Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Category:

Извращений не бывает. Инцест

Понимаешь, я не был поклонником Авнера, или его близким другом, или чем-то подобным. Мы просто были неплохо знакомы - учились когда-то на одном факультете, я ведь тоже врач. Но когда Авнер стал велик и знаменит, когда все закрутились с его открытием - мне уже неудобно было упоминать, что мы не вполне чужие люди. Да, впрочем, мы и были уже чужие, хотя и общались изредка.

Я - обычный доктор, мне не присуждали Нобелевских премий, я не совершал выдающихся открытий и уже не совершу. Но мне и не надо, я тихий врач и не рвусь в головной эшелон. Вот Авнер - тот да, тот рвался. Ну и дорвался. Теперь вот умер. Но не в этом дело.

Авнер умер от сердечного приступа, быстро, без особых болей и как-то правильно, что ли. Вот был - и не стало. Наверное, так и надо умирать. Другой бы в его положении умер более шикарно - например, на входе в какой-нибудь университет, куда его в последние годы постоянно звали читать лекции, или во время награждения чем-нибудь очередным, Авнера вечно чем-нибудь награждали, или, в крайнем случае, в составе какой-нибудь делегации у трапа самолёта. Но Авнер умер тихо, дома, там, где жил всю жизнь, и у постели его никто не дежурил, он ведь и не болел совсем, так, сердце шумело, а у кого оно в наше время не шумит? А обнаружила его сестра. Авнера то есть. Мёртвого. Он всю жизнь с сестрой жил. То есть в детстве-то, конечно, с родителями, а потом - с сестрой, и только с ней. Сестру Авнера звали Ева. Я её не знал.

Вообще-то Авнер был неприятным человеком. Тяжеловесным, гнетущим и необщительным. Про него говорили - гений хирургии, светило, ангел божий, дар небес, а между тем Авнер не был никаким таким светилом и ангелом, он был просто мясником, мясником от Бога, что да, то да, он каждую жилочку разрезаемого мяса собственной шкурой ощущал, поэтому так хорошо оперировал. И потому ему это так нравилось, ему только это и нравилось - оперировать, тебе не кажется, что в этом есть что-то ненормальное, когда единственное, что человеку нравится - это резать других людей? Впрочем, у всех свои пристрастия. Я не сужу. Я ведь тоже мясник, хотя и не такой великий. Я, по сравнению с Авнером, мясник-любитель. Хобби у меня вообще золотые рыбки. И разрезаемое тело я насквозь ну никак не вижу. А Авнер видел. В этом и вся разница.

На похороны я, конечно, пошел, как не пойти, мы ведь все-таки в своё время почти дружили. Правда, на тех похоронах многие были, и большинство из них Авнера в глаза не видели, так уж водится, на похороны знаменитостей ходят толпы, но это уже не по моей части. Дело не в этом. Дело в том, что пока не обнародовали ту картину, портрет тот, который, как выяснилось, Карел Дилу успел с Авнера написать, мне было вообще на это всё плевать. Но когда я портрет увидел, вот тогда задумался.

Про портрет-то ты, конечно, слышал. Это ведь какая была сенсация, когда выяснилось, что великий Дилу, который был в Израиле проездом, который вроде тут не работал, а отдыхал, сам великий Карел Дилу, оказывается, не просто у моря бил баклуши, а успел съездить в Нетанию, где Авнер жил с сестрой, и написал тот портрет. Авнера портрет. То есть, получается, совсем предсмертный Авнера портрет. И вокруг этого портрета подняли дикий шум, еще бы, сам Карел Дилу, еще бы, сам Авнер, да он еще и умер - короче, если бы я не был уверен, что великому Дилу это не нужно, я бы решил, что он сам же Авнера и прикончил потихоньку - уж больно складно всё вышло, с портретом этим ровно в ноги мертвецу. То есть нет, не ровно, конечно, он там еще что-то доделывал, портрет же совсем свежий был, и вывесили его на всеобщее обозрение только на тридцать дней, но и это, согласись, неплохо.

