Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Category:

Скажи сама

Хотя и не суть, кем оно было в том своём воплощении: девочкой или мальчиком, кажется, всё-таки девочкой, да, девочкой, точно. У этой девочки той, которой оно в том своём воплощении оказалось, даже имя было, Матрёна, или там Фёкла, или даже Нюра или Алина, какое-нибудь было хорошее женское имя, и её им звали, допустим, Майя, Маечка, а что, красиво, пусть. И вот живёт эта Майечка-Майя, потому что родилась в мае, мама хотела мальчика, кстати, и если бы всё-таки повезло, то мальчик был бы Павел, она давно так решила, но Павла не получилось, может, поэтому девочка Майя была такая немножечко неудачная, неважно, многие дети такими бывают, но с ней не дружил никто, зачем. И девочка тогда учится в четвёртом классе, нет, в третьем, ну в том, где еще носят по праздникам такие знаете формы - с юбкой и блузкой, называются эти формы "пионерские", и юбка в складку, а блузка жесткая, мальчикового немножко покроя (опять мальчики - Павел?), и галстук пионерский обязательно, нельзя же без галстука, потому что девочка Майя живёт ровно в начале восьмидесятых каких-то годов, и там, в этих восьмидесятых годах, у неё школа и класс, и пионерский галстук, и скоро праздник, тоже майский, как её имя, и поэтому ей нужно юбку в складку и белую блузку, и гольфы. Ах да, ну вот я и вспомнила - девочка, точно оно тогда было девочка, а не мальчик, потому что у неё же были гольфы, конечно, у вас таких не было, а у неё они были.

Син-те-ти-ка. Раньше она носила носки, если уже совсем жарко, но обычно совсем не жарко, поэтому колготки, противные колготки гармошкой, вечно сваливаются и нужно подтягивать, а как подтягивать, если кругом мальчики, не задирать же юбку, один раз задрала за углом, и это видели, ужас. Потом долго дразнили, её вообще часто и нудно дразнили, ну она была такая немножечко странная, маленькая, светленькая, стриженая под мальчика, лесенкой, у мамы денег на парикмахера нет, откуда, папы тоже нет, откуда, был когда-то, потом ушел, не суть. Юбка чуть-чуть длинная, как от сестры старшей, хотя никакой, конечно, сестры никогда, просто навырост, а блузка эта пионерская всегда немножко серая, когда я тут тебе буду стирать, когда она тут нам будет стирать, понятно. Но двоюродная мамина сестра Тётианя ездила куда-то в Болгарию, чуть ли не в Венгрию, и оттуда привезла - ничего особенного, по мелочи, но вот девочке Майе гольфы, белые, тянущиеся, прозрачные. Так ведь не бывает, чтобы одновременно и белые, и прозрачные, да? И девочка Майя их натягивала на руку и рассматривала сквозь них свои пальцы, а пальцы были сквозь эти гольфы даже ничего себе, и на улице был май, и тепло уже почти что, хотя немножко холодно, хотя кому это важно, ведь вот же, вот - гольфы. Сбоку на каждом гольфе - картинка, какой-то цветной квадратик на круге или, наоборот, цветной же круг на квадрате, не очень понятно, современный такой рисунок, хотя не в нём же дело. Гольфы натягиваются на ноги, высоко натягиваются, до колена, и сразу ноги таинственные такие, немножко белые и немножко прозрачные, красивые ноги, вообще-то, кажется. Майя не знает, красивые или нет, но гольфы ей очень нравятся, и даже делается повеселей, хотя обычно она в эти майские зелёные-белые-красные праздники грустит, сильно грустит - потому что она боится войны.

