хорош

И в этот момент Господь подумал: Nie chciała mu dać

Отбросим шоры. Допустим, вам предложили познакомиться с польской лирической песней в исполнении народной капеллы Святокрестовского воеводства. Вы что при этом представили?

А вот и не угадали! Песенка называется «Не хотела ему дать», на языке оригинала "Nie chciała mu dać". Этот привет из Святокрестовского воеводства - длинная история с повторяющимся припевом, в припеве две строки. Первую вы уже знаете из названия, а вторая - nie chaciała mu wcale ta cholera dać! То есть мало того, что не хотела дать, так еще и совсем не хотела дать, холера. Уловили масштаб трагедии? Сейчас я вам ее усугублю.

Начинается с того, что жила-была златоперая курочка, и она не давала петуху пощипать себя за перышки (припев мы помним). Дальше автор рассказывает об утке, тоже типа девушке, предпочитавшей индюка (а мужу-селезню, соответственно, облом), следом идет коза, которой не повезло с супругом — он козел (угадайте, чем кончилось), затем, огорчив козла, перекидываемся на бабку с дедом (у этих та же история), в общем, серые будни заключаются в том, что не дают. Никто и никому, холера. Немолодая святокрестовская певица повествует о происходящем с явным одобрением. То есть холера — она, конечно, холера, но в чем-то по-своему права.

Вот помните сефардскую песню «Адио, керида» из моего прошлого поста? Ту, где юноша поет, что мать отправила девушку в мир, не научив любить другого, поэтому та отравила ему жизнь и для него теперь мертва? Сердца у нее нет, совести нет, жизни нет, холера ей в бок…

Не то что бы я считала песенку «Не хотела ему дать» буквальным переводом песни «Адио, керида». Но, если бы лирический ладино-герой говорил по-польски, ему было бы проще понять неласковую кериду. У нее, мужик, свои причины есть...

Между прочим, последний припев песни «Не хотела ему дать» в оригинальном тексте выглядит иначе: он поется от лица мужчин и повествует о том, что «вы должны нам давать, вы должны нам давать, вы всегда должны нам, холеры, давать». Но женщины из капеллы Святокрестовского воеводства его не поют.

Не хотят — и не поют.
me

Para amar segundo

Этот год у меня получился совсем молчаливым — почти без текстов. Когда, четыре года назад, я шла на свою юнгианскую учебу, моя аналитик, по случайному совпадению — известный израильский поэт, сказала: «Ты не пугайся, во время учебы пишут меньше. Потом нагонишь». «Меньше» - это еще мягко сказано. Ладно. Я не пугаюсь. Учитывая, что весь молчаливый год я практически не слезала со сцены, в этом даже есть определенный стиль.

Это не конспект прошедшего года. Конспекты года мы пишем в частном порядке, и мой на данный момент составляет пятнадцать страниц (он еще не окончен). Первые пять занимает январь, в котором ничего не произошло.

Но совсем промолчать, провожая год, тоже как-то неправильно. Неуважительно, что ли — к окружающим, к году, к жизненному этапу, к Кириллу и Мефодию, наконец. Текстов у меня по-прежнему нет, но есть картинка — зарисовка, моментальный снимок конца декабря. В этом месте к Кириллу и Мефодию присоединяется Ролан Барт, и юнгианское вступление можно считать оконченным.

В прошлые выходные я договорилась с учебной группой собраться в Тель-авивском музее, чтобы всем вместе сходить на выставку, а после куда-нибудь поесть. Таким симпатичным путем мы собрались отмечать день рождения однокурсницы. Знающие меня люди уже уловили здесь ряд тяжелых противоречий, причем совершенно не в том, что однокурсница родилась в августе. Просто, ну мяу, выходной. Тель-Авив. Учебная группа, с которой я и без того общаюсь раз в неделю. Поход на выставку всем вместе... Ну не коллективный я человек. Совсем. Не случайно ближайшая к августу всем подходящая дата нашлась двадцать первого декабря.

Ладно. Даже неколлективный человек должен быть человеком, а не свиньей. Я взяла себя в руки. Написала прощальные письма, пожелала Роману расти хорошей девочкой, поклялась Диме, что всегда его любила, сказала, где лежит черновик завещания, и что те сережки с блестящими камушками Роми может взять себе, когда ей исполнится восемнадцать. Надела темные очки, врубила музыку и покатила в Тель-Авив.