На этот портрет я специально пошел смотреть, впрочем, на него весь Израиль тогда пошел смотреть, еще бы, ну и я пошел, почему бы и нет. И портрет меня потряс. Потому что на этом портрете был не Авнер - на нём было лицо реального хирургического Бога. Ангела, спасителя. То есть внешне это, конечно, был Авнер. Похож, очень похож. Но в лице живого Авнера и в помине не было той тонкости, той легкости, той мягкости и грусти, которую я вдруг увидел. Сила - да, сила в Авнере была. Звериная сила, мясницкая. Мужская. А вот мудрости какой-то запредельной, чуть ли не света над челом - не было в Авнере ничуть. Можно было, конечно, сказать, что это перед смертью всё в нём вдруг открылось, когда он уже подсознанием понимал, куда идёт - но в том-то и штука, что я Авнера незадолго до его смерти видел. Так получилось, мы случайно встретились. Буквально за пару дней. Уж точно позже, чем приезжал в Нетанию великий Дилу. И никаких перемен я в Авнере не заметил, такое же грубое, сильное лицо, такие же невнятные шуточки, никаких тебе тонкостей. Меня именно это в Авнере всегда коробило: отсутствие тонкости. Хирурги вообще часто такими бывают, но Авнер и тут рекордсменом был. А меня это задевало, видимо, я - плохой хирург.

Напрашивались разные выводы. Что добрый художник просто польстил израильской знаменитости. Что он нарисовал Авнера не так, как видели его все, а так, как видел его только он. И так далее. Но Дилу (это я быстренько разузнал) тем и славился, что писал исключительно реалистичные портреты. Он был одним из последних в наше время художников, пишущих настоящие портреты, похожие, без кубов-квадратов, без выкрутасов, просто с душой внутри - и всё. Впрочем, ты и без меня прекрасно знаешь, чем силён Карел Дилу.

Дилу рисовал исключительно знаменитостей, при этом так, что весь мир рыдал и плакал. Но ни у одной знаменитости Карел Дилу не нашел того, чего в ней не было. Об этом в своё время много писали, это ведь нетипичная манера. Ни одну знаменитость Дилу не приукрасил. Ни у одной не раскопал чего-то такого, чего не было бы видно пусть внимательным, но обычным сторонним глазом. Ни в один портрет не впаял какого-нибудь особого, своего, видения. В этом-то и был его талант, понимаешь - что всё то, что он вытаскивал на поверхность своих портретов, явно сидело и ждало своего часа внутри модели. Что любой человек мог, взглянув на портрет Папы Римского или Мадонны, хлопнуть себя по лбу и закричать: "Ну, конечно!". Ни одну знаменитость Карел Дилу не изменил. Кроме Авнера.

Не знаю, почему, но меня это заинтриговало. Может, потому, что я довольно часто в своей жизни так или иначе думал об Авнере. Слишком он был на виду, трудно было о нём не думать. Ну и то, что мы были когда-то приятелями, конечно. Трудно быть "когда-то приятелем" такого известного человека. Поневоле часто о нём думаешь.

Так вот. То, что Авнер был гением, я признавал. То, что он оперировал так, как не оперировал почти никто, я тоже признавал. То, что его открытие произвело переворот в хирургии, мне было понятно. Но его портрет был вопиющей несправедливостью. Авнер был гением, Авнер был великим хирургом, Авнер был кем угодно, но Авнер был мясником с плоскими шуточками, и не ему принадлежало то потрясающее, высокое, сильное, задумчивое, светящееся лицо на портрете. На портрете работы Карела Дилу, который, всем известно, никогда не льстит своим моделям.

Я не выдержал (ты можешь назвать меня дураком), я поехал это выяснять. Но поехал я не в Нетанию и не домой к Авнеру (что мне там было делать?), поехал я к нашему общему университетскому другу Йони Блаю. Йоник Блай - то есть профессор Йонатан Блай - был великой души человек. Сейчас он тоже уже умер. Йоник дружил со всеми ребятами из нашего выпуска, держал в курсе новостей друг друга, вечно приезжал на свадьбы и похороны, вечно всем был нужен и со всеми нежен. Гений коммуникабельности. Ну и хирург неплохой, но разговор не об этом.

Йоник мне очень обрадовался - он всем радовался. Он располнел, полысел, стал внешне вполне "профессор Йонатан Блай" - но при этом ржал, как конь, и был прост и весел. Поил меня жуткой наливкой, якобы собственного изготовления (врал, скорее всего), кормил пирогом, травил какие-то байки. Услышав, что я пришел говорить про Авнера, грустно качнул головой. А когда я заговорил про портрет, нахмурил брови.

- Ты правда не знаешь, в чем там дело? - спросил он удивленно, - я думал, все наши знают.

Я правда не знал.