Если бы она в то её воплощение была всё-таки мальчиком, может быть, ему и было бы легче со всем этим, со знанием что вот-вот, через пять минут буквально (и так - каждый день) американские империалисты начнут бомбить, и, наверное, бомба будет ядерная, потому что это называется оружие нового века. В школе надо проводить политинформации, и проводят, и рассказывают про Америку, как там все хотят войны, империалисты, вообще. Девочка Майя, хоть и не мальчик, но газеты читает и еще она смотрит программу "Время", там какие-то негры, какие-то взрывы, оранжевые. И ночами Майе снятся оранжевые взрывы и летящие руки-ноги, это один раз была картинка такая в газете, называется "карикатура", в ней летали руки и ноги от взрывов и почему-то это должно было быть смешно, почему смешно, не понять. А потом осенью с неба на землю упал самолёт и президент Рейган сказал, а по радио передали, "я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка", Майя слышала это точно, она как раз шла по даче, было лето и они еще жили на тётианиной даче, и там радио стояло на окне, так, чтобы можно было его из сада слушать, и вот Майя как раз шла по саду, а по радио как раз такое сказали, а Майя и без того уже три ночи не спала, потому что как спать, если каждую минуту с неба на землю может упасть самолёт, ну как.

Спать началось плохо и плохо же продолжалось, а мама говорила "ты бледная, ты слишком мало бываешь на улице", и гнала во двор, и там были девочки, но это же очень страшно - девочки, это почти так же страшно, как война. Войны Майя боялась очень сильно, до тошноты в горле и каждую минуту, а девочек она боялась, когда встречала. Потому что сразу же выяснялось, что с ними надо как-то разговаривать (как?), и что-то им отвечать (что?), и они обязательно будут дразнить, например, высокая Оля скажет что-нибудь, а остальные засмеются, и надо будет смеяться тоже, наверное, но Майя не может, она и отвечать не может, у неё, когда над нею смеются, мысли сразу делаются неповоротливые, как деревенские гуси, и все куда-то убредают разом. У неё остаётся только ноющее такое ощущение в животе, и мысль, что надо будет что-то сказать, но она никогда не успевает, потому что девочки сразу уходят, куда они уходят, Майя не знает, её туда не зовут. И тогда она идёт сидеть где-нибудь одна, и играет, придумывает сама себе какие-нибудь сюжеты, она вечно играет и вечно придумывает, в классе однажды вытащили из парты её тетрадку, она туда записала разное, с картинками, и девочки смеялись громко, подумаешь, мало кто над тобой смеётся, будь выше этого, сказала мама, мало ли кто над тобой смеётся, скажи им тоже что-нибудь смешное про них, сказала мама и жарила яичницу, скажи им, скажи, легко сказать, а мысли как гуси, а как я скажу, а как же я объявляю Россию вне закона и через пять минут начнётся бомбардировка? Мало ли, сказала мама, не вслушиваясь, мало ли кто над тобой.

И вот тогда потом сразу гольфы, такое счастье, и май, и девятое даже мая, и можно один день войны, наверное, не бояться, потому что когда парад на Красной Площади и отовсюду видно, какая сильная у нас армия, то кто же будет именно в этот день кидать бомбу, не смогут, наверное, так Майя сидит на балконе, и сама себя успокаивает, и в руках у неё новые гольфы, потому что на ноги она их пока не надела, босиком сидит, тепло, солнце, и наверное не будет бомбы сегодня никакой, потому что все ведь знают, что это мы победили фашистов почти сорок лет назад, а значит, и всех остальных тоже победим, если на нас будут что-нибудь кидать, поэтому не будут, дураки они, что ли. Оттого, что "они", наверное, не дураки и войны сегодня, судя по всему, не будет, Майе вдруг делается легко. Хочется куда-нибудь бежать и что-нибудь делать, хочется тут же надеть новые гольфы, Майя наденет их вечером, будет салют и праздничный вечер в школе, а до тех пор пойти некуда, занятий нет, в классе все заняты подготовкой к вечеру, а ей там не нашлось никакого дела, поэтому новые гольфы некуда пока надевать, Майя, Майя, это мама кричит из коридора, к тебе пришли.

