?

Log in

No account? Create an account
I'm reviewing the situation

> recent entries
> calendar
> friends
> profile
> previous 20 entries

Friday, December 7th, 2018
10:33 pm - Слом шаблона об колено
Ханука — праздник бытовых чудес. Он не о том, что бывает, если хорошо себя вести, он о том, что вообще бывает. Немножко тут, капельку там, по сусекам поскрести, по подвалам подмести, искоса посмотреть, голову наклонить, добавить масла и размешать. И, конечно, зажечь свечу.

Я хожу по улицам и ловлю глазами праздничную мелочь. Рассовываю по карманам, коплю на черный день. Смотри, смотри. Всю неделю прямо сейчас здесь происходит крошечное домашнее чудо, которое заключается только в том, что нигде другом месте такого нет.

* * *
Молодая религиозная пара зажигает ханукальные свечи. Не в доме, не возле дома, не у подъезда и даже не где-нибудь в парке, а просто на улице, возле дороги. Надеюсь, им просто так захотелось, а не то что бы лучшего места для них не нашлось. Впрочем, место вполне подходящее: здесь до сих пор не горит ни одной свечи.

А теперь вот горят, толстенькие рядком, важно покачивая пламенем.

Мужчина возится вокруг закрытого подсвечника-ханукии, ставя его потверже и поправляя стекло. Мимо быстрым шагом идут прохожие. А женщина, совсем еще юная девочка в высоком платке-тюрбане, тихонько что-то поет - напевает свечкам, ласково и мелодично, чтобы на незнакомой улице им не было страшно. Свечи жмурятся от ее голоса как котята и, кажется, вот-вот заурчат.

* * *
На поле в парке играют две женские футбольные команды. Я застреваю посмотреть: красиво играют.

С краю поля болеют зрители, среди них кудрявый малыш в футболке с надписью «чемпион». Смотрит, не отрываясь.
- Папа, - спрашивает завороженно, - а мальчики тоже могут играть в футбол?
Задерживаю дыхание. Длинный папа, держащий чемпиона на плечах, косится по сторонам и веско отвечает:
- Безусловно, Рони. В футбол могут играть АБСОЛЮТНО ВСЕ.

* * *
В рифму, совершенно в другом городе компания тоже гоняет мяч. Трое смуглых ребят восточного вида, белокурый русский, вратарь с длинными пейсами, двое эфиопов и араб.

- Елена! - кричат игроки высокому русскому, - Елена, бей на правый край!

Я вспоминаю, что в футбол могут играть абсолютно все: у светловолосого нападающего Елены из-под куртки видна помятая юбка. Елена подпрыгивает и бьет, игроки задирают головы и глядят, мяч летит по дуге, отражаясь в лужах. Тут бы появиться пяти разноцветным мамам (две темнокожих, три горбоносых, одна в хиджабе, одна в парике, ну и последняя, видимо, с балалайкой наперевес), но вместо них раздается приятный бас:

- Пончики, пончики! Налетай! - это хабадники несут Слово Божье, воплощенное в калориях и варенье.

Команда распадается и бежит наперегонки. Бородатый податель пончиков покачивает подносом, видит их восьмерых и комментирует:
- О! Ханукия!

Вдоль подноса идет полосатый кот, делая вид, что он тут просто так.

* * *
В районе пабов за уличным столиком сидит компания их трех усталых человек. Отдельно, рядом, стоит их запах. Ленц сказал бы: «Коньяк, ром, вишневая настойка, абсент...» - а еще, подозреваю, стеклоочиститель «Блик два».
Огибая запах, ловлю разговор:
(первый собеседник, с неподдельным удивлением)
- Что? У тебя — сценофобия? Серьезно?
(второй, с прекрасной дикцией, печально)
- Ну да. А у кого ее нет?

Интересно, а сценофобы могут играть в футбол?

* * *
Возле шоссе стоит рекламный щит, разделенный на две части — так, что плакаты на двух половинках щита не связаны между собой. Еду мимо, прищуриваюсь. На верхней - портрет недавно покойного главного сефардского раввина, с посвящением: «Отец, мы продолжаем». На нижней, вплотную к верхней — огнедышащий дракон и подпись: «Наши игры с огнем».

* * *
Двое высоких плечистых парней, переругиваясь, возятся возле открытого автомобиля, широкими спинами загораживая происходящее. «Труп прячут» - мелькает в голове, и я немедленно подхожу поближе.

Вблизи выясняется, что парни деловито и споро собирают на обочине резное деревянное трюмо. Вечерний дождик кропит кокетливый силуэт на гнутых ножках. Трюмо покачивается, волнами отражая улицу, фонари, лужи и горящие свечки в доме напротив.

