботинок нет, они с Рахилью вообще мало похожи, даже не верится, что родные сёстры.

У Юлиной мамы мягкое круглое лицо и ямочки на полных щеках. Юлина мама рыжая, как бледный мак, и её лицо и руки густо, как маковыми зернышками, покрыты веснушками. Из шестерых её детей только одна - Феня, Фаина - получилась темноволосой, остальные - один другого ярче, все разных оттенков.

Женя - светло-пшеничная.
Вера - бледно-золотая.
Эмма - золотисто-оранжевая.
Брат Саша - ярко-оранжевый, почти красный.
Сама Юля медная, потемнее.
И веснушки на руках. У всех.

Юля - самая маленькая. Феня надевает ей платье, Женя плетёт косы, Эмма приносит ленты, Вера ставит на высокий стул у окна, держит за талию и говорит "Смотри!". Юля смотрит по направлению Эмминой руки, там, на улице, брат Саша стоя катается с ледяной горы. С ним катаются мальчики, Юлины двоюродные братья: Яков, Иосиф, Ефим и Марк. Шурик еще маленький, он почти моложе Юли, он не катается, а сидит внизу и тоже смотрит. Юля видит Шурика, но Шурик её не интересует. Ей нравится Яков, он старший и почти взрослый, а еще - Марик, у него огромные глаза и он красивее всех.

Иногда девочек и брата Сашу отпускают гулять вместе с мальчиками Рахили, и тогда они всей толпой кружат по городскому саду и разговаривают. Впрочем, разговаривают больше сестра Женя и Яков, малышня дурачится, а Юля молчит. Она обычно бойкая, её называют "Огонёк", но при мальчиках Рахили она молчит. Юленька, почему ты молчишь, ты что, стесняешься, наклоняется к её уху заботливая Вера, ты что боишься кого-то из них, кого, Яшу? Юля мотает головой и вдруг вырывается и бежит по аллее. Она не знает, почему бежит, но старается изо всех сил. Её медно-рыжие косы расплетаются, лента выскальзывает и яркий лисий хвост колотит по спине. Длинная аллея обсажена кленами, между стволами мелькает солнце, девочка с рыжими волосами бежит сквозь зеленые тени через золотые блики, и каждый блик зажигает искру в её рыжем хвосте. Сестры что-то кричат ей вслед, но о них она в этот момент не помнит. Не помнит она и о тех, других, тоже глядящих ей в спину. Сестра Женя потом по секрету расскажет сестре Вере, что внимательней всех на бегущую Юленьку почему-то смотрел строгий Иосиф. Но даже внимательная Женя не заметила, но даже Феня, ругающая Юлю за неподобающее поведение в парке, даже она не обратила внимания, что на самом деле дольше всех, не отрываясь, смотрел на бегущую девочку маленький Марик.

1.1

Три красавицы небес
Шли по улицам Мадрида:
Донна Клара, Донна Рэс
и прекрасная Пепита.

Вдруг на площади, хромой
Нищий с робким ожиданьем
Руку протянул с сумой
За насущным подаяньем.

Они долго не женились: двоюродные, нельзя. Марик уже успел сделать Юле одно предложение и получить один отказ (всё тот же, единственный, «двоюродные – нельзя»), когда сестра Феня в Москве родила в придачу к Витеньке, Яшеньке и Лёвушке еще Ирочку, и Юля уехала к ней. Уехала помогать с детьми, уехала поступать в институт, уехала жить навсегда. Расстроенный Марик уже работал и не вылезал из командировок.

Кто, собственно, придумал эту глупость? Что двоюродные – нельзя? Они ведь не родные, у них разные папы и разные мамы, почему нельзя. Строгая серьезная мамочка ни капельки не похожа на полноватую улыбчивую Юленькину маму. Может, они и не родные вовсе? Может, была какая-то семейная тайна?
Никакой семейной тайны, конечно же, не оказалось. Родные сестры и родные сестры. Марик приехал в Москву в командировку и пошел навестить Юленьку, просто так. Дома была только сестра Феня, и Марик для поддержания разговора спросил, есть ли у Юленьки поклонники. Есть, сказала честная Феня, был один усатый, так он даже жену ради неё хотел бросать. А стреляться – не хотел, обеспокоено спросил Марик, памятуя о мамочкином тяжелом прошлом. Стреляться, по-моему, не хотел, засомневалась Феня, но я точно не знаю, ты у неё у самой спроси. В этот момент открылась дверь, и в комнату вошла Юленька, рыжая, как молодой спаниель, и свежая, как весенний дождь. Марик посмотрел на неё и понял, что они с Рахилью точно родственницы, потому что стреляться неведомый усатый поклонник, конечно же, хотел. Двоюродные, нельзя, всплыло у Марика в голове. Он встал, помялся для приличия и пригласил Юленьку пойти пройтись. На выходе из дома Марик окончательно решил, что никогда и ни на ком не женится, и тут же сделал Юленьке предложение. Юленька сокрушенно вздохнула (двоюродные, нельзя) и согласилась.

