Neivid (neivid) wrote,
Neivid
neivid

Categories:

Подарок в праздник

Шестьдесят шекелей.

Можно было бы съесть шницель в городе и еще купить продуктов домой. Или отдать долг Ирене, неудобно уже, отдать долг, и на оставшиеся двадцать шекелей съесть всё тот же шницель. Или уже другой. Или маме что-нибудь. Мама уже черт знает, сколько времени на одном кефире. Утверждает, что любит кефир, но где вы видели нормального человека, который любит кефир? Нигде. Но денег нет, и мама любит кефир. Если бы единственный мамин сын работал, как человек, а не занимался бы неизвестно чем уже который год, то мама могла бы любить что-нибудь другое. Омаров, например. Хотя много ли омаров накупишь на шестьдесят шекелей? Эдик не знал.

Зато точно знал, сколько на эту сумму можно накупить цветов. Ирисы изящные высокие три штуки, астры пушистые лиловые - тоже три, пять бледных тюльпанов, одна широкая бордовая роза, ну и всякая цветная зелень для антуража. Букет получился неожиданно большой, Эдик сам удивился. Большой, разлапистый и весь лилово-фиолетово-бордовый, как закатное облако. За этим букетом его худощавого носителя почти не было видно, так, идёт себе букет на ножках. "Эй ты, букет на ножках", сказал сам себе Эдик и улыбнулся. Сегодня исполнилось ровно три года с тех пор, как они с Алёной.

Да. Алёна. Тоже своего рода букет, такой типа веника. Связка гранат без колец: никогда не знаешь, чего ожидать. Язык как помело, лучше бы молчала. Если бы Алёна молчала, Эдик давно бы уже женился. На ком-нибудь другом, разумеется. Зачем ему это сомнительное богатство с узкими глазами, резким носом и вечно недовольным выражением лица? Но молчать Алёна не умела, Алёна говорила, говорила всё время, и Эдик плыл на волнах её голоса, как в забытьи. Что-то в ней было, честное слово. Что такое, извращенное чуть-чуть. Мужикам она нравилась неимоверно, по крайней мере Эдику так казалось, на неё все пялились, как ненормальные, и на что там было пялиться, так, ходячий кусок амбиций. Но пялились, и хотелось всем набить морду. Алёна. Темперамент, вот что всё решает, темперамент, а не фигура-плечи-бёдра. Впрочем, плечи-бёдра там тоже были в порядке. Только лучше бы она все-таки молчала. Эдика и так было легко обидеть, а когда Алёна открывала рот, он каждый раз внутренне сжимался, ожидая услышать очередную гадость. Хорошо хоть в постели она не болтала. Хорошо хоть в постели... Хорошо в постели... Хорошо. Ровно три года уже, как хорошо.

Эдик был сентиментален. Он до сих пор не мог забыть тех первых разов и первых взрывов, и каждый год в этот день дарил Алёне цветы. Шестьдесят шекелей. В прошлом году он хотя бы еще работал. В этом - уже нет, и мама любила кефир, и носки надо было бы не стирать, а выбрасывать, потому что там уже не дырки в нитках, а нитки в дырках. Носки приходилось снимать одним движением, вместе с ботинками, чтобы Алёна не заметила: она была брезглива и чистоплотна. Но цветы - обязательно, и в Новый Год цветы, и в день рождения, а еще - духи какие-нибудь или что-нибудь золотое на шею, Алёна вся ходила, увешанная Эдиковым золотом, как африканский жрец. Утверждала, что ненавидит золото, но подарки носила. Спасибо и на этом, с неё сталось бы и выбрасывать. Эдик любил золото, и ему нравилось обвешивать Алену со всех сторон. Если бы еще были деньги. Шестьдесят шекелей. Ладно, хрен с ним, можно неделю не обедать, а маме наврать. Мама давно уже подозревает, что Алёнино золото берётся откуда-то из района Эдикового кошелька, но впрямую претензий не предъявляет. Маму он неплохо выдрессировал, вот бы так Алёну. Эдик представил себе Алёну, приносящую ему тапочки в зубах, и неприлично громко заржал. Две старушки обернулись ему вслед и он приветливо помахал им букетом.

Алёна запаздывала, это было нормально. Эдик стоял, отягощенный своим лилово-фиолетовым сокровищем, и слушал, как стучит его сердце. Сердце стучало активно, периодически порываясь выпрыгнуть из груди и поскакать куда-нибудь самостоятельно - подальше от Алёны с её ехидством и ядовитыми стрелами. Сердце хорошо знало Алёну и заранее сопротивлялось. Цыц, сказал Эдик сердцу, не валяй дурака. Ты же знаешь - стоит ей не придти, и ты первое завоешь "дайте-дайте". Так что терпи пока. Скажи спасибо, что хотя бы не ты, а я стою тут посреди улицы с этим идиотским букетом. Спасибо, буркнуло сердце, но скакать не перестало. Пожалуйста, отозвался Эдик и замер. По улице шла Алёна.

