Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Вместо сердца

Тебе хорошо, ты этого не чувствуешь, ты просто устроена иначе. Ты просто не знаешь, как это - каждую секунду ощущать страх, не страх даже - липкий ужас за своего ребенка. Вечно видеть перед собой глубокую черную дыру, в которую валятся и валятся картинки - с экрана телевизора, со страниц газет и книг, из глубины исторической памяти, отовсюду. Взрываться сердцебиением во сне с одной мыслью о том, сколько же опасностей его подстерегает. Не выпускать его ниоткуда, никуда, держать за руку, гулять только в соседнем дворе, возить только в коляске и только недалеко, никакого общественного транспорта, вообще общественных мест, никаких магазинов, никаких темных дорог, никаких. Ножками, маленький, ножками. Топ-топ-топ. Умница. Бежит. Быстро бежит. Споткнётся. Упадёт. Колючки. Камни. Кровь, разбитая через лоб. Остановившиеся глаза, остановившееся сердце. Ужас, ужас, ужас.

Каждое место на дороге рассматриваешь как ловушку. Вот яма - упадёт. Вот камушек - споткнётся. Вот трещина, вот асфальт (коленки, ссадины, слёзы, боль, опять, опять, за что же, Господи, за что?), вот гравий колючий, вот щебенка противная, вот тяжелая дверь - ручку прищемит, вот кипяток - опрокинет? на себя? подумать страшно. Вот высокая кровать, с которой можно упасть. Вот жуткий стол, у стола - угол, об этот угол можно рассечь лоб. О дверь набить шишку, краном оцарапать палец, игрушку запихать в рот и проглотить, из окна - выпасть, первый этаж, да, но внизу опять всё те же камни, колючки, острые, страшные, ужас, ужас, ужас.

Ты смеёшься и говоришь "ты бы его к груди привязала и так до восемнадцати лет носила". А и привязала бы. А и носила бы. Только ведь всё равно страшно. Так страшно, как будто в груди плещется кипящий бульон. Вместо сердца.


- Позвоню, позвоню, говорит Зинуля, и лицо у неё никакое. Она говорит "позвоню" и одновременно надевает своё модное пальто, не попадая в рукава. Вера видит, что Зинуля злится. Вера чувствует эту злость, и злится в ответ: ну неужели трудно? Ну неужели трудно, спрашивает она, даже не спрашивает, а полу-утверждает, потому что точно знает: не трудно. Не трудно позвонить, как только приедет, совсем не трудно. Гораздо сложнее сидеть тут, как она, и ждать звонка, и каждую лишнюю минуту чувствовать, как жизнь вытекает из кончиков пальцев.

Когда Зинуля вне дома, в дороге, одна, Вера сидит у телефона и ждёт звонка. Рядом с ней стоят часы. Дорога до Зинулиного дома - сорок минут, еще пять - на войти в дом, снять сапоги и дойти до телефона. Всё. Ровно через сорок пять минут Вера, не дождавшись, снимает трубку.

- Алло, - говорит Зинуля, и Вера по телефону чувствует, что у Зинули опять никакое лицо. И голос никакой. Маленькая Зинуля, когда Вера приходила с работы и начинала с ней разговаривать, кричала "мама, сними пальто, у тебя голос нераздетый!. У Зинули по телефону тоже голос "нераздетый". Вера представляет себе Зинулю, стоящую в пальто у телефона, и ей хочется сказать Зинуле что-нибудь обидное.

