Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Сказание о брате

Он был бы вполне ничего, если бы не это постоянное напряжение в глазах. Даже не только в глазах, во всём - в движениях, в жестах, в голосе. Ну, в голосе понятно, он вообще всегда напряжен, когда ему приходится общаться, а общаться ему приходится всегда, он же не не может не общаться, он же не может сам с собой, ему люди нужны. Но люди, все, любые, всегда, вызывают напряжение - потому что не поймут, потому что обидят, потому что другие, умнее, лучше. И он. Вот эти, все, которые другие, умнее и лучше, и он. Один.

Его любят, вообще-то. Ему повезло с семьёй, и его любят. Но не потому, что он замечательный и хороший, а как раз наоборот - потому, что он больной и невыносимый, и если не семья, то его никто не будет любить. Муж, старший там у них, любит его по застарелой привычке, его всю жизнь приучали любить своего больного младшего. Средние братья мужа, близнецы, одинаковые, здоровые и красивые, любят его просто потому, что основная тяжесть этой любви лежит не на них. Они росли быстро и просто, так же просто и быстро оба женились на красивых и умных, после чего из дома ушли и теперь любят его на расстоянии. Муж тоже любит его на расстоянии, но его расстояние ближе: мы часто в гости ходим. Можно даже сказать, что слишком часто. Но я не против.

Больше всего его любят родители - из чувства вины, что ли. Что таким родили, что других родили не такими, что ему плохо, а то, что ему плохо, видно невооруженным глазом, и не только родителям. Он напряжен, всё время напряжен, это невыносимо, особенно если долго с ним говорить. У меня, если мне приходится долго с ним говорить, потом от напряжения болят все мышцы - перенимают, что ли. Не знаю. Но если бы не это, он был бы ничего, даже вполне красивым. Это самое обидное, да - из них их всех он был бы самым красивым, если бы не. То есть они все красивые, и муж, конечно, и двое его одинаковых братьев, но младший у них самый красивый. Синеглазый такой, и волосы вьются крупными кольцами, жаль, что он всегда требует, чтобы его стригли под машинку, чем-то ему волосы там мешают, что ли. Не понять. Его вообще сложно понять, даже когда он говорит, а говорит он всегда, поэтому его и сложно понять, он говорит много и медленно, напряженно, и все время проверяет, поняли ли его, и оттого его особенно сложно понять. Вообще-то головой он ничего, ну то есть не на свои почти тридцать, конечно, но и не на пять там или десять, а вполне ничего, понимает разные вещи, читать умеет (муж говорит, лет пять учили), фильмы смотрит. Даже на немецком языке. Особенно на немецком языке, причем ночами. Ну, там понятно, какие фильмы.

С этого-то все у меня с ним и началось, с такого немецкого фильма. Мы с мужем у них ночевали, и я ночью встала водички попить, то есть мне надо было в кухню через столовую пройти, на первом этаже. А он там сидел, в этой большой столовой, один, ночью, хотя у него есть своя комната наверху, конечно, у них у всех там свои комнаты, и с телевизором тоже, но в столовой большой телевизор, и он там сидел. Кино смотрел. Ну, понятно, какое кино, детский сад. Я одним глазом глянула, проходя - не на кино, на него, чего мне кино-то, у меня с мужем каждую ночь такое кино, кина не надо. А вот он там сидел один, на диване, и кино это дурацкое смотрел. И вид у него был при этом такой, что я чуть прямо на месте там не умерла. Ну, как объяснить? Он смотрел, как смотрят на самое любимое пирожное, которое лежит на витрине закрытого магазина. Четко зная, что никогда-никогда ему самого этого любимого пирожного не отведать, но при этом также зная, что без этого пирожного ему не жить, никак. Вот так он смотрел. Тут я сообразила, мы раньше как-то все об этом не задумывались, а зря, я сообразила, что как же он вот так, он же здоровый мужик, а какая с ним пойдет? Да никакая, разве что за деньги, а откуда у него деньги, ему родители всё покупают всегда, что захочет, а денег не дают, зачем ему деньги. И вот он дожил до своих почти тридцати, физически-то он здоровый совсем, даже наоборот, здоровее остальных, потому что как тут не быть здоровым, когда всю жизнь витамины, массажи, бассейны, курорты, ванны, лакомства, и никакой работы никогда, тут будешь здоровым. И куда ему это здоровье прикажете девать, когда он сидит тут один на диване в столовой, и смотрит этот идиотский немецкий понятно какой фильм, и точно знает, что никогда-никогда ни одна нормальная женщина с ним вот это, как в фильме, делать не будет, это-то он знает, на это-то у него мозгов достаточно.