Рахиль к тому времени уже тоже жила в Москве, одна. Марик с Юленькой пошли в какой-то ЗАГС, то ли на Чистых Прудах, то ли где-то возле, и расписались. Погуляли по городу, потом зашли к Рахили попить чаю. За чаем Марик рассказал новости: мамочка, я женился! Ну что ж, сказала Рахиль, ну что ж. Юлю она знала с детства, Юля была её младшей племянницей, и к её энергичному лицу невозмутимая Рахиль приглядывалась давно. Шел тридцать шестой год. Иосиф к тому времени уже был расстрелян, а Яков только что начал отсиживать свой первый срок. Жена Якова Таня донашивала восьмой месяц, Рахиль неустанно шила приданое для ребёнка и по ночам неслышно молилась на том языке, которого уже не понимали ни Юленька, ни Марк, ни сам ни о чём еще не догадавшийся Яков.

2.

- Погоди, погоди. Это ты всё про первую красавицу, которая старше всех. А вторая? А третья?
- Сейчас, подожди, будет тебе и вторая. А третья - говорю же, это ведь я. До меня еще долго. Не спеши. Лучше слушай.

Три красавицы небес
Шли по улицам Мадрида:
Донна Клара, Донна Рэс
и прекрасная Пепита.

Вдруг на площади, хромой
Нищий с робким ожиданьем
Руку протянул с сумой
За насущным подаяньем.

За реал, что подала,
Помолился он за Клару,
Донна Рэс щедрей была
И дала реалов пару.

Разное бывало, разное, и хорошее, и плохое, не обо всём же детям, и провалы, провалы, провалы, из того, что не забудешь, но никому не расскажешь. Вся жизнь так, то провалы, то она сама. Жизнь.

В тридцать восьмом родилась Светка, солнечный свет. Светка, дочь брата и сестры, была живым воплощением их сходства: в ней было всё. Материнская медная рыжина, круглое лицо одной бабушки, нос с горбинкой – другой, Мариковы карие глаза и Юленькина лукавая улыбка. Веснушки достались Светке от Юлиной мамы, и не только на руках, как у всех сестёр, а и на щеках через самый нос. Рахиль пришла посмотреть на внучку и долго, по своему обыкновению молча, вглядывалась в её всех сразу напоминающее лицо. Сомнений не было: это была дочь Семьи. Марик и Юленька сложили все свои гены в этого ребенка, и круг замкнулся. Якову тогда уже дали десять лет лагерей, Фима служил в армии, маленькая дочка Якова и Тани оказалась копией матери, не отца, Таня сразу после родов увезла её к куда-то к родителям, и теперь Рахиль посылала туда небогатые посылки и получала оттуда скупые письма.

Как же вы тогда жили, с ужасом спросила когда-то Ася, и Юля, постаревшая, но не растерявшая медных своих волос, в её семье женщины не седели, Юля, каждый год из тех когда уже были деньги, получавшая в подарок от мужа золотое кольцо, новое пальто и обязательно французские духи, Юля, считавшая, что женщина не должна появляться перед мужем «неприбранная», как говорили в её доме, потому что это – неприлично, Юля, имевшая по четыре шляпки на каждый сезон, да кто их носил тогда вообще, шляпки, а она вот – носила, Юля, которую даже за глаза и даже после восьмидесяти её лет никто не осмеливался назвать бабушка, всегда – дама, Юля, умевшая созвать гостей и накормить их, в любые голодные годы, в буквальном смысле семью хлебами, Юля, вкладывавшая сухие натёртые руки в изящные кожаные перчатки под цвет туфель и сумки, Юля сухо пожала плечами и ответила: «Да жили как-то, все как-то жили, что ж теперь говорить».

Что ж теперь говорить. Когда в сорок втором пропал без вести Шурик, младший, последний, дольше всех сыновей проживший с мамочкой и более всех же ею любимый, Рахиль молча показала Юле извещение и молча же запретила об этом говорить. Всю свою жизнь с тех пор и до самого её конца она так же молча ждала сына. Тема не поднималась. В доме говорили о детях и о книгах, о театре, о хлебе, о работе – много, Юля тогда уже работала учительницей в интернате и думала практически только об этом, а Марк всё ездил по командировкам, сначала – по военным, после – по мирным, ездил и возвращался, война кончилась, Светочка росла, росла и знала, что у неё есть тёти и дяди. Много дядь и много тёть.