- Дерево треснуло, сука, - сплевывает один из парней. - Шатается, тля.
- Гонишь, тля, - отвечает второй. - Это, сука, семнадцатый век.

Мимо трюмо идет девчонка, ловит свое отражение и быстро поправляет влажные кудри, приводя их в ей одной заметный порядок. Зеркало семнадцатого века отражает ее расплывчатой и таинственной. Один из парней затихает и тоже во что-то всматривается. Другой закуривает, обволакивая дымом волнистое стекло.

Я любуюсь семнадцатым веком на обочине нового года и тоже машинально что-то на себе поправляю. «Вот бы, - думаю, - они его здесь насовсем оставили». Парни устало курят, и свечки расплываются в старой раме, напоминая, что нигде и ничего не остается насовсем.

(41 comments | comment on this)

Sunday, September 9th, 2018
12:15 am - Рош Ха-Шана
Когда я думаю об Адаме,
я сразу думаю о рояле:
как он стоит там, в кустах,
блестящий, новенький, черно-белый.
и Адам, блестящий, новенький, черно-белый,
поправляет бабочку (машинально подумав "бабочка")
и садится за клавиши, собранный и спокойный.

Вот он опускает пальцы на клавиатуру.
Раздается аккорд - первая слава творению,
потом арпеджио, первая радость жизни,
и следом мелодия, первая лестница в небо.
Адам сидит за роялем, немного откинувшись,
голова его поднята, руки его парят,
и с ним Всевышний, смущенный и торжествующий
от того, что не знает, какой будет следующая нота.
Сверху слушают птицы, не знающие усталости,
и голое небо, не знающее стыда.

Адам заканчивает первое исполнение.
Всевышний тихо плачет от умиления.
Спускается легкий дождик,
целует землю. А из кустов
высовывает кудрявую голову Ева
и спрашивает с любопытством:
- Это кто тут играл?
Адам встает, расправляет плечи, секунду медлит,
выставляет вперед подбородок и отвечает:
- Это Я, Адам.

Потом не выдерживает напряжения и почесывает промежность.
И тут же страшно смущается, сам не поняв — отчего.
Ева фыркает и исчезает, мелькнув обнаженным телом,
Адам, сорвавшись с места, ломится к ней за кусты.
Доносятся звуки возни, тихий шепот, хихиканье, стоны,
и Евин голос: «А из рояля мы сделаем колыбель».

Всевышний бормочет: «Черт вас всех побери. Опять начинать сначала».
Но по тону слышно, что он не против.

(11 comments | comment on this)

Wednesday, September 5th, 2018
5:59 pm - Непервое сентября
Первое сентября в Израиле в этом году оказалось вторым. В школу от нашего коллектива отправился гордый Роман в виде прилежной второклассницы и лохматая Муся-выпускница, в виде «нет, мама, это нормальная майка». Мы немного поспорили по поводу майки, потом торжественно проводили школьниц, Дима уехал на работу, я вернулась досыпать.

Через час меня разбудила рассылка из секретариата поселения: у нас, пишут, происходит «фактический инцидент». Это означает, что в поселение проник террорист (если инцидент «тренировочный», значит, местный танковый батальон тренирует скорость реакции. А если «оборонный», значит, что-то происходит, а нам не говорят).

Я занервничала. Не люблю, когда рвут ухи… в смысле, когда проникают террористы. Может, он просто пришел, чаю попить, но, может, и не просто? Надрывно завыла сирена, разбудив тех, до кого не добрался первый звонок. Вовремя мы детей сдали в школу.

Следующей рассылкой мне велели запереть двери и окна. Одно окно у нас, считай, не запирается, потому что кошки научились отпирать его снаружи лапой. Я заперла остальные и понадеялась, что террорист окажется глупее кошек.

Дальше в моем телефоне взорвался родительский чат: за десять минут пришло семнадцать сообщений - чего вы думаете делать, и надо ли срочно забирать детей. Я, в общем, тоже задумывалась в эту сторону, хотя и без энтузиазма: в школу хотя бы кошки не ходят через окно.