Алёна шла так, как дрейфует ледокол "Папанин": с усилием отшатываясь от всего, что казалось ей неподходящим. Выражением её лица было одно большое Фу. Люди Алёну раздражали. Звери тоже. Зверей на пути её следования в данный момент не было, зато был Эдик со своим букетом. Алёна заметила его издалека и издалека же перекосилась. Дошла, не меняя выражения лица. Подошла вплотную. Принюхалась. Заговорила.

- Твои галантерейные традиции меня каждый раз до смерти смущают, дорогой - сообщила Алёна тоном недобитого пионера-героя.
- Бу, - обиженно сказал Эдик и спрятал букет за спину. - А с чего ты решила, что цветы вообще предназначены тебе?
- Ну, значит, тебе, - устало ответила Алёна. - Тогда поздравляю. Мужчина, которому дарят лиловые букеты, может собой гордиться.

Эдик молчал. Твои, значит, галантерейные традиции. Тот их первый, хрустальный, с ума сводящий вечер, и дрожь узнавания, и наслаждение до боли, и Алёнины стоны, и слёзы восторга на глазах - это его галантерейные традиции. И букеты, которые он, как идиот, таскает ей каждый год в этот день, и его стучащее сердце, и эти раскосые глаза под вечно напряженными бровями, и всё то, что казалось ему общим, совместным, единым, неизменным - это всего-навсего его галантерейные традиции. Хорошо же. Шестьдесят шекелей. Почему-то больше всего было жалко шестьдесят шекелей. Шестьдесят шекелей и свою бесконечно неудавшуюся жизнь.

Эдик молчал. Алёна молчала тоже. Она вообще была на редкость сообразительна для такого хамоватого создания: всегда сразу замечала, что обидела человека. Но не предпринимала при этом ничего, считая, что если человек обиделся - это его личное дело. А разговаривать с обиженным - это трата времени, всё равно ведь собеседник занят не тобой, а своей обидой. Молчала. Наконец-то молчала. Поздновато, честно говоря.

В молчании пошли в тот бар, в котором было договорено "посидеть", в молчании выпили каждый по кофе, Эдик молча же расплатился. Алёнино молчание его слегка тревожило, было похоже на то, что она сама не ожидала такой бурной его реакции на свои слова и тоже обиделась, на что-то своё. Ну, дело хозяйское. Было жалко себя, цветы (они, пушистые и лиловые, все так же браво отягощали Эдиковы руки), а еще маму. Это сколько же кефира можно купить на шестьдесят шекелей, думал Эдик, и ему хотелось тут же, на месте, дать клятву, что отныне он будет покупать только кефир, и никаких цветов. Впрочем, до "отныне" надо было еще дожить. Доехать до дома, объяснить удивлённой маме, откуда взялся роскошный букет, добрести до койки, упасть в неё, всхлипнуть, закусить уголок подушки и замереть.

Сложнее всего Эдику дался этап "объяснить удивлённой маме". Он несколько раз по дороге порывался выбросить букет в урну, подарить какой-нибудь милой девушке или забыть на лавочке, но для того, чтобы дарить цветы на улице, нужен кураж, а куража не было. Оставлять же трепетные, живые, лиловые все из себя цветы, на лавочке и тем более в урне, было жалко и стыдно перед цветами. Да, а еще - шестьдесят шекелей. Нельзя было просто так взять и запихать шестьдесят шекелей в урну, никак нельзя. Букет был вручен маме со словами: «Должно же быть и в твоей жизни что-нибудь хорошее!», после чего Эдик счел свою часть объяснений законченной и выпал в астрал.

Астрал имел вкус мокрой простыни и натирал ухо. В астрале Эдик провёл три дня, посылая по всем возможным адресам обеспокоенную маму, не ходя в душ и не подходя к телефону. Впрочем, телефон и не звонил, так что подходить к нему было незачем. Через три дня в дверь постучали. Мамы не было дома. Эдик встал, пошатываясь, и подошёл к окну. В окне показывали крыльцо. На крыльце стояла Алёна. Эдик заметался, пытаясь одновременно найти штаны и пригладить волосы. Алёна никогда раньше не приходила к нему домой, она вообще никогда раньше никуда не приходила и ничего не предлагала, всегда он приходил и он предлагал. Распахивая дверь, Эдик споткнулся и уронил стул.

Алёна стояла на крыльце, неприязненно глядя на немытые перила. В руках она держала пакет. Эдик сказал "привет" и запрыгал на одной ноге, подтягивая штаны. На, дорогой, это тебе, сказала Алёна, протягивая пакет. Эдик взял пакет и жестом пригласил Алёну входить. Она вошла, с подозрением глядя на пёстрые стены коридора, а Эдик тем временем заглянул в пакет. Там, перевязанный подарочной ленточкой, лежал букет.

Букет состоял из семи цветков.

Из семи объёмных, мясистых, свежих зелёных кактусов.
Subscribe

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments

  • Расскажи сыну своему

    Время вокруг осенних еврейских праздников еще называют «ужасные дни». У этого есть глубокие философские причины, но, если использовать слово «ужас» в…

  • "Старые и новые сказки" в Хайфе

    И тут я сообразила, что в ЖЖ об этом еще ничего не писала... Я сделала новую программу, под названием "Старые и новые сказки", по-прежнему с…

  • Их бин геки́мен

    Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в…