Потому что девочки вдруг подумали, понимаешь, Майя, что это нехорошо, что никто с тобою не дружит, это несправедливо, и давай поэтому мы теперь будем с тобою дружить, вот я, Оля, буду, и Люба будет тоже, и Настя, мы пришли специально тебе это сказать, потому что нельзя чтобы девятое мая, а с кем-то чтобы при этом никто не дружил, хочешь, Майя, дружить?

Майя хочет. Она хочет и смотрит на высоко от неё поднятое лицо правильное лицо большеглазой Оли, и на круглое, в веснушках, лицо Любы, и на мышиного цвета волосы Насти и на её маленькие глаза. Настя Майе не нравится, потому что она вечно не сама смеётся, а только когда смеётся кто-то другой, но тогда уже - громче всех, и это она в прошлом году выудила у Майи из парты ту тетрадку с картинками, и это она щиплется больно, если случайно проходит мимо, Майе совсем не нравится Настя с мышиными волосами и острым носом, но Майе очень нравится Оля, высокая Оля с большими глазами, и добрая весёлая Люба, они очень дружат - Оля и Люба, они вечно вместе и им всё время весело, неужели и у Майи может быть так? Ей уже неважно, что рядом Настя, пусть будет и Настя, может быть, она тоже хорошая, как Майя, ведь вот Майя хорошая, а до сегодняшнего дня никто об этом не знал, а сегодня, Майя, мы ходим по квартирам микрорайона, это у нас пионерское поручение такое - ходить по квартирам микрорайона, мы зовём всех жильцов нашего микрорайона к нам в школу на праздничный концерт, надо все квартиры обойти и позвать, нам досталось три восьмиэтажки, если кого-то не будет дома, надо подсунуть приглашение под дверь, вот, Майя, видишь, у нас и приглашения есть, мы сами сделали и как раз сейчас идём ходить, хочешь с нами?

Майя хочет. Она кивает без слов, потому что в горле, наверное, опять противный комок, и если заговорить, получится только пискнуть, и все снова будут смеяться, а так - так нормально так получается, кивнула и всё, как будто о простом деле договорились, мол, Майя, хочешь с нами, ну, хочу, мелочь какая, подружки зашли, с собой позвали, у других такое бывает каждый день. Они же не обязаны знать, что у Майи такого не бывает, это мама знает и смотрит на Майю с беспокойством, смотрит, но молчит, а что тут скажешь, Майя торопливо надевает пионерскую форму и новые белые синтетические гольфы, натягивая их как можно выше, что бы ноги казались белыми и прозрачными одновременно.

И потом они ходят вот так по квартирам, Оля, Люба, Настя и Майя, и Майя с ними, как будто всё нормально, как будто так и должно быть, и ни один жилец из тех, кто открывает им дверь, не спрашивает: а что это с вами Майя делает, почему это вы её взяли, вы же никогда её не берёте с собой, никто не спрашивает, и под конец Майя тоже перестаёт ощущать, что почему это её взяли, жильцы на неё смотрят нормально, не отличают от остальных, а на ней еще и новые красивые гольфы, да, и одна бабушка даёт им пирожки с повидлом, по пирожку на каждого, и Майе тоже даёт, и это тоже как будто нормально - вот так взять и Майе дать пирожок, и ни Оля, ни Люба, ни даже Настя не говорят "а ей не давайте", они берут каждая свой пирожок, и Майя тоже берёт, и ест, и почему бы ей не съесть пирожок в компании с девочками, они забираются на самый последний этаж, где уже нет никаких квартир, а только дверь на чердак, но она заперта, они туда забираются, и жуют свои пирожки, и пьют какую-то воду, там кран тоже, оказывается, есть, и вот они там сидят и пьют, и смеются, и Майя с ними смеётся тоже, и всё это так, будто всегда так было и должно быть. Пирожки липкие и повидло течет по пальцам, смешно.