- Почему ты опять не позвонила? - спрашивает Вера, заранее зная ответ. - Ну неужели трудно?
- Я не успела, - отвечает Зинуля всегда одно и то же. - Ты меня опередила.
- Я ждала сорок пять минут, - сообщает Вера тоном прокурора. - Ты не позвонила.
- А почему нельзя было подождать пятьдесят? - спрашивает Зинуля, и Вера прямо-таки видит, как она кошачьим движением снимает с плеч модное пальто и кидает на кресло. Вечно она всё разбрасывает. Никакой организованности, никакой. Дома бардак. Как муж терпит, непонятно. Как-то терпит. Зинулю все терпят, непонятно за что. Вера тоже терпит.
- Но я же волнуюсь! - объясняет Вера так, как будто рассказывает Зинуле что-то новое. - Ты едешь, а я сижу тут и места себе не нахожу. Ну неужели трудно позвонить?
- А зачем ты волнуешься? - глуховато спрашивает Зинуля. Вера знает, что в этот момент она стягивает свитер и кидает его на второе кресло. - Ты не волнуйся! Ну сама посуди, что со мной может случиться?

Зинуле хорошо. Она не знает, что такое сидеть сорок пять минут напротив телефона и чувствовать, как у тебя в груди вместо сердца плещется кипящий бульон. Она считает, как пятиклассник: сорок минут, пятьдесят минут. Зинуля формалистка. Причем тут минут, если и свои сорок пять Вера высиживает с трудом, как давно некормленная наседка на яйцах?

- Откуда я знаю, что с тобой может случиться, - вздыхает Вера, стараясь ничего себе при этом не представлять, - откуда я знаю. У вас опасные дороги, ты же знаешь, и в последнее время так участилось количество аварий, и ты очень быстро водишь. Зинуля, я тебе уже говорила, ты очень быстро водишь, это просто невозможно, я не понимаю, как у тебя до сих пор не отобрали права.
- Тогда вместе со мной надо было бы отбирать права еще процентов у девяноста водителей, - смеётся Зинуля, и по голосу Вера понимает, что она уже переоделась, и теперь стоит в своём бархатном голубом халате. В бархатном голубом халате Зинуле стоять удобнее, чем в пальто, поэтому голос у неё добрее. - Мама, ну перестань. Ну ты вечно волнуешься, хватит, имей совесть.
- Это ты имей совесть, - смеётся и Вера, - это ты мне опять не позвонила. - Бестолочь.

"Бестолочь" Вера произносит нежно. Это означает "я тебя люблю".

- Буквоедка, - отвечает Зинуля тоже нежно. Это означает "я тебя тоже люблю". - Пяти минут лишних не дала. Невротичка.
- А ты лентяйка. Не трудно же позвонить, вот признайся, что не трудно.
- Признаюсь. Не трудно, - говорит Зинуля, явно собираясь идти пить чай.
- Вот видишь. В следующий раз позвони, - просит Вера уже без железа в голосе. - Иди пей чай. Твоё время.
- Моё, моё, - соглашается Зинуля, - моё персональное. В следующий раз позвоню. Если успею. Ты успокоилась?
- Успокоилась.
- Я тебя люблю! - говорит Зинуля. Это означает "ну оставь уже меня в покое".
- Я тебя тоже люблю, - отвечает Вера. Это означает "ну пойми же, как мне тяжело".
- Это хорошо, - говорит Зинуля. Это означает "постараюсь".
- Конечно, хорошо, - отвечает Вера. Это означает "спасибо".
- Тогда спокойной ночи, - говорит Зинуля, и вешает трубку.
- Спокойной ночи, - отвечает Вера в молчащий телефон, и вешает трубку тоже.

Вера отходит от телефона, легким жестом закидывает руки за голову и начинает вынимать шпильки из сколотых волос . На сегодня её день окончен: Зинуля добралась до дома и не собирается выходить до утра. До утра можно жить спокойно - ни с кем ничего не случится.

Тебе хорошо. Ты живешь со своим ребёнком в реальном мире, и не представляешь себе никаких кошмаров. Для тебя дверь - это только дверь, а не то, что может, не дай Бог, сильно ударить. Для тебя машина - это просто машина, а не то, что может, не дай Бог, насмерть сбить. Для тебя ребёнок - это просто ребёнок, а не хрупкий беззащитный стебель, который суровая жизнь может запросто преломить в любую секунду. Ты говоришь "не так уж запросто".

Может быть, ты и права.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 63 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…