Школа тут же прислала четыре письма, с убедительной просьбой детей не забирать. Там у них, пишут, лучшее бомбоубежище Южного Округа, к тому же дежурит армия, полиция и подмога из соседнего поселения. Пожалуйста, дорогие родители! Не надо сюда еще и вас…

Между прочим, израильские родители — вполне реальная сила. Много лет назад, еще когда Муся ходила в детский сад, тоже возник «фактический инцидент». Я тогда как раз была возле садика — и, в ту же минуту, как объявили про террориста, увидела, как туда же мчатся человек семь вооруженных мужчин. С разных сторон — часть бросили машины на обочине, часть просто мимо шли по своим делам. И тот, старый, родительский чат посыпался сообщениями: «Ицхак поехал к детям, с оружием», «Давид с пистолетом уже в садике», «Йонатан выехал», «Ави сейчас доедет», «Рон позвонил, что уже там»…

На месте того террориста, я бы не стала нападать на детский садик. В Израиле есть гораздо менее защищенные места: военные базы, ядерный реактор, или, допустим, Генштаб. А вот чтобы проникать в наши образовательные учреждения — надо, реально, быть террористом-самоубийцей. Хотя, строго говоря, кому это мешало и когда.

Пока я мысленно листала ностальгический альбом «мой предыдущий теракт с участием ребенка», школа с завидным терпением слала сообщения, чем заняты дети, где находятся, как себя чувствуют и почему их сейчас не надо забирать. Еще чуть-чуть, написала я Диме, и нам начнут присылать портреты детей по одному.

Кстати, как я потом узнала, они провели-таки свой праздник начала учебного года. Объяснили детям, что сирена — сиреной, мы тут все в защищенном пространстве, вон в то окошко видно армию, в это — полицию (Йоси, отнеси им печенья), а мы давайте допоем, пожалуйста, песню «Сентябрь к нам приходит каждый год, а с ним учеба» на мотив старинного псалма «Возрадуйся, народ Израиля, и открой сердце Всевышнему своему».

На мой вопрос Диме, что делать, если террорист полезет в то окно, которое открыто, как наше сердце Всевышнему своему, ответ был «сразу звонить в полицию». Я представила, как буду говорить с полицией, одновременно («уйди, противный!») выталкивая террориста из окна. Вздрогнула, сжала зубы и мужественно заперла окно на карандаш.

- Народ, спокойно, все уже в порядке, - снова ожил родительский чат. Приветливый голос одного из пап объяснил, что террорист проник на нижнюю улицу и начал кидаться камнями, после чего попытался перелезть через забор. Там его встретил хозяин дома, на шум прибежала пара соседей, и террорист был передан в руки закона. Сейчас армия прочешет окрестности, и дадут отбой.

На этом все и кончилось. Ну или еще что-то происходило, а нам не говорят.

Вечером мы традиционно ели шоколадный тортик в честь начала учёбы, а я все пыталась выяснить у Романа, как он пережил такой тяжелый день. Роман с восторгом рассказывал, что они трубили в шофар, ели печенье и играли в прятки, причем все это — в подвале. Я старалась не думать, что бы было, если бы дети просто гуляли по той самой улице. Или шли домой из магазина. Или сидели на качелях. Но нельзя же на целый день запереть их в школе!

Или можно?..

Муся встала из-за стола и солнечно улыбнулась:
- Спасибо, было очень вкусно! Я пошла гулять.
Я открыла рот, потом закрыла, открыла снова и сказала:
- Майку переодень.

(91 comments | comment on this)

Thursday, August 2nd, 2018
12:14 am - Semper Excelsior
У каждого в жизни свое назначение.
Вот Софья Марковна.
Ей шестьдесят четыре.
Рыбой, которую она пожарила
в сметане за эти годы,
можно было бы заселить небольшое озеро.
Детьми, которых Софья Марковна не родила,
можно было бы заполнить целый детсад,
или техникум, или подразделение,
танковое или пехотное.
Из книг, которые Софья Марковна не прочитала,
можно собрать Александрийскую библиотеку,
а в придачу Библиотеку Поэта
и на сдачу тайный архив Ватикана.

Шестьдесят четыре неиспеченных торта
ко дню рожденья,
шестьдесят четыре пары домашних тапочек,
смятых на левую ногу,
шестьдесят четыре вязаных кофточки,
заштопанных аккуратно,
шестьдесят четыре растаявших плитки
молочного шоколада.
Магазин по утрам, рассыпанные монетки,
недорогая булочка в воскресенье,
рыба на ужин, в сковороде сметана,
днем передача: «Сокровища Ватикана».

Все как обычно. Но по ночам
Софье Марковне снится: на берегу небольшого озера,
в котором весело плавают рыбы,
сидят нарядные дети, молодые мамы с колясками,
солдаты в штатском, смешные студенты в очках -
сидят и читают книги
из Александрийской библиотеки.
Софья Марковна подходит ближе, рада, смеется,
говорит им: «Дайте и мне, скорее!»,
ей протягивают книги,
и тут она вспоминает
что давно разучилась читать.

Софья Марковна просыпается с колотящимся сердцем,
пьет валидол, надевает кофточку,
распахивает окно, опасно свешивается вниз
и думает:
- Если я сейчас спрыгну,
что это изменит?