Зеркала множатся и кривятся, в них отражаются лица, похожие друг на друга, их слишком много, они наплывают, двоясь. Дети, похожие друг на друга, меняются лицами и местами в зеркалах, между тем миром и этим, другим. Вера вернулась с фронта, отслужив четыре года военным врачом, Эмма окончила медицинский, Феня растила детей, Женя так и не вышла замуж. Яков ненадолго вернулся домой и снова пропал в лагерях, Иосиф исчез навсегда и об этом не говорили, Фима женился, молоденькая Шурикова вдова, прожившая с ним всего год до войны, глядела на мир и думала о другом.

2.1

Юля!
... ля ... ля ... ля...
Эмма!
...ма... ма... ма...
Саша!
...ша... ша... ша...

Сыновей Рахили судьба долго выбивала из жизни по одному, а дочерей её сестры, по какому-то неизвестному закону, хранила. Но у Рахили были не только племянницы, был племянник Саша, рыжий, как апельсин, и весёлый, как все его сёстры. Когда Саша попал в тюрьму в тридцать восьмом, сёстры все, как одна, сжали фамильные ровные губы и ни на секунду не поверили, что случившееся – навсегда. Когда Сашу расстреляли, Рахиль пришла к сестре и выставила сбежавшихся девочек за дверь. Девочки сидели на кухне, их мужья курили в окошко, Марк, никогда не куривший и с брезгливостью до крайности аккуратного человека не выносивший запаха дыма, стоял рядом с сидящей Юлей и терпел. А в пустой гулкой комнате, бывшей зале, две стареющие сестры молчали, не зажигая света. Рахиль знала, что сестра, рожая девочек, долго хотела сына. Сын родился четвертым, после него появились еще Эмма и Юля, обе желанные, обе любимые, ведь сын уже был. Рахиль с сестрой смеялись, что природа, отпуская сестер производить себе подобных, каждой выдала строго одно направление, кого рожать. Одной – мальчиков, красивых, яснолицых, стройных, а другой – девчонок, огненных, весёлых, рыжих. Но сестра смеялась легче, спокойней: ведь у неё к тому же был и сын. Саша. Александр. У Рахили тоже когда-то был сын Александр, Шурик, которому она всё его детство растила длинные кудри и покупала девичьи платьица, зная, что больше ей уже не рожать и где-то в глубине души так и не смирившись с невозможностью родить дочь. Дочь, похожую на себя. Горбоносую и строгую, с «перевёрнутыми» темно-зелёными глазами. Мальчики росли красавцами, все об этом говорили, все это знали, и ей ли было роптать на судьбу, но вот поди ж ты, капризная судьба: сестре-то сына все-таки дала. Надолго дала. На тридцать лет.

2.2

Юля!
…ля... ля...
Ау!
...у... у...
Я тебя не ви-жууу!
...у... у... у...


Эту поляну в лесу рядом с дачей они назвали «Юлина поляна». На Юлиной поляне хорошо росла земляника и густым строем стояли сиреневые колокольчики. На Юлину поляну дачные гости сходились после долгого сбора грибов. На Юлиной поляне водились ёжики и даже, говорят, мелькали белки. Маленькая Ася была уверена, что бабушкино имя «Юля» происходит от слова «июль», потому что он и она, в принципе, одно и то же, а бабушку так назвали в честь поляны, а поляну – в честь бабушки, и на её поляне – всегда июль, всегда лето, всегда пчелы, всегда мёд. Даже когда август, всё равно июль. Бабушка родилась в августе, день рождения справляли на даче, важные полосатые шмели с аэродромным шумом кружили возле огромных, кустами, букетов роз и флоксов. Ася путала июль и август, бабушка у неё ассоциировалась со своей поляной и летом, рыжий цвет волос и рыжие ленты солнца на сосновых лапах, гости, пироги, нарядное платье, белое, оборки, варенье, капли, пятна, ох и ах, бабушкино прохладное «не страшно!», пойдем, переоденемся, и – там, в соседней комнате, где никто не видит – утешительный и лучший кусок торта в мире, сразу, немедленно, прямо – в рот. Июль. Юля. Оранжевое. Гости. Ася, бегом-кувырком сходящая с крыльца, и тёти Маринин возглас: «Светочка! Только черненькая!». Светки тогда уже не было.