Теперь про музыку. Одной из песен, которой я болела в прошедшем году (я всегда болею какой-нибудь песней) была красивая песня на ладино, под названием Adio kerida. Позже выяснилось, что первая фраза туда залетела из «Травиаты» Верди, но я сейчас о другом. В этой песне отчаявшийся автор прощается с любимой (адио, говорит, керида!), констатируя, что ему больше не дорога жизнь, отравленная ее черствостью и равнодушием. Дальше он желает ей идти искать другого возлюбленного, поскольку для него самого она уже мертва. Не очень понятно, зачем куда-то идти должна именно она, при том, что уходит как раз он, но не будем опошлять символику конкретикой. Красивые песни на незнакомых языках вообще лучше не переводить. Я вот всегда перевожу.

Обычно песню «Адио, керида» начинают с припева. Там сразу акцент на вторую долю, драматично звучит и ложится на нервы. Но, в принципе, можно и с первого куплета начать. Первый куплет выглядит так: «Tu madre kuando te pario (твоя мать, когда тебя родила), e te kito al mundo (и отправила в мир), korason eya no te dio (не дала тебе сердца), para amar segundo (чтобы любить другого)». Ясное дело, вечно мама виновата. Привет юнгианским аналитикам.

Кто-нибудь еще помнит, с чего все началось? Я благополучно, хотя и с некоторым превышением скорости, доехала до Тель-Авива, и там картинно пропустила нужный поворот. В Тель-Авиве довольно сложные развязки, правда. В итоге, чтобы вернуться на стезю праведности, мне пришлось извилисто выкручиваться, возмущаясь сквозь сжатые от удовольствия зубы.

- Ну почему, - шипела я, проворачивая операцию «подрезать десять человек так, чтобы никто из них этого не заметил», - почему, почему я вообще на это согласилась? Я же знала, что так оно и будет! Я же ничего подобного не хотела! Я ненавижу эти развязки! Я не люблю никуда ходить совместно! Почему, почему я вечно соглашаюсь делать то, чего не хочу???

В этот момент в динамиках щелкнул случайный выбор песни, и теплый женский голос мне ответил:

- Tu madre kuando te pario (твоя мать, когда тебя родила) e te kito al mundo (и отправила в мир) korason eya no te dio (не дала тебе сердца) para amar segundo (чтобы любить другого)...

Господи, я так ржала, что заулыбался водитель в соседней машине. Ну вот, теперь все понятно. Мама, ты слышишь? Когда ты отправляла меня в мир, ты не дала мне сердца, чтобы любить другого. Поэтому я такой неколлективный человек, поэтому меня так тяжело вытащить из дома, поэтому я вечно пропускаю повороты, поэтому я так веселюсь, подъезжая к собравшимся однокурсницам, поэтому мой декабрь освещен ярким солнцем и куртку можно оставить в машине, поэтому мы сейчас пойдем на выставку, а после в ресторан, поэтому мы будем там сидеть и говорить о жизни, которая для некоторых из нас прозрачна, а некоторым совершенно неясна. Как будто мы не одни и те же люди, как будто у нас не одна и та же мать, как будто среди нас вообще бывает кто-то другой, как будто у нас не одно и то же сердце на всех, para amar segundo…

Как будто жизнь начнется снова, если его полюбить.
me

Моя Америка

Моя Америка была устроена так: оказываюсь я в каком-нибудь новом городе. Приехала десять минут назад, через пятнадцать уезжаю. Оглядываюсь в нерешительности вокруг. Звонит Юля Орлова, которая все это организовала:

- Вика, видишь машину на углу? Это наш человек, он тебя отвезет. Хочешь есть? Зайди в киоск справа, там работает наш человек, у него горячий обед. Почитать? Книжный налево, наш человек тебе покажет. Позвонить, людей предупредить? Симки продают напротив, впрочем, я им уже позвонила.

Вокруг Юли все устраивалось как-то само. То есть я догадываюсь, что это оно не само, что кто-то был непрерывно этим занят, но Юля, когда я к ней попала, тихо пила со мной мой любимый чай со вкусом зубной пасты. Ночевка завтра? Конечно, договорено. Выступление послезавтра? Разумеется, налажено. Все твои просьбы переданы. Провод для компьютера? В ящике. Второе одеяло? Там два. Сосны? За окном. Дождик включить, чтобы по крыше шуршало? Да ради бога. А теперь его прекратить? Смотри, уже прошел.