И тут
появляется мальчик.
Бритый подросток с фингалом под глазом и выбитым зубом,
возвращающийся ночью - ну, допустим,
из Александрийской библиотеки.
Он поднимает голову,
видит лохматую Софью Марковну
в темном оконном проеме,
машет рукой и кричит ей:
- Эксцельсиор!

Это слово он выучил накануне,
когда пил с соседом, бывшим политзаключенным,
и оно ему страшно понравилось,
потому что похоже на «еб твою мать», но гораздо красивей.

Софья Марковна ловит взлетевшее слово двумя руками,
сует за пазуху, со стуком защелкивает окно,
ложится в постель и шепчет:
- Эксцельсиор!
Засыпает уже, но шепчет:
- Эксцельсиор…
Просыпается утром и повторяет твердо:
- Эксцельсиор.

От этого шаг ее крепнет, настроение повышается,
осанка ее улучшается, улыбка светится.
Софья Марковна находит монетку -
эксцельсиор!
Софья Марковна покупает сметану -
эксцельсиор!
Софья Марковна жарит рыбу -
эксцельсиор!
И на душе у неё хорошо.

У каждого в жизни свое назначение.
Софья Марковна
назначена хранителем слова «excelsior»
на семьдесят лет.
Ей осталось шесть.

А потом, как-то ночью, вскочив и набросив кофточку,
Софья Марковна свесится из окна, увидит мальчика,
поймает слово «Эксцельсиор», попытается удержать,
но слово рванется, захлопает крыльями, закричит
и с силой потянет ее наружу. И Софья Марковна,
теряя тапочки, вцепившись покрепче,
плача от страха и радости,
рванется за ним и улетит навечно.

А мы останемся сидеть возле озера
без слова «эксцельсиор» -
долго, долго совсем без слова «эксцельсиор»,
до тех пор, пока Наталья Кирилловна
(голубые бусы, набухшие вены, рыжий пучок, программа "Время")
не отыщет его под скамейкой -
растерявшее перья, похудевшее, но, в общем, хорошее -
не подманит поближе на кусочек молочного шоколада
и не утешит, погладив по спинке.
Теперь оно будет её.

Берегите Наталью Кирилловну.
Ей шестьдесят четыре.
Осталось шесть.

(20 comments | comment on this)

Thursday, June 21st, 2018
5:57 pm - Эстер, красный цвет
Протирала стол, сломала палец. Не сломала, порезала сильно — махнула резко вдоль края стола. Когда-нибудь я себе так шею сломаю, на нервной почве. В газетах напишут: «разбилась насмерть, упав с дивана». Зато не поеду под бомбежку, учить солдат мирной жизни. Зачем солдатам мирная жизнь… А мне зачем, с моими членовредительскими замашками?
Промыла палец, наклеила пластырь. Болит, зараза. Хорошо, хоть чемодан заранее собрала.


* * *
Здравствуй, папа!

Это сколько же мы не разговаривали? Ты ушел в девяносто втором, Эйтан ушел с тобой, мама сменила телефон и два дверных замка, и все напрасно, потому что вы ни разу нас не искали. Впрочем, и я тебя не искала.
Не ищу и сейчас, у меня нет твоего адреса, и это письмо никто не собирается отправлять. Но так получилось, что я еду на войну. Смешно.

Меня позвали на семинар в Сдерот — готовить боевых солдат к демобилизации. Отправили ценного специалиста на важный участок фронта. Солдаты во время семинара живут в молодежной деревне, и преподаватель тоже там живет. За год на тот район (я вот проверила сейчас) падает около полутора тысяч кассамов. Раздели на триста шестьдесят пять и узнаешь, сколько это в день. Впрочем, «падает» не значит «попадает». До сих пор в Сдероте убито шесть человек, а ранено около трехсот. За четыре года! В автокатастрофах и то больше гибнет.
У нас на работе все отказались ехать: «семьи, дети, времени нет». А у меня ни семьи, ни детей. Как-то стыдно признаться, что мне тоже хочется жить.
Еду на десять дней. Значит, на мою голову свалится около сорока «кассамов». Надеюсь, не все попадут.