Дачу строили сами. Получили участок, Марк получил, ему полагалось на работе, и на участке обнаружили кусок сухой земли. Светка одевалась в ватные штаны и студенческую телогрейку, брала лопату и весело копала, наслаждаясь больше процессом, нежели результатами, которые если и были поначалу, то весьма невелики. Юля повязывала на рыжую голову белый платок и распоряжалась какими-то рабочими, которые что-то строили. Приезжал из города озабоченный Марик, он работал, отпуск не брал много лет, как-то не принято это было тогда, но он приезжал на дачу вечером, каждый день. Выстроили домик-времянку, посадили яблони, Юля развела клубнику, возилась с ней, не жалея сил и рук, Светка смеялась, возиться с клубникой не желала, притаскивала из Москвы подружек и убегала с ними в лес. Подружки были много лет одни и те же, из школы, из медучилища, из мединститута, Ниночка, Татьяна, Марина, со всеми ними Юля водила задушевную дружбу и про всех про них знала разные тёплые сердечные тайны. Дачи еще толком не было, но уже была открытая терраса, уже на ней стол и на столе – букет, ну как обычно, это же Юля, уже бесконечные гости чинно пьют чай на природе, уже кто-то всё лето живет и в порядке добровольной помощи хозяевам что-то копает, уже чьи-то дети, уже даже собака, и всё это именуется «Усадьба Марково». А потом приезжает сам хозяин усадьбы, усталый Марк, и девчонки кричат «Макароныч приехал!» и Светка тащит папину чашку, синюю, с толстыми стенками и выпуклыми узорами по краю. Эту чашку потом, пятьдесят лет спустя, Юля подарила Асиному мужу, из рук в руки подарила, сказав «Марк так хотел». Асин муж её сразу понял, и даже ничего не переспросил. Асин муж был чем-то похож на Марка. Все хорошие люди были чем-то похожи на Марка.

2.3

Дача шумела зелёным и пенилась гостями, дача фигурировала на всех родственных снимках и была знаменита своей безразмерностью: сколько человек приедет в гости, стольким и найдется место ночевать. Терраса, комната, второй этаж – мезонин («как у Ленина в детстве», хвасталась маленькая Ася) и еще одна комната, всё. Сколько человек приедет в гости, стольким и найдется место ночевать. «Среди двух роз – один Барбос», говорила Юля, потому что участок соседей слева был образцово-показательный, с сортовой малиной и премированными пионами, и участок соседей справа тоже был показательно-образцовый, весь в бордюрах и теплицах, а между ними гордо поднимали голову кудрявые Мариковы яблони по колено в одуванчиках. «Усадьба Марково» точно не была образцово-показательным приусадебным хозяйством. «Зато по количеству сорняков мы явно на первом месте в районе», гордо говорил Марк и шел со Светкой в лес собирать грибы.

Когда стало известно, что Светка умирает, Марк сначала не поверил и не понял, а Юля поняла и поверила сразу. У Юленьки внутри – железо, говорила Рахиль и строго глядела на сына. У Марка внутри железа не было, у Марка внутри был человек, мужчина, устало-злой на глупую судьбу. Разве недостаточно Шурика, ушедшего на фронт и сгинувшего неизвестно где, Иосифа и Саши, расстрелянных ни за что, Якова, умершего после многих лет лагерей, Господи, разве этого мало? Зачем туда, в сферу высокой трагедии, безумных сюжетов, нечётких силуэтов, распавшихся пар, долгих молчаливых ночей, железной осанки Рахили, невидимых миру слёз её сестры, последних фотографий, символических совпадений, страшных снов и страшных семейных тайн, зачем тащить туда, в эту черную прошлую зыбь, еще и смешливую, насквозь земную, насквозь солнечную Светку? Зачем?

Три красавицы небес
Шли по улицам Мадрида:
Донна Клара, Донна Рэс
и прекрасная Пепита.

Вдруг на площади, хромой
Нищий с робким ожиданьем
Руку протянул с сумой
За насущным подаяньем.

За реал, что подала,
Помолился он за Клару,
Донна Рэс щедрей была
И дала реалов пару.

А Пепита так бедна -
Не имела ни реала.
Вместо золота она
Старика поцеловала.

Надо жить, Маронька, сказала Юля, строго сдвигая рыжие брови. Пока мы живы, мы не имеем права умирать.

Марик не сопротивлялся, но реагировал вяло. Жить он, в общем-то, и не переставал, только после Светкиной смерти как-то не видел в этом особого смысла. Несколько месяцев не видел - с января по март.

А в марте Юля вела Асю через дорогу. Вела-вела, март, позёмка, холод, вечер, темно. Вела, между прочим, в неположенном для перехода месте - без светофора, без перехода, практически по целине. На Юлю это было вообще-то непохоже, все потом удивлялись. Но вела. И там, на переходе в этом неположенном месте, в темноте, на скользком повороте, их сбила машина. Ехавшая, впрочем, небыстро.

Асю Юля за секунду до столкновения каким-то совершенно непонятным чутьём схватила за руку и с силой вышвырнула с дороги в ближайший сугроб. То есть Асю машина в результате вообще не задела. В сугробе Ася получила синяк на бедро, и это был весь её физический ущерб. А сама Юля была-таки сбита этой небыстро ехавшей машиной, упала на землю, ударилась, что-то там на что-то наехало - в общем, Юленька сломала позвоночник. Ей тогда было семьдесят четыре года. Вот в них она его и сломала. Бывает. До этого момента, в общем, всё происходящее вполне вписывается в картину под называнием "бывает".