Потом им остаются всего три этажа, самые последние три этажа, которые нужно обойти и в каждую открывшуюся дверь сказать "здравствуйте мы приглашаем вас сегодня в семь на праздничный вечер", а потом спросят "где это", и тогда нужно сказать "в школе", все знают, в какой школе, потому что школа в микрорайоне одна, и тогда человек обычно говорит "спасибо, придём", или "мы не можем, но всё равно спасибо", и тогда нужно сказать "до свидания", и уходить. А если никто не откроет, нужно подсунуть под дверь приглашение, там на картонке нарисован букет цветов и костёр, и написана большая цифра "Девять", а пониже - красивым почерком отличницы Оли - то же самое, насчет "приглашаем в семь на праздничный вечер". Подсунуть картонку легко, ходить по квартирам тоже нетрудно, люди обычно открывают с улыбкой, конфеты предлагают, чай, вот только был один, который стал по-дурацки ругаться и говорить всякие плохие слова и даже замахнулся на девочек кулаком, но он, наверное, был пьяный, и они от него убежали на другой вообще этаж, и было страшно, что он их догонит, но он не догнал, и тогда стало смешно, и они долго смеялись на чьем-то чужом этаже над этим смешным дядькой, который орёт неизвестно что, его скоро, наверное, милиция заберёт. Смешно.

И Майя сначала смеётся вместе со всеми, но потом начинает смеяться тише и в какой-то момент смеяться вообще перестаёт, потому что ей уже не смешно, потому что ей ужасно, просто ужасно-ужасно, хочется в туалет. И уже давно. Только потому что в туалет попроситься стыдно, Майя и молчала, потому что иначе бы она не молчала, а просто сказала бы тихо, например, "я хочу в туалет", или еще как-нибудь, и в любую квартиру можно было бы зайти, наверное, но ей это в голову не пришло, потому что сказать вслух про туалет рядом с теми девочками, которые вот только-только приняли её в свою компанию, она ну никак не могла, она вообще застенчивая была на эти темы, стеснялась, не могла там, как некоторые, сказать, типа, пописать мне надо срочно и при всех убежать, или даже просто выйти в середине урока - не могла, никак. Ей казалось, что если она про это при всех скажет, это такой стыд будет, что, в общем, ей и в голову такое сказать не могло придти. Она в туалет в школе ходила только на переменках, только, а по возможности - и вообще лучше бы только дома, это не всегда получается, к сожалению, а туалет в школе общий, без дверей, ну то есть для девочек и мальчиков, конечно, раздельно и с дверью, но вот за этой дверью - для всех и без дверей, Майя так не может, но ей пришлось, потому что а как же, но вот говорить про то, куда ей нужно в этом смысле она так и не научилась за всё время совсем. И поэтому она ходит с девочками и ходит, и старается делать вид, что ей всё нормально и всё нравится, и коленки сжимает по возможности тесно, от квартиры к квартире там же недалеко ходить, вот еще два этажа осталось, вот совсем остался один этаж, и Майя так тихо-тихо ходит, небыстро, потому что быстро ходить она уже не может, они же там пили какую-то воду, и еще что-то пили, в одной квартире чай, и давно уже ходят по этим квартирам, Майе кажется, что всегда, и девочки весёлые, им хорошо, им всё нравится, а особенно им нравится, что вместе с ними теперь ходит всеми нелюбимая Майя, то есть они хорошие и как бы почти пионеры-герои, они тимуровцы и сегодня Майе помогли. Вот только непонятно, почему у Майи такое кислое лицо, вечно она чем-нибудь недовольна, вот же, вот, взяли её с собой, ходят с ней, как с равной, хотя всем ведь понятно на самом-то деле, кто такая есть Оля и кто - Майя, но все делают вид, что ничего такого, и вместе с этой Майей едят и пьют, и смеются, и уже в какой-то момент им кажется, что ничего такого особенного плохого в Майе нет, ну странная немножко девочка, но ведь неважно, неважно, и смеяться с ней можно почти как без неё, ну чем она там опять недовольна, блин.