Он еще в школе это понял, в той самой знаменитой ненормальной школе, куда его запихали в своё время за большие деньги, и где его за пять лет научили читать, и это был большой успех, потому что он там, у них, был из самых слабых, его и брать-то не хотели, но за деньги взяли, хотя они и за деньги не любого бы взяли, это хорошая школа, специальная, одна такая на весь район. И в этой школе там тоже были какие-то парочки, какие-то обжимания по углам, как без этого, в старших-то классах, там ведь учатся до восемнадцати лет, сил немеряно, все физически здоровы, да. Девочки там тоже учились, конечно, свои, такие же девочки, и парочки составлялись, и гуляли, и даже их где-то там вроде находили в физкультурном зале или еще где-то, но не с ним, никогда. С ним даже в этой его дурацкой ненормальной школе ни одна девчонка не согласилась ни разу в кино сходить, не говоря уже о. Вот тогда он и понял, что если уж в школе ни одна его не хочет, то в большом мире и подавно не захочет, эти ведь девочки, школьные, они хотя бы сами такие, как он, хотя видимо, не совсем как он, раз его не хотят, впрочем, тогда они ему все до одной казались невыносимо прекрасными. Это он мне уже гораздо позже сказал.

И вот он смотрел ночами дома эти свои немецкие фильмы, на видео не брал, неудобно, папа его обожает, но строгий, да и мама, стыдно ведь, это-то он понимает, поэтому он подкарауливал по программе, когда эти немцы гонят по своим каналам, и сидел там один в столовой и смотрел, и, может, еще чего делал, я не знаю, когда я его тогда увидела, он ничего не делал, просто смотрел. Сначала. А потом оглянулся на шорох моих шагов и меня заметил. Я вообще-то в халате была, ничего такого, просто женщина ночью в халате встала воды попить, но он эти фильмы смотрел, видимо, уже не первый час, и потом вдруг увидел меня, и не знаю, что у него там в его больной голове в этот момент произошло, но у него глаза засветились, и он чуть не на колени упал, как перед ангелом небесным. То ли подумал, что я явилась в ответ на его молитвы, то ли решил, что я - его галлюцинация. Не знаю.

Я вообще мало что в этом понимаю, что они там в своих головах думают, я не по этой части. Но когда я его увидела там, в столовой, и поняла, что вот он день за днем и год за годом так вот сидит и смотрит эти идиотские фильмы, один, что-то там себе представляя, ну или ничего не представляя, кто там разберёт, чего у него в голове делается, но точно зная, что в жизни ему никогда не придётся, понимаете, никогда-никогда. Вот у всех это, страшное, притягательное, безумное, нормальное - есть, а у него - нет, и не будет, судя по всему. Никогда-никогда. Хоть ложись и умирай на месте, но на месте он умереть не умеет, а умеет сидеть и смотреть ночами эти свои немецкие фильмы, а потом его до полудня не добудиться, и родители удивляются, что он там делает, и так каждый день, и тут ему ночью прямо чуть ли не на диван является женщина, нормальная женщина, жена его старшего брата, и он решает, что вот оно, чудо - есть, и падает на колени, и я понимаю, что есть какие-то вещи, которые надо сделать. Ну просто надо, и всё.