А вот дальше начинаются чудеса.

3.

Дальше Юля стоически выслушала диагноз "перелом позвоночника" и решительно покачала головой. Лёве, зятю, знакомые уже было очередные соболезнования начали выражать - но Лёва видел, что происходит с его небанальной тёщей, поэтому соболезнований не принимал. Врачи ужасались один за другим. Перелом позвоночника в семьдесят четыре года - это, вы наверное не понимаете, почти смертельно. Выжить? Ммм посмотрим. Вставать? Вы с ума сошли. Ходить? Забудьте. Жить? Ну, может, еще пару месяцев. Или нет.

Юля подумала над всем этим какое-то время, поговорила негромко с постоянно сидевшим с ней в больнице Марком, пожала плечами и, мило улыбаясь, сообщила врачам и родственникам: "этот диагноз мне не подходит". Понимаете, чуть извиняющимся тоном объясняла Юля качающим головами медсёстрам, у меня такая ситуация в семье, у меня дочь умерла три месяца назад, внучка маленькая осталась, зять, муж - никак не могу я, чтобы у меня был такой диагноз. Поэтому выжить я выживу обязательно, вставать начну как можно раньше, ходить буду, как только смогу ("вы понимаете, мы с мужем живём в центре, а зять с внучкой - за кольцевой, мне к ним обязательно надо ездить, а для этого как минимум надо ходить, вот в чём дело"), а что касается жить - ну что вы всё время охаете, семьдесят четыре, семьдесят четыре. Считайте, что мне пятьдесят. А лучше - ничего не считайте. Мои годы, нечего их считать, никуда они не убегут.

Сначала гипс. Лежать. Впрочем, недолго: не хотела. Потом корсет. Шея не сгибается, про спину нечего и говорить, смеётся, встаёт, хотя не шустро. Потом две палочки, и ходить. Что? Забудьте. Ходить. У меня внучка, у меня муж, мне очень надо. Ходит. Ася приходит, глазеет, просит подержать палочку, держит. А без палочек ты сможешь ходить? Смогу, конечно. Уже скоро, Асенька, не переживай. Асенька и не переживает. У бабушки озорные "перевёрнутые" зелёные глаза. У самой Аси такие же. Чего ж тут переживать?

Полгода спать на доске. Не на "твёрдом", не на "жёстком" - на доске, покрытой простынёй. Через несколько месяцев расстаться с первой палочкой. Еще через какое-то время - со второй. Через год после аварии ходить, чуть сгорбившись, и покорно выпрямляться на требовательное Мариково "Юлька, спину!". Еще через некоторое время слышать "Юлька, выпрямись!" уже от Асеньки, и энергично против этого протестовать. Через два года, в семьдесят шесть, вернуться к тому образу жизни, который единственный и есть нормален: ездить через весь город "к детям", ходить в театры, гулять, вести хозяйство, принимать гостей. "Юлька, спину!" - смеяться. Марик ожил и невольно, требуя этого от жены, выпрямлялся тоже. Ася росла. Три красавицы небес упрямо продолжали идти по городу Мадриду. Да, их по-прежнему было три.

3.1

Когда Лёва, зять, остался жить один с ребёнком, Юля немедленно предложила ему ребёнка этого у него забрать. Вы уже не очень молоды, Лев Борисович, говорил внимательно-мягкий Марик, Вам будет сложно одному с маленькой девочкой. Будет, спокойно кивал энергичный Лёва, ну уж как есть. Может, Асенька будет жить у нас, а Вы её - навещать сколько угодно? - застенчиво спрашивала Юленька. Наоборот, Юлия Давыдовна, наоборот, кивал Лёва. Асенька будет жить дома, со мной, а вы её - навещать сколько угодно. Юля грустила, Марк возмущался, но Лёва был непреклонен. Ася будет жить дома. Бабушка и дедушка приглашаются с ней общаться, сколько угодно. Хоть каждый день.

Каждый день и выходило - кто-то же должен был с Асей сидеть. Сидела Юля, ездившая для этого из своего центра, затевали разговоры про переезд кого-нибудь поближе к кому-нибудь, но та квартира была хорошая, и эта - лучше не надо, и, в конце концов, что такое сорок минут по московским меркам? Ерунда. Лёва был неизменно вежлив и предупредителен с Юлей и Марком, и спокойно-методично присматривался к окружавшим его женщинам. Асе нужна мама.