Моя Америка была безупречно осенней. Желтые листья росли вперемешку с красными, города подбрасывали гостям монетки под ноги, дождь то прекращался, то начинался, оранжевый свет фонарей отражался в лужах, на каждый концерт кто-нибудь приходил в босоножках, а кто-нибудь в сапогах.

В моей Америке кусты были окутаны паутиной, окна завешены простынями, по крышам ползали привидения, на ступеньках толпились зубастые тыквы, в тыквы были воткнуты ножи. Возле домов торчали некрупные кладбища, оттуда стайками лезли скелеты. Чаще взрослые, но на одном даже несколько детских, с бантиками, а с ними скелет собаки.

Вообще, скелетов собаки — в смысле, внутри самих собак — в моей Америке оказалось много. В Вашингтоне меня щедро обмахивали хвостами Лилу и Сури, сладкая парочка, никуда друг без друга: гладенькой Лилу достались нюх, мозги, умение ориентироваться и прекрасная память, а зато маленькой усатой Сури с кривыми лапками— вся в мире красота. В Черри-Хилл у меня на руках по-кошачьи урчала волкодав Белка весом в один килограмм двести грамм, в одном доме в Бруклине я познакомилась с обаятельным Дюком, которого смешение пород продвинуло почти до человеческого уровня, а в другом мимо меня проскользнули два прекрасных кота, в пригороде Бостона со мной возле холодильника общался лучший в мире доберман Сеня, и мое сердце прилипло к тому холодильнику, как магнит. Что же касается кота Авдея в Матаване, с ним мы целовались в постели. Но Оксана никому не покажет той фотографии, она обещала.

В моей Америке я в очередной раз убедилась, что женщина с высшим образованием и чувством юмора может многое, женщина с высшим образованием, чувством юмора и чемоданом может практически все, а уж женщина с высшим образованием, чемоданом и в бешенстве может распахивать взглядом стеклянные двери, менять расписание поездов, силой мысли разгонять толпу и включать кондиционер на центральной автобусной станции. И хрен уже с ним, с чувством юмора. Когда я оттуда уезжала, там было тихо и играла классическая музыка. Клянусь.

Я находила вверх ногами какие-то немыслимые десятки тысячи шагов вдоль городов, а еще вдоль сцены. Вдоль сцены отлично ходится вверх ногами.

В Вашингтоне Аркаша Дубинчик сумел понять из моих объяснений, что «юсб-вход» - это, на самом деле, мини-джек (Аркаша, респект!), а еще мне подарили цветы, хотя знали, что уже на следующий день я еду дальше. И это было как-то очень правильно и приятно, получить цветы просто ради того, чтобы цветы — были.

В Филадельфию из Вашингтона меня вез Гриша - тоже работа Юли Орловой, причем в прямом и переносном смысле: и сам Гриша, и то, что он приехал за мной. Мы ехали под дождем, вместо двух часов четыре с половиной, и это была отличная поездка (а еще я узнала, что в Америке тоже бывают пробки). Все это время нас ждали на местном радио, ждали без звука, без возражений, без косого взгляда, а когда мы, наконец, доехали, сказали не «мать вашу, где вы все это время были, у нас весь график к черту полетел», а «как хорошо, что вы доехали, как мы вам рады, хотите чаю?». Я не знаю, где делают таких людей…

Перед выступлением в Лангхорне (Оля, он так произносится?) Оля Донская на просьбу чего-нибудь пожевать сбегала за угол и принесла, чуть запыхавшись, банкет на сотню человек. Вот, сказала, вы же проголодались, поешьте хоть чего-нибудь… Тут подошла ее мама и добавила «перед ужином».

А Филадельфию мне подарили целиком. Протянули, как яблоко в ладонях, вложили бережно в протянутые руки, я откусила кусочек и меня окружило волшебным царством — бери, смотри, вдыхай, второго такого не будет, второго такого нет. Юра, я знаю. Второго такого — нет.

И, поскольку герою сказки за волшебный подарок надо что-нибудь с себя отдать — за Филадельфию я отдала лак с ногтей, оттирая растворителем свежую краску с сиденья автомобиля. Не надо спрашивать, ладно? Это был потрясающий день.

Потом мы прошагали ногами весь Бостон с еще с одной Олей, моей коллегой - два практикующих психолога, знакомые с девяносто четвертого года. «Оля, - говорила я, - два практикующих психолога в состоянии разобраться с картой бостонского метро». «Вика, - говорила Оля, - два практикующих психолога могут осилить этот салат». Болтали, ржали, обсуждали историю США. Пытались приманивать белок в центральном парке. Пытались найти орехи, чтобы повысить мотивацию белок. Пытались найти, где поесть. Придумали заголовок: «Два практикующих психолога отжимали орехи у белок в центральном парке».