Я тогда сама подошла и сама всё сделала, быстро, он только смотрел обалдело, а я ему рот зажимала, чтобы не услышал никто, не дай Бог. Мне было вполне понятно, что его дружное семейство такого не оценит, несмотря на всю свою любовь к больному младшему сыну, и тем более этого не оценит мой спящий этажом выше муж, который мог и проснуться, вообще-то, он без меня плохо спит и если я ночью встаю, всегда ждёт, пока я вернусь. Но много времени это не заняло, вы же понимаете, в первый-то раз, да в таких условиях, какое там время. Потом я перестала зажимать ему рот, но знаками показала, что говорить не надо, причем не только сейчас, но и вообще, говорить об этом не надо, никому, никогда, это он понял, я была уверена, что поймёт, и чуть ли не на себе протащила его на второй этаж в спальню, он только ногами шевелил и глазами хлопал, вообще-то я думала его там, в спальне, уложить и уйти, просто чтобы он не болтался в столовой с этим своим обалдевшим видом, но в спальне было темно и тихо, и от остальных комнат далеко, и там он снова повалился на колени, и тогда я это с ним сделала во второй раз. Во второй раз это было уже длиннее.

Вот во второй-то раз я и заметила то, что меня так поразило, отчего я и решила, что права, несмотря ни на какую мораль. Для себя я ощущений не искала и не испытывала никаких, я и не хотела никаких ощущений, потому что это тогда была бы уже измена, а я не хотела изменять мужу, совсем не хотела, мне это не надо не было ни на грош, я же не для себя. Поэтому я просто двигалась и смотрела, раскрыла глаза пошире и смотрела, за двоих, потому что он-то глаза закрыл. И я увидела, что в тот момент, когда уже почти всё, но еще секундочку не всё, в тот момент, когда ему особенно хорошо, и это видно, что ему особенно хорошо - в тот момент он на мгновение становится свободным. Собой. Таким, каким он был бы, если бы не был болен. Без этого постоянного напряжения в глазах, которое там остаётся даже тогда, когда он уже в процессе, когда уже наслаждается, но все равно напряжен, всё равно болен, и это видно. А тут один миг, короче которого не бывает, он здоров. Совсем здоров. Глаза распахиваются, синие, огромные, в ресницах, и в них - восторг, никакого напряжения, один только восторг. Я никогда до этого не видела, чтобы в его глазах был восторг.

Именно поэтому я и решила, что теперь буду это делать. Именно для того, чтобы давать ему возможность хотя бы изредка, хотя бы на минуту освобождаться от своего напряжения. После этих наших встреч у меня не болели мышцы, хотя обычно от общения с ним болели, так он был напряжен, что я тоже напрягалась, с ним все напрягались, это было как неизбежное зло при общении с ним и с этим его напряжением, все это знали и терпели, и я терпела тоже. Но когда мы с ним занимались тем же, чем занимались актеры в этих его любимых фильмах, вот после этого у меня ничего не болело. И у него, думаю, тоже. Хотя я ведь не знаю, помнил ли он из этого всего что-то вообще, кроме того, что оно было.

Так мы прожили года полтора, и никто ничего не знал. Мы с мужем по-прежнему приезжали туда ночевать, причем даже чаще, чем раньше, потому что я немного на этом настаивала, незаметно, мне просто было важно не оставлять его там одного. Каждый раз ночью я приходила к нему в комнату, в столовой больше никогда ничего не было, я же не идиотка, приходила и оставалась там где-то час, не больше. Я ни разу с ним не засыпала там, еще чего не хватало, я бы умерла от ужаса заснуть там с ним, мало ли что ему взбредёт в его больную голову, да и муж мог бы что-то заметить, не дай Бог. Хотя с мужем было сложно - иногда я бы не могла поклясться, что он ничего не знает, иногда мне казалось, что то ли догадывается, то ли еще что, но муж у меня молчаливый, так что пойди разбери. Мы об этом никогда не разговаривали, еще чего не хватало.

А потом вдруг обстановка стала какая-то нервная, и я почувствовала, что родители мужа на меня как-то странно смотрят, ничего не говорят, но странно так смотрят, хотя ничего не говорят. И муж стал еще более молчаливый, чем обычно, и почему-то начал часто гладить меня по голове и приговаривать "бедная ты моя, бедная", хотя почему я бедная, я не могла понять, вроде живём как обычно. И я решила, что видно они что-то пронюхали, узнали, может, подсмотрели, может, сыночек сам рассказал, он, конечно, не совсем дебил, но в реальностях жизни разбирается слабо, так что, может, и рассказал. И начались разговоры о том, что его пора отселять, что ему надо бы жить с такими же, как он, мол, ему от этого будет легче, и что вот уже найден интернат такой замечательный, где за ним будет хороший уход, и там много таких же больных людей, так что ему там будет хорошо. Он, правда, туда не хочет, но это потому, что он ничего не понимает, а как там окажется, так сразу всё поймет и захочет. Интернат закрытый, входа-выхода нет, так что за него там можно будет быть абсолютно спокойными, говорила свекровь и поглядывала на меня, или это мне только так казалось, не знаю.