Мама нашлась. Именно мама, остальное - потом, хотя и не менее важное. Дина была Асиной любовью с первого взгляда (предыдущие две кандидатуры шестилетняя Ася забраковала сходу). Лёва познакомился с Диной, и сразу же пригласил её придти к себе домой, познакомиться с дочерью. Дина не спросила "почему", Дина пришла. Её пригласили на два часа дня. Без четверти два Лёва привёз от бабушки с дедушкой часто бывавшую там Асю. Гостья уже была на месте - стояла и ждала на пятом этаже, возле закрытой двери. "Она уже здесь!!!", завопила Аська на всю лестницу и ринулась вверх по ступенькам. На верхней из них стояла Дина, раскинув руки. Ася взбежала по лестнице, и со всего размаха бухнулась в эти раскрытые руки. Лёва поглядел на них снизу, поднялся следом за дочерью и отпер дверь. Девушки, а может, вы всё-таки домой зайдёте? - деловито осведомился он.

3.2

Три красавицы небес
Шли по улицам Мадрида:
Донна Клара, Донна Рэс
и прекрасная Пепита.

Вдруг на площади, хромой
Нищий с робким ожиданьем
Руку протянул с сумой
За насущным подаяньем.

За реал, что подала,
Помолился он за Клару,
Донна Рэс щедрей была
И дала реалов пару.

А Пепита так бедна -
Не имела ни реала.
Вместо золота она
Старика поцеловала.

В это время проходил
Продавец букетов рядом,
И его остановил
Потрясённый нищий взглядом.

Это было как угодно, но только не просто. Простым это было для Аськи: дом снова стал полным, и открытые раны начали не то что бы заживать - затягиваться. Где-то на третий день спонтанно начавшегося совместного житья Ася явочным порядком сообщила Дине, что будет называть её мамой. "Потому что все ведь и так думают, что ты - моя мама", - без лишней логики пояснила она. Юля, в первый раз услышав это слово из уст щебетавшей внучки, дёрнулась. Светкин портрет висел в большой комнате и смеялся со стены. Дина была невысокой, хрупкой и очень нежной. "У неё внутри - железо", - подумала Юленька про Дину словами Рахили, сказанными когда-то про неё саму. Дина улыбалась, хотя улыбаться молодой жене хотелось не всегда. Юленька смотрела на неё с величественного высока и разговаривала суховато. Дина терпела и отвечала мягко. Марик хмурился и не понимал, с чем это всё едят. Лёва настаивал на том, чтобы все праздники и почти все выходные семья проводила вместе. Аська кричала "мама, ну иди же сюда", и не замечала сдвинутых Юленькиных бровей. У Дины были ярко-рыжие волосы. Впрочем, это было совершенно неважно.

Постепенно, с годами, смягчилось. Продолжая называть зятя по имени-отчеству, изящную спокойную Дину Юля как-то незаметно начала называть Диночкой. Ася уверенно звала Дину мамой, и, раз начав, не сбилась больше ни разу в жизни. Она твёрдо знала, что мама у неё есть, а остальное её мало интересовало. Сама Дина Юлию Давыдовну и Марка Ароновича считала очень хорошими людьми, а о своих сложностях не рассказывала никому. Десять лет прошло. Огромных десять лет. С отпусками, с дачами, с совместными поездками и бесконечными телефонными разговорами ("Всего Вам доброго, Юлия Давыдовна! - Спокойной ночи, Диночка!"), с жизнью, полной всего и ничего. Светкин портрет по-прежнему висел на своём месте. Юля и Марик отметили золотую свадьбу: ресторан, зал, прическа, платье, сияющая рыжая Юленька, представительный красавец Марик, подросшая Аська, Лёва, Дина, все родственники, со всего Союза. На своей золотой свадьбе Юленька подняла тост за Дину. И при всех попросила у Дины разрешения называть её на ты. Асе было десять лет, она так и не поняла тогда, почему мама так плачет. Почему плачет бабушка, ей было чуть яснее, но только чуть.

4.

Уезжая в Израиль, Лёва с Диной очень звали стариков с собой. Подумайте, объяснял обстоятельный Лёва, ну как вы здесь будете одни? Вам же за восемьдесят обоим! Как? Нормально, Лев Борисович, нормально, вздыхала Юленька, здесь мы родились, здесь нам пока что и жить. Может, потом и поедем, но не сейчас. "Сейчас" Юленьки и Марка было - общение, театры, Юлины ученики, Мариковы друзья, телефоны, гости, газеты, визиты, светская жизнь. "Сейчас" Лёвы и Дины стало - переезд, нервы, переезд, окончание Асиной школы, упаковка, упаковка, упаковка. Перед самым отъездом Марик отозвал Лёву в сторону.
- Лев Борисович, - сказал он, - мне через месяц исполнится восемьдесят четыре года. Могу я попросить Вас позаботиться о Юленьке после моей смерти?
- Да, - ответил Лёва, и разговор был окончен.