Мама, я знаю, ты это читаешь (ты все читаешь). Если я не вернулась, найди способ отправить это папе, заодно узнаешь, жив ли он вообще. А если я вернулась, немедленно прекрати читать!
Эстер (герой)


* * *
В первый раз сирена застала меня в машине. Шоссе пустое, в макушку солнце, и вдруг раздается голос:
- Красный цвет… красный цвет... красный цвет…
Хорошо, я в новости заглянула, иначе решила бы, небо заговорило. А на самом деле, к нам летит «кассам».
Мне заранее выдали брошюру Минобороны: нужно остановиться, выйти и лечь под ближайшую стену. Нет стены — залезай под машину. Но не сиди в ней, она же готовый гроб, если что.
Остановиться я смогла, а выйти — нет. Сидела в машине, сжимала руль, смотрела перед собой. Лучше готовый гроб, чем на асфальт под кассамы. Не знаю, чем они думали, когда писали свою брошюру.
Ничего не случилось, даже взрыва не донеслось. То есть взрыв-то, наверное, был, но вдали. Примерно там, куда я направлялась. Я сосчитала до двадцати, как велели в брошюре, и поехала дальше, одна на пустой дороге. Кому сюда надо.
Доехала скучно, без происшествий. Возле деревни — красивый сосновый парк, я запарковалась и посидела в машине еще немного. Чего тут бояться? Тишина, пахнет соснами, птицы щебечут. Может, белки живут. Если от страха не передохли.
Вылезла, наконец. Пошла с чемоданом по длинной аллее, смотрела на солнце дышала хвоей. На меня упала иголка, потом другая, а потом посыпались иглы прямо дождем. Где-то сверху мелькнул рыжий хвост. И послышался тоненький голос:
- Привет.
Я отряхнула блузку.
- Привет! А ты там кто?
В сосне повозились, пошебуршали, упала шишка.
- Я Йона. А ты?
- А я Эстер. Ты живешь на сосне?
Сосна затряслась, и оттуда спрыгнула ярко-рыжая девочка лет восьми, в рваной майке и джинсовых шортах.
- Смешная ты, Эстер! Разве человек может жить на сосне?
- Думаю, может, если это сосновый человек.
Девчонка почесала веснушки на щеке.
- Да, я наверное, сосновый человек. А еще я песочный человек, цветочный человек, бассейный человек, костровый человек и колбасный человек. Потому что колбасу люблю. А еще я рыжая!
Она посмотрела на меня с вызовом. Я состроила удивленное лицо.
- Серьезно? Никогда бы не подумала.
Девочка с важностью кивнула.
- Точно. Теперь ты всё обо мне знаешь. Папа говорит, когда знакомишься, нужно рассказывать о себе. Я всё о себе рассказала, теперь ты!
Не люблю всё рассказывать. Вообще не люблю рассказывать о себе. Наверное, я усталый человек.
- Я не рыжая, но тоже люблю колбасу. Приехала сюда преподавать. Проводишь меня в деревню?
Мы немножко поспорили, кто понесет чемодан (Йона хотела проверить, правда ли он тяжелый), в итоге я с чемоданом пошла по аллее, а Йона скакала вокруг.
- Тут сейчас солдаты живут! Русские! Много! Эстер, а коса у тебя настоящая? Ночами шумят! Папа им запретил! А они все равно!
- Настоящая. Бедный папа. Он здесь работает, да?
Йона на секунду остановилась.
- Папа не бедный, папа - главный! Он здесь командует всем! И все его слушаются. Ой, вон он идет!
Тут сосновый человек исчез со скоростью белки. Только сухие иглы прошуршали.
- Йона! Быстро домой! Опять гулять вместо школы? Я же тебе запретил!
Навстречу нам быстро шел немолодой рыжебородый мужчина. Поравнялся со мной и сказал:
- Шалом.
Одновременно с этим размеренно загудел женский голос:
- Красный цвет… красный цвет… красный цвет…
От страха я застыла на месте. Рыжебородый поставил руки рупором и протрубил так, что посыпались шишки:
- Йона! Азака!!!
Рядом с ним мгновенно материализовалась послушная девочка, руки в карманах, в зубах травинка. Он толкнул нас обеих под прикрытие толстого дерева и загородил собой. Раздался отдаленный взрыв, у меня резко заболела голова. От мужчины пахло стиркой и немного потом. После второго взрыва сосна лениво качнула веткой.
- Ты что, никогда не стриглась? - Йона вывернулась из-под его руки и дотянулась до моих волос. - Папа, я тоже хочу такую косу! Это Эстер, она приехала преподавать!
Папа ловко втянул ее обратно.
- Добро пожаловать, Эстер! Меня зовут Натан, я заведующий хозяйством. Сейчас проводим тебя в администрацию. Только нужно сосчитать до двадцати, верно, Йона?
Та замяла девять и десять, восемнадцать заменила на девятнадцать и энергично вырвалась.
- Двадцать, двадцать, отбой! Пора идти!
Хорошо быть бездумной белкой. Натан взял мой чемодан и пошел по аллее, перед ним вприпрыжку бежала Йона, а я тащилась сзади и думала, где достать лекарство от головы. А лучше яду.