На выступлении в Кембридже оказалось, что мы близкие родственники примерно с шестьюдесятью людьми. Два часа побыли вместе, теперь в разлуке. Вы слышали «дзынь»? Это разбилось мое сердце.

В перерыве на выступлении в Бруклине хозяин дома, Миша Постолов, охнул внезапно:
- Ты ж из Израиля! Ирка, неси малину!
И Ирка принесла малину, и я ее съела, всю коробку, в одно лицо. Миша, мне даже не стыдно…

В Бруклине было вообще как дома. Когда я приехала, взмыленная с дороги, Лена дала мне халатик для ванной (я ощутила себя Эмилией — вы святая!), а еще на вечер пришли мои любимые американские родственники, причем практически все. Увезли к себе ночевать и кормили правильным борщом в двенадцать ночи.

Как-то у меня все про еду получается. После выступления в Нью-Джерси мне подарили коробку черники! Сказав «это вместо цветов». По-моему, прекрасная идея. Голодный автор вряд ли смог бы жевать с такой же скоростью цветы.

Выступление в Нью-Джерси было последним. Называлось «Башенник». И хозяин Башни, Сережа, фотографировал меня с гостями и смешно командовал — смотрим сюда, улыбаемся, все еще улыбаемся, смотрим все еще сюда, улыбаемся, смотрим, все еще смотрим, не отрываемся, смотрим сюда…

Сережа, я все еще смотрю. И улыбаюсь.

А в последний день я сбежала гулять по Манхеттену. Поздно вечером возвращалась, пошатываясь, на вокзал, чтобы уехать в Матаван — к Андрею и Оксане. По Пятой Авеню, вдоль небоскребов, одна в шумном, мокром и пестром городе, под перевернутым небом, так далеко от дома, как еще никогда не бывала. Даже Юле уже написала, что последний концерт окончен, значит — всё. Люди спокойно текли сквозь меня. Машины мимо — вжих, вжих.

И тут пишет Оксана: ты возвращаться в семью собираешься? Ужин ждет.

Вот так идешь по другой половине земного шара, куда приехал две недели назад, один-одинешенек под небоскребами, а тебя там трогают за плечо — ты возвращаться в семью собираешься? И ты понимаешь, что из семьи никуда и не уезжал.
me

Расписание у нас плотное, зато интенсивное

В Фейсбуке все довольно живо, а тут потише (за что и любим). На всякий случай, вот ивенты моих американских выступлений. Там все нужные пароли, явки, адреса и телефоны.
Если у вас нет фейсбука, можно просто воспользоваться этими данными и придти туда.
(подумав) Если у вас есть фейсбук, то тоже.

Вашингтон 19 октября: https://www.facebook.com/events/402300250433384/
Филадельфия 20 октября: https://www.facebook.com/events/463550891170585/
Бостон 25 октября: https://www.facebook.com/events/1154292061423143/
Нью-Йорк 26 октября: https://www.facebook.com/events/3020801501323534/
Нью-Джерси 27 октября: https://www.facebook.com/events/1398397026993734/

Офигеть Нормально все, ага.
спокойный

Анонс

Когда-нибудь я утону в диване. Закинусь стихами Лонгфелло, вставлю в вену концерт Гершвина для фортепиано с окрестром, заполирую жареными зелеными помидорами и больше не встану. Это будет прекрасное самоубийство, и длиться оно будет вечно.

В этом месте самое время сказать, что на следующей неделе я еду в Америку. Выступать. С текстами. Если этого недостаточно, то еду я в три штата, где в четырех городах пройдут пять моих выступлений. Вашингтон, Филадельфия, Бостон, Нью-Йорк.

Диван не едет. Говорит, Гершвин с Лонгфелло уже там, и хватит с вас. Я буду скучать, говорю. Не ври, говорит.

Washington DC, 19 октября, вопросы - к Arkadi Doubintchik.
Филадельфия 20го, у Olga Donskoy.
Бостон, 25 октября, MIT.
НЙ, Мишкаленки, 26 октября Yelena Postolova
Новые Джерси (Secaucus), Sergei Shmulyian, 27 октября.