Марик умер через девять с половиной лет после этого разговора. В тот же день, вызванные телеграммой, к Юленьке прилетели из Израиля Ася с мужем. Ася получила четкие инструкции от родителей: бабушку звать с собой, но силой не тащить. Понимаешь, Асюша, говорил поседевший, но по-прежнему энергичный Лёва, мы все хотим, чтобы она жила у нас. Но она - взрослый, самостоятельный человек, и решать за неё никто не может. Просто скажи ей, что мы её любим и ждём, что у нас приготовлена для неё комната.
- А может, лучше я её к себе заберу? - кипятилась Ася, - может, ей лучше со мной будет?
- Нет, - спокойно сказал Лёва, - если бабушка приедет, бабушка будет жить у нас с мамой.
- Но почему? - возмущалась Ася.
- Потому, что я обещал Марку, - ответил Лёва.

Ася с мужем были уверены, что бабушка не поедет. Не поедет потому, что всю жизнь прожила в Москве. Не поедет потому, что только что умер Марк. Не поедет потому, что в девяносто лет вообще не просто куда бы то ни было ехать. Что при этом с ней делать, было не очень понятно, потому что оставлять её жить в Москве одну было никак нельзя. Ася, внутренне сжавшись, начала разговор. Бабушка всё поняла мгновенно и чуть-чуть помолчала. Потом сказала "ну что ж".
- Ну что ж, - сказала Юля, выпрямляя спину, - жить надо с семьёй, а семья у меня в Израиле. Значит, я поеду к семье.

Ася обмерла. Муж сжал ей руку. Разговор занял ровно полторы минуты. Три красавицы небес, вертелось у Аси в голове, шли по улицам Мадрида. Три. Три. Три.

- Бабушка, - сказала Ася, - папа просил тебе передать, что у них с мамой приготовлена для тебя комната.

5.

Три красавицы небес
Шли по улицам Мадрида:
Донна Клара, Донна Рэс
и прекрасная Пепита.

Вдруг на площади, хромой
Нищий с робким ожиданьем
Руку протянул с сумой
За насущным подаяньем.

За реал, что подала,
Помолился он за Клару,
Донна Рэс щедрей была
И дала реалов пару.

А Пепита так бедна -
Не имела ни реала.
Вместо золота она
Старика поцеловала.

В это время проходил
Продавец букетов рядом,
И его остановил
Потрясённый нищий взглядом.

За букет душистых роз
Нищий отдал три реала!
И красавице поднёс,
Что его поцеловала.

В израильской квартире Дины и Лёвы по-прежнему висел Светкин портрет. Нестареющая Светка весело смеялась со стены, и Юленька, проходя мимо портрета, переглядывалась с дочерью, как когда-то. В своей комнате она повесила другой портрет, цветной, на котором были хорошо видны рыжие светкины волосы, а над кроватью - большую фотографию Марика. Всё свободное пространство заняли фотоальбомы. Из некоторых из них Аська тайком подтаскивала фотографии, и уносила их к себе домой, сама до конца не понимая, для чего.

Про свою болезнь Юля, конечно, знала. Ей досталось два полных года спокойной израильской жизни - с неторопливыми разговорами о политике с Лёвой и теплыми женскими беседами с Диночкой, с телевизором, в котором уже узнаваемые ею израильские политики были так похожи и одновременно так непохожи на политиков русских, с прогулками в старом заросшем парке, куда её водила гулять всё та же Дина, по-прежнему мягкая, невысокая и спокойная. Вот только в рыжих её волосах полноправной хозяйкой жила седина, но и это её не портило. Они вдвоём с Юлей, обе рыжие, обе невысокие и суховатые, обе прямые ("Динка, спину!" - командовал громкоголосый Лёва), со стороны выглядели абсолютно как мать и дочь. Многие в квартале и думали, что они - мать и дочь, а Ася - их дочь и внучка. Ася приезжала, общалась с бабушкой, думала всё больше о своём, шепталась с мужем, спрашивала у родителей про результаты бабушкиных анализов и старалась делать вид, что ничего не происходит. Её три красавицы небес по-прежнему шествовали по солнечному Мадриду. Она не хотела, чтобы было иначе.

Когда Юлю положили в больницу, Ася решительно переехала туда же. Её гнали медсёстры ("у нас не надо ночевать, у нас это не принято, мы ко всем подходим!"), её пытался выставить лично главный врач, её уговаривали Лёва и Дина, сами, тем не менее, ходившие каждый день. Ася соглашалась уехать на два дня, чтобы вернуться на четыре. Она сидела у Юлиной кровати, тупо читая какие-то несменяющиеся журналы, и не реагировала ни на что. Она пыталась уговаривать Юленьку что-то делать, кормила её какой-то не очень нужной едой и даже рассказывала анекдоты. Всё это длилось до тех пор, пока Ася не сообразила, что больше она бабушке не нужна.