* * *
Папа, я тут вспомнила - один раз мы на улице повидались. Вы шли с Эйтаном, ты погладил меня по волосам и спросил, как дела с гимнастикой, а я ответила, что хорошо. За два месяца до того я сломала локоть и уже было ясно, что больше не смогу выступать. Ты сказал: «Умница, занимайся! И косу не отрезай, тебе не пойдет». Я кивнула, как кукла, Эйтан тебя потянул, и вы ушли.

Ты всегда говорил, что страх — признак глупости. Я была умницей, занималась, прыгала без страховки, подвижность локтя полностью не вернулась, из спорта пришлось уйти. Потом я еще танцевала. А год назад упала на ту же руку, перелом со смещением, осложнения, короче, сейчас я отличница в аспирантуре. Мама считает, это благодаря тому, что я осталась с ней. Ну, не знаю. Мне кажется, любой человек как-то устроен сам по себе. Я устроена как отличница, а Эйтан — как герой. Ты устроен как ты, а мама как мама, и дело между вами было совсем не в том, что ты за гроши работал кладовщиком, а она была всем недовольна. Она и после развода не стала довольной, а ты так и остался кладовщиком. Люди редко меняются, да?

Когда в первый раз была сирена, я думала, прямо на месте умру. Но не умерла, и вообще никто не умер, просто где-то рвануло, и все затихло. Смешно.

Здесь есть завхоз, Натан, у него ярко-рыжая борода. Из-за этого кажется, что он вот-вот рассмеется. Но Натан не смеется, он, наоборот, со всеми ругается. С солдатами спорит, дочку воспитывает, они не слушаются, он звереет, а мне его жалко. Наверное, из-за того, что рыжий. Его наверняка дразнили в школе. Мне кажется, он чем-то похож на тебя. Помнишь, ты рассказывал, как тебя в школе дразнили «помпон»? Хорошо, что ты потом похудел. Интересно, а Эйтан похудел? У меня перед армией был недовес (пушечное мясо в упаковке меньше сорока килограммов в армию не берут), и я, когда ходила в военкомат, заранее сунула в лифчик пару камней. Жаль, что так мало проблем решается таким простым путем.
Эстер (философ)

* * *
Сначала мне показалось, они дерутся. Здоровенные парни наскакивали друг на друга, размахивали руками, кричали, кто-то картинно падал. Но это была разминка, гимнастика для самцов. Один снял форменную рубашку и делал мостик, демонстрируя мышцы, другой пытался ходить колесом. Худой «Голани» спал на траве, раскинув руки.
- Пора, ребята. Девять утра.
У меня не очень громкий голос. Рядом со спящим валялась винтовка. Может, выстрелить в воздух?
- Эстер, ты умеешь делать мостик? - здесь же крутилась Йона.
Когда я напрягаюсь, у меня начинает побаливать локоть.
- Люди! Урок!
Йона меня поддержала:
- Люди! Мостик!
Тут над моей головой раздался зычный голос:
- Красный цвет! Красный цвет! Красный цвет! - к нам повернулось несколько голов. - Придурки, тихо! Учительница пришла!
Посреди лужайки стоял крупный чернокожий солдат и вопил с заметным русским акцентом.
- Санек, достал валяться! Костик, сопри у него винтовку. Руська, Игорь, ребята, хватит! Учительница ждет.
Солдаты тянулись, но очень неспешно. Чернокожий развернулся ко мне:
- Шалом, я Максим. Это вы научите нас выживать в гражданских джунглях?
- Попытаюсь, - я натянуто улыбнулась. Локоть заныл сильней.
- И я хочу в джунгли, - вмешалась Йона.
А я хочу таблетку, всех убить и чтобы не было войны.
«Красный цвет, красный цвет, красный цвет», - сказало небо. Сердце мгновенно вскочило в горло.
- О, - сказала я. - Отлично. Какие правила безопасности, солдаты? При объявлении тревоги немедленно под крышу. А ну пошли.

* * *
Начинаешь работать, и сразу легче. В детстве так было: тренируешься, не получается, тут болит, там болит, нервы, слезы, крики. А на ковер выходишь, и как не было ничего. Только тело, внимание и тишина. В конце еще и аплодисменты. Будто целую жизнь прожила.