Все, с кем мы когда-то говорили — а как же Америка, в Америку-то когда же? Ну вот. Уже сейчас.
хорош

Жили-были в Судный день

- Пожалуйста, ваши права, - говорит полицейский, ласково улыбаясь.
- У меня нет прав, - отвечаю так же. - Не собрался еще получить.
- Понимаю, - с нежностью отзывается полицейский, - такое время, у всех куча дел. А документы на машину есть у вас?
- Нету, - развожу руками, - извините, не срослось.
- Где же вы машину-то взяли?
- Да на стоянке, возле парка. Стояла одна, ключи в замке зажигания, я, естественно, взял.
- Конечно, - понимающе кивает полицейский. - Ладно, езжайте. Постарайтесь дальше ехать все-таки вдоль дороги, не поперек. Хорошей вам записи в Книге Жизни!
- Спасибо, и вам, - я жму на газ.

Доезжаю до супермаркета, кошелек кладу в задний карман, выхожу. Иду по улице, чувствую, кто-то вытаскивает кошелек. Оборачиваюсь — убегает небритый тип.
Я бегу следом, снимаю с себя часы, догоняю и вручаю ему. Он надевает мои часы на руку и желает мне хорошей записи в Книге Жизни.

В супермаркете набираю тележку продуктов, везу мимо кассы.
- Кошелек, - объясняю кассиру, - украли только что.
- Понимаю, - кивает кассир, - берите так.
Вот у кого точно будет хорошая запись, с завистью думаю я. Под праздник в супере не протолкнуться. На выходе нищенка сидит, перед ней гора продуктов и электротоваров.
- Хорошей записи в Книге Жизни! - желает мне нищенка. Это наша директор школы, Анна Степановна. Нервы лечит после работы.
- Привет от моего оболтуса, Анна Степановна! Окно в учительской, которое он позавчера стулом разбил, я вставлю сразу после Судного дня!
- Бог с вами, Алексей Дмитриевич, - смеется Анна Степановна, - я уже за свой счет вставила, это разве расходы. Дети так мило шалят.

Она мне машет рукой, и я иду дальше, везу тележку, взятую из супермаркета, слушаю пение птиц. Так хорошо перед Судным Днем, так тепло на душе.

Смотрю, возле лужи дерется кто-то. Подхожу — Иван, приятель мой, бьет Моисея, коллегу по Институту Культуры.
- Пролетарии, объединяйтесь! - призываю их нежно. - Возлюбите ближнего своего!
Получил от Ивана в челюсть ногой, Моисей еще сверху добавил. Объединились, значит.
Ой-ой-ой. Постонал. А потом к полицейскому.
- Извините, - кричу, - хорошей записи в Книге Жизни, мне тут только что дали в челюсть ногой!
Полицейский дымит сигареткой.
- Перед Судным Днем все нервные, я тоже заметил. Многое надо переварить.
- Ну так накажите их! - предлагаю.
- Не могу, - докуривает полицейский, - у нас товарищеский матч по пляжному волейболу со сборной городской тюрьмы.

В больнице чистота, тишина, пустота. Хирурги смотрят сериал «Убийство матом», медсестры вяжут модель яйцеклетки. Больные поправились все ради Судного Дня. Неловко мне стало с челюстью лезть, прилег на скамеечку полежать.

Мимо птица летит, только крыльев у нее почему-то три. Глюки, что ли?
- Богу твоему в глотку глюки, - обижается птица. - Я Курочка Ряба! Только что снесла вам золотое яйцо.
Тут я заплакал. Вот оно, оказывается, как. Не вышло нам хорошей записи.
- Ряба! - ору во все горло, а слезы льются потоком. - Птица, дура! Тебе не стыдно? Дай нам годик, мы все исправим! Мы убивали, крали, прелюбодействовали, сквернословили, льстили, упрямились, не верили, фальшивили, поджигали, но директор школы нашей, Анна Степановна, хороший же человек!
И плачу, плачу.
- Да ладно, - Ряба в другую сторону полетела, - я пошутила. Нормальное я вам яйцо снесла, простое. Молитесь дальше.
Всплеснул руками, догнал Рябу по небу, обнял на лету.
- Ряба, - глажу ее по перьям, - птица, дура.

Ряба пискнула, обозвала меня ненормальным, вывернулась и упорхнула. Один я остался, лечу по небу, машу руками. И слезы текут.