Бабушка уходила. Уходила спокойно и сосредоточенно, как уходит очень старый и очень мудрый человек. Внучка Ася и её муж, Лёва и Дина, любимые, но такие уже далёкие, еще какие-то друзья, какие-то звонки, какие-то письма - не нужно. Её земная дорога кончилась, и там, впереди, её ждал Марк. Все два года тихой и, временами, даже счастливой жизни в Израиле, Юля писала ему письма. За шестьдесят три года жизни с мужем она так привыкла обсуждать с ним все события своей жизни, что остановиться не смогла и не захотела. Теперь, уходя, она изредка открывала глаза, и видела перед собой внучку Асю, сидящую рядом с её кроватью. "Не то", чётко отмечало сознание, и Юля плыла себе дальше.

Да - там, куда она шла, её ждали. Её ждала Светка, рыжая, весёлая и молодая, ждала Рахиль со строгими "перевёрнутыми" глазами, ждал так и не найденный Шурик, ждал брат Саша, кажется, так никогда и не перестающий улыбаться с последнего снимка. Все эти люди были частью её жизни, частью на данный момент куда большей, нежели Асенька, сидящая у кровати. Юля очень хорошо понимала, что больше им с внучкой не по пути. Она дала внучке всё, что могла, и сделала для неё всё, что хотела. Она оставляла её с неизменными Лёвой и Диной, и с мужем, чем-то похожим на Марка. Больше ей нечего было дать - никому. Она прожила девяносто два года. Она дожила до конца. Теперь она хотела уйти.

Там, куда она шла, был Марк. Юля ощущала это всем своим существом, она, собственно, даже не отвлекалась от этого главного на данный момент ощущения. Она знала, что её жизнь пройдена, и пройдена, судя по всему, хорошо. Но хорошо или плохо - вопрос тоже, в общем, неважный, на него можно ответить и позже, а сейчас нужно сосредоточиться и уйти. Оказалось, что это очень непросто - уйти. Непросто потому, что многое держит: Ася и её слёзы, Дина с Лёвой и их печаль, медсёстры с процедурами, врач с обходом, не нужно, не нужно, оставьте. Юля хотела уйти без болей, но уйти без болей не получилось. Временами ей казалось, что физические боли и есть та тяжесть, с которой она уходит и которую ей нужно преодолеть. Юля молча лежала и тихо переживала боли. Асеньку она в какой-то момент сумела уговорить не ночевать в больнице: ей было понятно, что пока внучка сидит и нервно дышит над ухом, уйти будет совсем тяжело. Боли одолевали телом, мысли путались, было важно не сбиться. Уходить тяжело, но необходимо. По-настоящему уходящему никто не нужен, в этом - его сила и слабость, потому что ему никто уже не поможет. Уйти надо самостоятельно, иначе останется ощущение невыполненного дела. Больше всего на свете Юля ненавидела невыполненные дела.

За букет душистых роз, помнила Ася, нищий отдал три реала. И красавице поднёс, что его поцеловала. "Светочка, только черненькая", уехала домой ночевать. Дома она вдоволь напилась горячего чая и заснула неровным сном, чтобы в нём хотя бы на ночь отвлечься от мыслей о том, что вот-вот должно было произойти. "Мама вернулась!!!", громко кричала Светка, когда Юля, усталая, приходила домой с работы. Мама вернулась, подумала Юля и в последний тяжело вздохнула. Вернулась мама. Лица смешались, рыжие Светкины кудри переплелись с медными волнами Дины, мелькнул и пропал внимательный Лёва, нахмурился Марк, взахлёб над ухом заплакала Асенька - или это маленькая Светка? - и тихо-тихо, над всеми, ни на кого не глядя и в то же время глядя на всех, возникла Рахиль.

Мама вернулась, не надо плакать, сказала она, обнимая за плечи лежащую Юлю и стоящую Светку. Юля обрадовалась, что их опять теперь трое, в последний раз подумала про оставшихся вдвоём Асю с Диной и, внезапно успокоившись чем-то, наконец оставила без себя всё то, чему она больше совсем не принадлежала.

А через год после Юлиной смерти у Аси родится дочка. И Ася назовёт её ивритским именем Зоар - Свет.
Subscribe

  • 22.03.2021

    Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю,…

  • Красим стену в бело-голубой

    Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же…

  • ...не поговорили

    Русалочка, конечно, оказалась та еще птица, Но никто почему-то не вспоминает про принца! Пора было остепениться будущему королю - и тут он влюбился…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 83 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • 22.03.2021

    Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю,…

  • Красим стену в бело-голубой

    Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же…

  • ...не поговорили

    Русалочка, конечно, оказалась та еще птица, Но никто почему-то не вспоминает про принца! Пора было остепениться будущему королю - и тут он влюбился…