А Майя ходит и ходит, и думает только об одном: как бы дожить до того момента, когда можно будет добежать до школы, и заскочить там в туалет, ей уже ничего в жизни не нужно, кроме этого лысо-кафельного школьного туалета, никаких друзей, никаких праздничных вечеров, ничего. Ей нужно успеть добежать дотуда, домой уже далеко, а школа рядом, нужно успеть добежать и чтобы никто ничего не заметил, остальное неважно. Оля смотрит с непониманием, Люба не обращает внимания, а Настя вся извертелась, Настя глядит на Майю, как будто Майя что-то скрывает, но так ведь и есть, скрывает, и никак нельзя не скрывать, только бы дотерпеть, Господи, только бы дотерпеть. И Майя сжимает ноги и ходит, покачиваясь, тихонько-тихонько, и наконец остаются три квартиры, и уже можно надеяться, что удалось.

Но в первой квартире никого нет, и нужно подсовывать картонку, и выясняется, что картонки кончились, и Оля начинает кричать на Настю, что вот опять она взяла недостаточно картонок, просили же, а Настя тоже в ответ что-то кричит, что-то насчет того, что если Оля такая умная, то вот и брала бы сама эти картонки, и вообще они четыре часа уже ходят, какая разница, одна квартира. И они это кричат друг на друга, а Майя тихо стоит в сторонке, и Люба стоит, но Люба просто стоит, а Майя стоит непросто, ей нелегко стоять, лучше бы уж ходить, она стоит ровненько-ровненько, как по струнке, и боится шевельнуться, потому что она уже терпит ужасно долго и чувствует, что не дотерпит, а этаж - восьмой, и куда отсюда деваться, но вот Оля заканчивает кричать на Настю и они звонят во вторую оставшуюся квартиру, и там им открывает какой-то мужик, и говорит, что все на даче, а он никуда не пойдёт, и Майя начинает надеяться, что, может, и в последней квартире тоже никого не будет, и можно будет сбежать бегом по лестнице, не дожидаясь лифта, но в последней квартире им открывает какая-то глухая, но ласковая старушка. Она никак не может понять, что девочкам надо и почему они стоят тут у неё под дверью, и вдруг видит Майю, а Майя стоит за спинами всех, но старушка вдруг говорит "ой какая ты беленькая", и вытягивает Майю перед собой, на коврик такой перед дверью, и начинает расспрашивать, какой они класс и про разное еще, и Майя понимает, что всё, что больше она не может, и попроситься ей не приходит в голову, это же стыдно, это невозможно, ужасно стыдно, и ласковая старушка говорит что-то быстро невнятное, и у Майи начинают дрожать ноги, и подламываются чуть-чуть, и всё, и тёплое желтоватое бежит из-под Майиной юбки, протекает по новым синтетическим гольфам и растекается в лужицу на полу. Прямо перед старушкой, прямо на её коврике, на полу.