Простое снесли нам яйцо, простое. Дали годик, мы все исправим. Будет нам хорошая запись в Книге Жизни.
me

Пока жива моя надежда

Сегодня утром я передумала иметь детей. Этот факт не отменил необходимости везти в школу мою старшую дочь Мусю (в связи с чем я, собственно, и передумала ее иметь). Можно было бы никого никуда не везти, если бы я передумала иметь детей восемнадцать лет назад, зачеркнуто, если бы моя старшая дочь Муся не проспала. Но, так как восемнадцать лет назад я была занята чем-то другим, не помню, чем, а сегодня утром Муся проспала, везти ее в школу все-таки пришлось.

Выезжаем. Мама, вздыхает Муся, а что сказать, почему я опоздала? Не переживай, говорю, напишем тебе записку. Мама, вздыхает Муся, а что мы напишем в записке?

Элементарно. Я опоздала в школу, потому что сегодня утром моя мама передумала иметь детей.

На самом деле, той школы осталось всего-ничего. В День Независимости классная руководительница, шалунья, разослала напоминалку: дорогие родители, не забыли, через три недели у нас выпускной? И картинка: израильский флаг. Я как увидела сообщение в классном чате в праздник, так было опять передумала иметь детей, но передумала. Три недели как-нибудь дотяну.

Пока у них вовсю идут экзамены. Не до выпускного, как можно было бы подумать, а приблизительно до конца июля. Я спросила у Муси — как же так получилось, что выпускной устроили посреди экзаменов? Не логичней ли в самом конце, когда все уже отстрелялись?

Мама, отвечает мне Муся, экзамены все сдают разные, некоторые их потом пересдают, у некоторых отдельные факультативы, короче, если делать выпускной после того, как вторая половина класса сдаст экзамены, первая половина уже будет в армии. И отстреляется еще нескоро.

Черт. Половина класса будет в армии, да. У всех уже лежат повестки.

На прошлой неделе моя курносая половина класса сдавала обществоведение. И жаловалась: смотри, у экзаменационной брошюры типовая титульная страница. Там описана процедура проведения экзамена, удельный вес каждого вопроса, требования к экзаменатору и все такое. И для каждого экзамена отдельным параграфом «разрешенные материалы». Например, на экзамене по математике разрешенные материалы — страница формул и калькулятор, на английском — словарь, на дисциплине под названием «Тора, Пророки и Писания» - полный текст Торы, Пророков и Писаний. И так далее. Только на брошюре по обществоведению в строчке «разрешенные материалы» цинично написано: «никаких». Обидно, нет?

Обидно, да. Мы с Мусей решили, что на экзамене по обществоведению запросто можно разрешить выпускникам пользоваться израильским флагом. А еще - государственным гимном. Настигли бедного выпускника сложности, он встает, откашливается и запевает: «Пока жива моя надежда...». Заканчивает петь, садится и пишет дальше. Можно при этом завернуться в израильский флаг.

(Муся подала идею: на особо сложных вопросах встает и запевает гимн весь класс. Только ради того, чтобы увидеть лицо экзаменатора).

Хотя лучше сделать универсальный список, на все случаи жизни. Скажем, материалы разрешенные к пользованию на любом экзамене: страница формул, словарь и полный текст Торы, Пророков и Писаний. А вдобавок израильский флаг и государственный гимн. С такой оснасткой любой выпускник что хочешь сдаст.

(И это не шутка, учитывая мой студенческий опыт: представляете, сколько интересного материала можно тоненько вписать карандашом между строк полного текста Торы, Пророков и Писаний? Да тут даже без государственного гимна можно обойтись!).

Муся, говорю, пока жива моя надежда… Что нам надо для выпускного?
Ничего особенного, пожимает плечами Муся. Ну, платье купить. Туфли тоже желательно. Костюм Яриву вроде родители покупают. Какое счастье, горячо вставляю я.

Да, Ярив. Выпускной у них по западным стандартам, туда идут парами. Пара может быть любая — приятели, подруги, парень с девушкой, кто хотите. Муся с Яривом — давние друзья, он пригласил ее на выпускной, и теперь они согласовывают внешний вид. Надо видеть этого Ярива. Два метра мускулов, стрижка «ежик» и поэтический дар. На Мусино сообщение, что мы едем в Тель-Авив покупать платье, спросил упавшим честным голосом: «Со мной?».

Муся его успокоила, что это мы сами как-нибудь. Не получится платье найти, так встанем на набережной, завернемся в израильский флаг и запоем «Пока жива моя надежда». Кстати, если кто-нибудь знает, где стоит смотреть выпускные платья в Тель-Авиве, пожалуйста, расскажите мне. Мы с Мусей знаем только где в Тель-Авиве суши. Это в данном случае примерно так же полезно, как израильский флаг. И как Ярив.