- Я тебе скажу, - сообщил Йоник торжественно, как оракул. - Я тебе скажу, тем более, наши-то все знают, нашим сложно было бы не знать, это же видно всё.
- Что "видно всё", - тупо спросил я, - ничего не видно!
- Это тебе не видно, а нормальным людям видно. Поэтому никто и не спрашивает. Не кипи, я ничего плохого не говорю. Просто ты у нас всегда был чуть-чуть не от мира сего, и ты сильно Авнеру завидовал, это же тоже видно. Завидовал и оттого ни во что не вдавался. Погоди. Я не говорю, что мы ему не завидовали, мы все ему немного завидовали, сказать тебе честно - тут Йоник перешёл на шепот - больше всего я ему сейчас завидую. Потому что он уже там, а нам еще париться. Давай я тебе расскажу, только налей себе еще и закрой рот.

Рот я закрыл, а наливать не стал.

- Авнер, как ты знаешь - начал Йоник, покачиваясь на стуле, - никогда не был женат. Он жил с Евой, своей сестрой-близнецом.
- Близнецом? - удивился я, - я и не знал, что он и Ева - близнецы.
- Близнецы, да, - кивнул Йоник, - хотя это и не бросалось в глаза. Они были, конечно, похожи, и сильно похожи, если приглядеться, но ты представь себе - Авнер, грубый, желчный, резкий - и Ева.
- А что - Ева? Еву я не знал, да и не слышал ничего о ней.
- Не слышал ничего о Еве? - Йоник изумился так, будто речь шла о нашей общей праматери. - Ну ты даешь. Ева... Ева всегда была - собственно, и есть - да ну, сложно объяснить. Это не словами передается и не сознанием вообще. Ева всегда была такой...

Ева всегда была такой, какой была. Невысокая, суховатая, изящная и вроде некрасивая, но какая-то такая некрасивая, что глаз не оторвать. Коротко стриженая. Внимательная. Тихая. Язвительная в меру, в меру хорошая хозяйка, хотя все это было неглавным. От Евы шла такая волна тепла и силы, что с ней хотелось просто сидеть рядом. Ева умела молчать и слушать, Ева умела вставить два слова так, что они оказывались самыми важными из всего сказанного за вечер, Ева умела спорить и размышлять, она была по-мужски умна и по-женски эмоциональна, она была насмешливой, но мягкой, она была незаметна и незаменима. Люди, один раз попавшие в дом к Авнерам, немедленно и навсегда пленялись Евой. Часто они сами не отдавали себе в этом отчета, и были уверены, что покорены знаменитым и гениальным хозяином - но почему-то комфортно им было только в присутствии его суховатой и немногословной сестры.

Когда великий художник Карел Дилу ехал к великому хирургу Авнеру, он не собирался писать никакой портрет. Просто как раз в тот год его отца удачно прооперировали по новой методике, созданной Авнером, и Дилу был полон благодарности. Он провел какое-то время на израильском морском курорте, а потом узнал адрес медицинского светила и махнул, незваный, в гости.

Приняли его хорошо. Авнеру, при всей нелюдимости, было лестно подобное внимание, он слышал про Дилу и про его портреты, и даже был, кажется, не прочь попозировать сам. Дилу, возможно, и допускал такой оборот, но реальность нарушила его планы: в доме у Авнера он встретил Еву. Ева была приязненна и доброжелательна, она старалась создать уют и честно общалась по вечерам. Карел Дилу гостил в доме полторы недели, и всё это время не отходил от Евы. Он, не боясь быть смешным, ходил за ней по пятам, помогал ей - или по крайней мере старался помогать - во всём, что она делала, и откровенно любовался происходящим. Ева не провоцировала его, но и не мешала. Она спокойно относилась ко всему, что происходило вокруг неё - то ли потому, что привыкла к подобному отношению, то ли потому, что просто по характеру была спокойной.

Через полторы недели Дилу, нагостившись, уехал. Накануне отъезда он, следуя совсем уже классическим канонам, сделал Еве предложение. Ева, согласно тем же канонам, отказала. Дилу уехал, а через три дня умер Авнер. Скоропостижно, от сердечного приступа. Это все знают. Но мало кто знает, что как только стало известно о смерти Авнера, Карел Дилу вернулся обратно в Нетанию. Он провёл больше часа под дверью запертого дома, умоляя Еву его впустить и объясняя на всех известных ему языках, зачем он приехал. Зачем он приехал на самом деле, так и осталось никому не понятным, но Ева открыла только тогда, когда он высказал ей в закрытую дверь революционную идею - написать посмертный портрет Авнера. И выдать его за предсмертный, чтобы таким образом еще раз увековечить имя великого хирурга, к тому же в лавровом венке от великого живописца. Который, как всем известно, не рисует мертвецов.