Солдаты — сплошные герои. В стране по четыре года, год ульпана и три в боевых частях. На лекции по экономике спорят, на рассказе о банковской системе возражают, про безопасность с ними лучше не говорить. Вчера наскакивали на Натана — почему он им запрещает хватать винтовки во время тревоги.
- Я же снайпер, я лучший в роте! - кипятился сутулый Илья, некрасивый, но с каким-то носатым обаянием. - Я тебе того стрелка снесу быстрее, чем досюда кассам долетит!
- Прекрасно, - кивал Натан. - Снесешь. Через всю деревню. У меня как раз сто детей с Украины приехали на лечение. Сразу вылечим всех.
Натан мне признался, что лучшие снайперы роты — его главная головная боль. Насчет головной боли это он точно попал. Днем я ходила в аптеку за таблетками от мигрени, сказала, что приехала из Иерусалима, преподавать. Флегматичный аптекарь порекомендовал психиатра. Кажется, психиатр нам тут всем бы не помешал.
Самый уравновешенный на курсе — тот чернокожий Максим. Он не опаздывает, не ленится, уроков не просыпает, еще и строит других. Командир подразделения, «Голани». Приехал, сказал, из Самары. Я стеснялась его расспрашивать, он сам на занятии рассказал.

- Дед всю войну прослужил в разведке, он тоже снайпер, до старости белок стрелял. Один раз зимой, дед уже еле ходил, у них в поселке парни повадились свастики рисовать. На снегу. Ну как рисовать, - он усмехнулся, - этим самым, желтым. Дед один раз сказал при всех — ребята, кончайте. Другой раз сказал. А на третий дождался парней за домами, вынул вальтер и начал по ним стрелять. Один упал, другие сбежали. А дед ушел.

Такого я как-то не ожидала.
- Его посадили в тюрьму?
Максим качнул головой.
- Он не убил никого. Тот, который упал от страха, говорили, штаны намочил. Ночью к деду пришли вшестером, он на крыльцо, ему говорят — Максимыч, сука. А он отвечает — я коммунист, фашистов гонял и буду гонять. А вы предатели. Развернулся, сплюнул и хлопнул дверью. Эти дураки только потом сообразили, что он нарочно мимо стрелял.
Артем, сержант из разведки, сказал печально:
- Трудно быть негром…
Все заржали. Максим ответил спокойно:
- Нет, он как раз был еврей. А мама, дочка его, после школы в Самару уехала, на врача поступать. И с нею учились студенты из Конго, в том числе мой отец, - он помолчал и добавил, - только я так и не знаю, который из них.
Здорово. Я своего хотя бы знаю.
- Максим. Послушай. Когда будешь проходить интервью на работу, вот эта история с дедом…
Сверкнули белые зубы на черной коже.
- Эстер, не волнуйтесь. На интервью я скажу, что с детства люблю мацу.
Кто-то из задних рядов подсказал:
- И снег.

* * *
Знаешь, папа, эти русские думают, у нас тут Африка, и мы не видели ни черта. Дураки. Тогда, в девяносто втором, снег в Иерусалиме шел неделю подряд. Ты позвал нас с Эйтаном гулять, мама боялась простуды и не отпустила, но вечером она прилегла отдохнуть, и мы сбежали. Ты сказал, что мама спит как боевой солдат: взрывом не разбудить.

Все дороги заледенели, автобусы встали, город белый, мы плелись по проезжей части. Мне в кроссовки набился снег, зубы стали стучать, и ты заставил меня отхлебнуть из армейской фляжки. Там была водка, жуткая гадость, но я согрелась. Вы с Эйтаном тоже хлебнули, ты упал в снег и показал нам, как делают «снежного ангела» (очень мокро), потом мы втроем слепили бабу. Я слепила ей круглую грудь, а Эйтан приделал торчащую письку. В другое время я бы страшно стеснялась, но на улицах не было никого. Уже стемнело, все нормальные люди давно разошлись, а мы пили по очереди из фляжки и орали «Народ Израиля жив».
А потом ты учил Эйтана писать на снегу. Так что я знаю тот способ, о каком говорил Максим. Вы писали «Эйтан» и «папа». Я завидовала так, что у меня пошла носом кровь, салфеток у нас с собой не было и я этой красной кровью написала на белом «дураки». Мы так гоготали, что Эйтан описался, а нос мне пришлось вытирать рукавом.

Мама с ума сходила, куда мы делись. А мы явились - мокрые, с запахом водки, я в крови, Эйтан с описанными штанами и ты, по дороге допивший фляжку. Вы с ней орали так, что соседи стучали в стену. После этого ты и ушел. Развернулся, сплюнул и хлопнул дверью.
Я вот сейчас подумала, куда ты делся тогда? Автобусы не ходили, дороги закрыты. Пошел по снегу пешком до базы, к себе на склад?
Мама заставила нас с Эйтаном стирать одежду в тазу. У меня вода стала бурой, а у него — желтой. Когда вы нас потом спросили, кто с кем из вас хочет жить, Эйтан сказал, что с тобой, и мама сказала «предатель». Тогда я сказала, что с ней.
Я учу солдат, что при написании резюме нужно писать правду и только правду. Только не всю.