Они оканчивают школу. Они уходят в армию. Они уже не дети… или дети? Я всем говорю, что у меня есть маленькая большая девочка и большая маленькая девочка. Большая маленькая девочка переходит в третий класс, гоняет на самокате, обсуждает «Властелина колец» и собирается строить многоэтажное здание в Тель-Авиве. Уже присмотрела, где конкретно — возле моря (надеюсь, она устроит там, внутри, магазин выпускных платьев). А маленькая большая девочка сдает экзамены, надевает рваные джинсы, красит глаза и уматывает на всю ночь праздновать с друзьями День Независимости. Рассказывает потом: они ехали в центр на трамвае и на каждой остановке пели гимн: пока жива моя надежда... В конце дороги уже пел весь трамвай. Кто-то играл на гитаре, кто-то размахивал флагами (хотя это и не был экзамен по обществоведению). Муся сидела на плечах у знакомого парня и дудела в трубу. С ней в центре города здоровается каждый первый. Она обожает личи и ненавидит обществоведение. В армии она хочет быть инструктором, желательно на базе боевых частей. До армии уходит на год волонтером по программе, приносить пользу обществу и знакомиться с жизнью. Мало ей калькулятора, словаря и страницы формул.

- А завтра, - спрашивает, - сможешь меня в школу отвезти? Или ты снова передумаешь с утра иметь детей?
- Отвезу, - говорю, - не беспокойся. Не передумаю.

Я не передумаю, пока жива моя надежда.
me

Post-date

Существует древняя шумерская легенда (по некоторым источникам, она аккадская): чтобы родился человеческий младенец, для него открывается дверца между этим светом и тем. В момент рождения злые духи из преисподней прорываются в эту дверцу, чтобы поскорей забрать себе ребенка — известно ведь, что духи не размножаются, и у них самих не может быть детей.

Из-за этого рядом с матерью при рождении обязательно должны находиться другие люди. Те, кто всем сердцем желают оставить младенца на этом свете — по крайней мере, на время. Известно ведь, что рано или поздно мы все оставляем этот свет.

И каждый год в день рождения человека над его головой опять открывается дверца: злые духи не очень умны, считать они не умеют, для них человек в день рожденья — все тот же младенец, которого можно схватить. Отсюда и возникла традиция поздравлений и праздников: с каждым поздравлением злые духи ослабевают, люди заслоняют «новорожденного» от них, и он продолжает спокойно расти — до тех пор, пока ему не придет время уйти туда, где уже не властны злые духи.

Тех поздравлений, которые я получила в этом году, мне теперь надолго хватит. Злые духе не просто отогнаны — сметены. Я чувствую, что вы меня обняли в день рожденья, согрели, стеной заслонили. Сменился день, закрылась дверца, время катится дальше. С годами людям все легче живется: нас уже так много по эту сторону света, что всегда найдется, кому вступиться. Поэтому я и придумала эту легенду — и теперь это чистая правда. Спросите духов.
хорош

22.03.2019

Десять лет назад у меня тоже был день рожденья. И я тогда за двадцать минут написала байку про ученого кота — просто так, от хорошего настроения.

С тех пор мой кот прошел долгий путь, завел друзей, объехал мир и выучил пять или шесть иностранных языков (фигли, он ученый или кто?), из-за неразборчивости в связях дошел даже до суда, хотя в итоге пошел на мировую. Он у меня невредный котик.

В юности, правда, часто зазнавался и не помнил родства, но с возрастом признал свои ошибки и даже официально взял мою фамилию, за что я ему до сих пор благодарна. С днем рожденья нас с тобой, дорогой Хатуль Мадан. Для кота ты вполне долгожитель, особенно если прибавить меня. Вот вам и #10yearschallenge.

* * *
Речь о тех временах, когда русских интервьюеров в израильских военкоматах еще не было, а русские призывники уже были. Из-за того, что они в большинстве своем плохо владели ивритом, девочки-интервьюеры часто посылали их на проверку к так называемым "офицерам душевного здоровья" (психологам или социальным работникам), чтобы те на всякий случай проверяли, все ли в порядке у неразговорчивого призывника. Кстати, офицер душевного здоровья - "кцин бриют нефеш" - сокращенно на иврите называется "кабан". Хотя к его профессиональным качествам это отношения не имеет.