Ева, говорят, была совсем плоха после смерти брата. Никто его смерти не ожидал, он совсем не старый был и умер как-то вдруг. Ева открыла дверь только потому, что согласилась помочь в работе над портретом. Дилу вошёл, тут же пал на колени, тут же сделал очередное предложение, тут же был почти выставлен обратно за дверь, и остался только под честное слово больше к этой теме не возвращаться. Честное слово он, вроде как, сдержал - по крайней мере, уехал он только после того, как на тридцать дней смерти Авнера предъявил тот самый портрет. Портрет произвёл фурор, он пришелся удивительно в тему вокруг всей этой истории со смертью.

Потом Карел Дилу уехал к себе в Европу, а Ева осталась в Израиле. Жить в том же доме, в котором прожила всю жизнь. Говорят, к ней еще многие сватались - ну еще бы. Впрочем, она всем отказала. Так и живёт одна. Злые языки много о ней болтали, но к единому выводу не пришли.

Йоник перевёл дух и прищурился, задумчиво глядя куда-то в окно.
- А ведь я её видел, - сказал он неожиданно тихо, - видел, да. Я к ним в гости как-то заезжал, давно, Авнер меня позвал. И с ней познакомил, на люди-то она редко выходила. Ну что тебе сказать. Не дурак был Карел Дилу. Ой, не дурак.
- Погоди, - возмутился я, - причем тут Ева, причем тут Карел Дилу, с портретом-то что?
- Как что, - очнулся Йоник, - ты до сих пор не понял?
Я помотал головой. Видимо, Йоник прав - я ненормальный человек. Я не понял.
- Ну подумай сам, - Йоник почти смеялся, - каким образом мог Дилу нарисовать портрет мёртвого человека?
- Не знаю, - растерялся я, - по фотографиям, по памяти.
- Да по каким фотографиям, там же живое лицо, на портрете, живое, неужели ты не видишь? Он Еву рисовал, Еву! Уговорил её позировать и рисовал мужской портрет с женского оригинала. Они ведь с Авнером были близнецы. Черты сходные. А остальное...
Йоник вздохнул и снова уставился в окно. Потом на меня.
- Понимаешь, они оба четко видели, что как модель Авнер - полный ноль. У него было плоское лицо мясника, которое нет смысла демонстрировать публично, да еще и сразу после его смерти. А Ева прекрасно знала, что её-то лицо можно показать кому угодно, хоть в бороде, хоть без. И тогда они с Карелом решили нарисовать портрет Авнера с неё. Так, чтобы было похоже (ведь похоже, скажи - ты ведь Авнера хорошо помнишь, похоже, да?), так, чтобы это был, в общем, Авнер, но чтобы при этом картина не давала отойти и забыть. Как невозможно было отойти и забыть Еву. Она-то знала, что в ней было. Кажется, только она одна и знала, что же всё-таки в ней такое было. И теперь то же самое знаем мы. Спасибо Карелу Дилу.

- Да уж, спасибо Карелу Дилу, - пробормотал я, задумчивый и неудовлетворённый. Что за чушь? Мужской портрет, написанный с женщины? Странная сестра, которую толком мало кто видел, очередная романтическая история известного сердцееда Карела Дилу. В жизни разное бывает, конечно, но как-то оно всё странно.

- Слушай, Йоник, - наконец понял я основную причину своей неудовлетворённости, - но ты сказал, что все наши об этом знают!
- Ну, знают - равнодушно протянул Йоник: он уже устал от разговора.
- Но ведь это, наверное, плохо? Это ведь может стать известным еще кому-нибудь? Широкой ублике, журналистам?
- Ага, может, - зевнул Йоник, - ну и что?
- Но как же... - я не мог подобрать слова, но мне было ясно, что это не "ну и что".
- Да пойми ты, - наконец подобрался Йоник, - никого это сейчас не интересует. Авнер был и остался медицинским богом. Портрет его - гениальная картина, она висит сейчас в Лондоне и будет висеть еще много где. Так какая, на самом деле, разница, с кого его реально рисовали? И к тому же, - тут Йоник приблизился ко мне и подмигнул, - к тому же, сам посуди, из людей, не знавших Авнера и Еву - кто в это всё вообще поверит?

Он встал, потянулся, подошел к книжным полкам, достал какой-то журнал. Раскрыл и протянул мне. Вот, сказал он, ну вот же, смотри.

На странице красовался хорошо знакомый портрет. На меня глянул Авнер, полный спокойного величия и глубокого света. Я скептически покачал головой. Потом в очередной раз всмотрелся.

И увидел - или мне только так показалось? - как в глубине картины, в её непонятном нутре и мире, почти растворяясь в жестком мужском лице, едва заметно проступают нежные, гибкие, чуть насмешливые женские черты.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…