И тут Настя дёргает Майю за руку, Майя ничего не соображает, ей только понятно, что конкретно в этом месте и времени её жизни ей бы лучше всего умереть. Поэтому она плохо понимает, что теперь делать, и Настя с Любой тащат её куда-то наверх, к чердаку, от старушки и лужицы на полу, а вежливая красивая Оля остаётся сказать старушке какие-то там слова, хотя какие там скажешь слова, всё понятно и так. А потом Настя, Люба и Оля окружают Майю в каком-то закутке между чужими квартирами и спрашивают её, что же это с ней случилось, они сами немного в шоке, Настя, Люба и Оля, поэтому не нападают и ничего плохого Майе не говорят вообще, Настя спрашивает - ты больная, это такая болезнь, да, называется недержание, я читала, у тебя такая болезнь? А Майя молчит, потому что не может решить, что же хуже: сказать, что да у неё такая болезнь, которой на самом деле нет и которая ужасно стыдная, явно, или сказать правду, что нет никакой болезни, а это значит, что она просто взяла и описалась у чужих дверей, как последняя идиотка, и теперь не будет у неё никакой дружбы с Олей и Любой, и вообще ничего больше хорошего в жизни не будет. Майя не плачет, она толком ничего и не чувствует, но как жить дальше, она как-то совсем не знает, и поэтому девочки, Оля, Люба и Настя, становятся вдруг абсолютно ненужными и совершенно чужими, потому что рядом с тем, что случилось, потеря Оли, Любы и Насти - даже потеря Оли, Любы и Насти - это, в общем, неважно. Майе понятно, что завтра о ней и о том, что случилось, будет знать весь класс, это ясно, как Божий день, как пять копеек, как кленовый лист, Оля, Люба и Настя, в общем, этого и не скрывают, всем понятно, что весь класс знать будет, это и есть причина, из-за которой Майе уже неважно, как они будут дальше к ней относиться, потому что ясно же, что не будет в её жизни никакого "дальше". И она отстраняет девочек рукой, просто берёт и отстраняет, как будто имеет на это право, и они признают это право, потому что ведь должны же быть какие-то права у человека, с которым только что случился самый страшный позор в его жизни, должны. И она спускается по ступенькам, восьмой этаж и спускаться долго, но она спускается, и на ней мокрые желтоватые с одной стороны и бело-прозрачные с другой бывшие новые гольфы, и всем на улице и в мире, конечно, понятно, почему они желтоватые, но это Майе уже неинтересно, просто неинтересно, и она доходит до дома, и сидит там неизвестно сколько, можно сказать - всегда, теперь-то уже - всегда, и снимает там эти гольфы, мокрые, и скатывает в рулетики желтоватого цвета, и пихает куда-то за шкаф, ей понятно, что никогда на свете она их оттуда не вынет.

Но ведь будет война, неожиданно понимает Майя, будет война и все погибнут, и, значит, то, что со мной случилось, забудется, ведь будут дела поважнее, если будет война. Если через пять минут начнётся бомбардировка, то Оля, Люба и Настя, наверное, забудут то, что случилось с Майей, и весь мир погибнет, и будет уже неважно, что за шкафом валяются бывшие новые гольфы, и что они мокрые, и почему. И какое-то время Майя наслаждается этой мыслью, и тем, что будет война, и тем, что тогда она снова сможет считаться живой, хотя мир и погибнет - но потом ей становится ужасно жалко весь этот мир, и маму, и Тётианю, и даже Олю, Настю и Любу, и она решает, что пусть уж лучше войны не будет.

И в этот момент за окном раздаются взрывы, жуткие взрывы, и всё освещают сполохи света: это начался праздничный салют, а Майя как раз сидит у окна, у неё там кровать, у окна, и ей всё прекрасно видно. Но она не смотрит, она зарывается головою в подушку, вздрагивает и не смотрит, и не потому, что ей стыдно и плохо смотреть в такой момент на красивый салют, совершенно не потому, а потому, что взрывы салюта ужасно похожи на настоящие взрывы, и никогда ведь нельзя быть уверенным, что каждый следующий - это именно салют, а не бомбы, которые так давно обещали. Ведь бомбы взрываются с тем же звуком, Майя слышала это в кино, с точно таким же звуком, как салют, взрываются бомбы, и каждый салютный взрыв может оказаться той самой бомбардировкой, которая начнётся через пять минут по словам американского президента, и Майя дико вздрагивает и не смотрит, она лежит, уткнувшись в подушку, одна в квартире, лежит и плачет, потому что очень очень очень боится войны.
Subscribe

  • 22.03.2021

    Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю,…

  • Красим стену в бело-голубой

    Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же…

  • ...не поговорили

    Русалочка, конечно, оказалась та еще птица, Но никто почему-то не вспоминает про принца! Пора было остепениться будущему королю - и тут он влюбился…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • 22.03.2021

    Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю,…

  • Красим стену в бело-голубой

    Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же…

  • ...не поговорили

    Русалочка, конечно, оказалась та еще птица, Но никто почему-то не вспоминает про принца! Пора было остепениться будущему королю - и тут он влюбился…