Офицер душевного здоровья в военкомате обычно проводит стандартные тесты - "нарисуй человека, нарисуй дерево, нарисуй дом". По этим тестам можно с легкостью исследовать внутренний мир будущего военнослужащего. В них ведь что хорошо - они не зависят от знания языка. Уж дом-то все способны нарисовать. И вот к одному офицеру прислали очередного русского мальчика, плохо говорящего на иврите. Офицер душевного здоровья поздоровался с ним, придвинул лист бумаги и попросил нарисовать дерево.
Русский мальчик плохо рисовал, зато был начитанным. Он решил скомпенсировать недостаток художественных способностей количеством деталей. Поэтому изобразил дуб, на дубе - цепь, а на цепи - кота. Понятно, да?

Офицер душевного здоровья пододвинул лист к себе. На листе была изображена козявка, не очень ловко повесившаяся на ветке. В качестве веревки козявка использовала цепочку.
- Это что? - ласково спросил кабан.
Русский мальчик напрягся и стал переводить. Кот на иврите - "хатуль". "Ученый" - мад'ан, с русским акцентом - "мадан". Мальчик не знал, что, хотя слово "мадан" является наиболее очевидным переводом слова "ученый", в данном случае оно не подходит - кот не является служащим академии наук, а просто много знает, и слово тут нужно другое. Но другое не получилось. Мальчик почесал в затылке и ответил на вопрос офицера:
- Хатуль мадан.

Офицер был израильтянином. Поэтому приведенное словосочетание значило для него что-то вроде "кот, занимающийся научной деятельностью". Хатуль мадан. Почему козявка, повесившаяся на дереве, занимается научной деятельностью, и в чем заключается эта деятельность, офицер понять не мог.
- А что он делает? - напряженно спросил офицер.
(Изображение самоубийства в проективном тесте вообще очень плохой признак).
- А это смотря когда, - обрадовался мальчик возможности блеснуть интеллектом. - Вот если идет сюда (от козявки в правую сторону возникла стрелочка), то поет песни. А если сюда (стрелочка последовала налево), то рассказывает сказки.
- Кому? - прослезился кабан.
Мальчик постарался и вспомнил:
- Сам себе.

На сказках, которые рассказывает сама себе повешенная козявка, офицер душевного здоровья почувствовал себя нездоровым. Он назначил с мальчиком еще одно интервью и отпустил его домой. Картинка с дубом осталась на столе.
Когда мальчик ушел, кабан позвал к себе секретаршу - ему хотелось свежего взгляда на ситуацию.

Секретарша офицера душевного здоровья была умная адекватная девочка. Но тоже недавно приехала из России.
Босс показал ей картинку. Девочка увидела на картинке дерево с резными листьями и животное типа кошка, идущее по цепи.
- Как ты думаешь, это что? - спросил офицер.
- Хатуль мадан, - ответила секретарша.

Спешно выставив девочку и выпив холодной воды, кабан позвонил на соседний этаж, где работала его молодая коллега. Попросил спуститься проконсультировать сложный случай.
- Вот, - вздохнул усталый профессионал. - Я тебя давно знаю, ты нормальный человек. Объясни мне пожалуйста, что здесь изображено?
Проблема в том, что коллега тоже была из России...

Но тут уже кабан решил не отступать.
- Почему? - тихо, но страстно спросил он свою коллегу. - ПОЧЕМУ вот это - хатуль мадан?
- Так это же очевидно! - коллега ткнула пальцем в рисунок.- Видишь эти стрелочки? Они означают, что, когда хатуль идет направо, он поет. А когда налево...

Не могу сказать, сошел ли с ума армейский психолог и какой диагноз поставили мальчику. Но сегодня уже почти все офицеры душевного здоровья знают: если призывник на тесте рисует дубы с животными на цепочках, значит, он из России. Там, говорят, все образованные. Даже кошки.
хорош

Так получилось в Тель-Авиве

Ну вот, а теперь «Так получилось» в Тель-Авиве. Точнее — в Яффо.
В мастерской художника. Точнее — скульптора.
Формат немного другой, менее официальный, более камерный. Приходить попросили, по возможности, со своими стульями, спальниками и палатками.
Ладно, про спальники и палатки наврала. Про стулья правда.

Пятнадцатого марта, в 18:30, по адресу Ха-Тхия 14, studio 121 Яффо

Фейсбук event вот здесь.
Записываться там в комментариях или здесь в комментариях. При записи уточните, пожалуйста, сколько вас человек.

Пароль - бутерброд с сыром.


VR-33