Я долго с этим всем крутилась, думала, и жалко мне его было ужасно. Ну зачем ему эти годы огромной жизни в закрытом интернате, зачем? Что он там будет делать - валяться в шикарной комнате частного заведения и смотреть все те же немецкие фильмы? Глядеть бараньими глазами на дебильных девочек со слюной на подбородках, и думать, как бы их затащить в постель? Но после меня они вряд ли его удовлетворят, я ничего такого особенного о себе не воображаю, но это же смешно, я и дебильные девочки, он же умрёт там просто от тоски. Умрёт, ни разу больше не избавившись от своего страшного напряжения, от которого даже у меня болят все мышцы.

И тогда я решила, что пора завязывать. Что не надо ему больше так жить, потому что это не жизнь. Я поняла, что единственный выход - это его бессмысленное существование прекратить именно в тот момент, в тот единственный момент, когда он свободен, когда он вместо обычного своего напряжения испытывает восторг. Это не сложно, в общем-то, он же не видит ничего в тот момент, взять нож, и привет. И он останется навсегда свободен, вместо того, чтобы опять и опять возвращаться в свою ненормальную шкуру, из которой нет выхода, как из того интерната. Конечно, будет сложно объяснить его родителям, но муж, я была уверена, меня поймет, а он уже как-нибудь им объяснит. Так мне казалось.

И я достала нож, острый, мужа, он у меня любит всякие такие игрушки, у нас дома даже настоящий восточный кинжал есть, но я его не взяла, а взяла такой острый нож, большой, но не очень, как раз такой, какой надо. Я думала, муж не заметил, потому что я очень незаметно взяла, а чехол оставила на месте, чтобы не бросалось в глаза, что чего-то не хватает. Я приехала домой к его родителям, после работы, как я обычно приезжала, ожидая, что вся семья уже там и меня ждут. Но меня почему-то никто не ждал и вообще никого не было дома, и это было странно, потому что их младший вообще редко куда-то выходит, а чтоб всей семьей, да еще в тот день, когда они ждут нас с мужем, такого вообще не бывало никогда. Но у меня были ключи, я вошла, и сидела там на том же диване в столовой и ждала кого-нибудь, и пришел мой муж, и рассказал, что родители и он (и он, видите ли, а меня уже и не спросили ни о чем) решили младшего отвезти в интернат прямо сегодня, не тянуть больше, вот сразу так взять и отвезти, и отвезли, муж отвез, и его, и родителей, и родители там с ним остались немного побыть, а муж вернулся сюда ко мне. И я сразу поняла, с чем и с кем это все связано, и почему от меня все скрывали, и мне стало очень страшно, что муж всё понял, и теперь он будет меня убивать, потому что в тот момент мне уже не казалось, что ему будет несложно всё объяснить, почему-то.

Но муж посадил меня рядом с собой на диван, обнял и стал гладить по голове, и я успокоилась и всё ему рассказала, просто уже глупо было бы что-то скрывать, да мне и скрывать было особо незачем, ведь я не ради себя. Муж слушал и кивал, и было такое ощущение, что он всё и так знает, и ничего нового я ему всё равно не смогу сообщить, и когда я договорила, он продолжил гладить меня по голове и все повторял: бедная ты моя, бедная.

А потом я спросила - ну как там младший, в интернате, и муж сказал - ну как он там может быть, плохо он там, родители потому там с ним и остались, что он бьётся и кричит, и никого к себе не подпускает, и срочно требует отвезти себя назад, и родители надеятся, что это пройдет. И я заплакала, потому что я знала, что так и будет, я всё заранее знала, а муж только тихо гладил меня по голове, и повторял: бедная ты моя, бедная.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…