Не переживай по поводу той истории с мамой. Она же тоже переживала.
Эстер, пацифист

* * *
Мы с Йоной играли в змейки-лесенки и обсуждали моду на рваные джинсы. Мне такие не нравятся, а Йоне наоборот. Натан уехал до ночи по каким-то армейским делам и попросил за ней присмотреть.
- Если ночью будет тревога…
- Она испугается и заплачет?
- Если бы, - он вздохнул. - Рванет на улицу. Любоваться.
При мне тревога ночью была только одна. Считается, это не очень опасно: спи спокойно, крыша прикроет. Но меня охватил дикий ужас: невозможно лежать и ждать, когда в тебя попадут.
Я залезла под одеяло и раз за разом считала до двадцати. Сводило живот, надо было пойти в туалет, но я не могла. С утра солдаты спросили — как прошла ночь? Сказала, что ничего не слышала. С тех пор они говорят, что я сплю, как боевой солдат.
- Эстер, пожалуйста-пожалуйста, можно я тебя причешу?
Да ради бога. Йона стащила с меня резинку и собрала волосы в какой-то сложный узел. Притащила зеркало:
- Хорошо у меня получилось?
Мне хотелось, чтобы она переночевала здесь на второй кровати, но она ускакала к себе. А я заснула.

Видимо, крепко — не слышала «красного цвета». Зато услышала бум. Мать твою. И еще один.
Лучше не шевелиться, лучше не шевелиться, лучше не шевелиться. Не дышать. Одеяло на голову, ноги поджать, может, меня не заметят.
Ммать. А Йона?
Какого черта я обещала Натану. Какого черта он меня попросил. Как-то же они выкручивались до сих пор.
Раздался третий бум, довольно близко. Йона эта вечно шастает по кустам. Убегает, не слушается, лезет, куда не просят. Как я буду ее защищать? Привяжу к сосне? Заслоню собой?
Бум. За все время в Сдероте убито шесть человек. Я заткнула уши. Что я почувствую, если Йона станет седьмой?
Ничего не почувствую. Меня застрелит Натан.

Прямо под одеялом я натянула брюки, кое-как застегнула кофту и вылезла, пригибаясь. Свет не включила. Нигде не нашла резинку, чертова Йона с ее прической, на одну ногу надела кроссовок, на другую ботинок и на цыпочках вышла наружу. Любоваться.

На лужайке царил фестиваль. Солдаты толпились с фонариками, кричали, смеялись, кто-то принес гитару, и все на что-то смотрели. Йона была, конечно, с ними. Увидала меня, замахала руками:
- Эстер, иди к нам! Совсем не страшно!
Рядом с ними, и правда, было не так уж страшно. Кто-то посторонился, дал мне пройти, я смешалась с солдатами и обомлела. На лужайке лежал белый снег.
Честное слово. В Сдероте, в мае. На кустах, на траве, вся зелень покрылась белым. Будто во сне. И Йона визжит:
- Снег! Настоящий! Еще, еще!
Что-то треснуло, снега стало больше. Артем поднял Йону на плечи, и они запели «Народ Израиля жив». Дураки…

Кто-то тронул меня за локоть. В тени стоял Максим с бутылкой пива.
- Мы летом в Газе так развлекались. Два месяца военного положения, вся пехота без отпусков. Вот и бесились. Красиво, правда?
Донесся еще один взрыв, и он протянул мне бутылку.
- Жарит, однако. Так-то обычно тише. Вам можно?
Какого черта. Взяла бутылку и отхлебнула. Поляна, покрытая белым, стала совсем нереальной. Может, я не проснулась? От пива в глазах заплясали снежинки.
Я встала на руки и прошлась колесом по снегу. Сделала сальто, потом второе. Могу, однако. Снег оказался сухим и немного пыльным. Я приземлилась, вскинула руки и упала на спину, получился снежный ангел. Что-то рвануло, сверху упала шишка. Солдаты зааплодировали.
- Класс! - восхитился фактурный Саня.
- Вот это да! - заливалась Йона. - Меня научишь?
Делать сальто со сломанным локтем? Боюсь, что нет.
- Эстер, - крикнула Йона, - если сейчас сюда упадет кассам, мы не загоримся! Знаешь, почему?
Все вокруг засмеялись.
- Потому что вот это, - Йона обвела рукой побелевшую траву, - огнетушитель! Особый такой порошок!
- Красиво вам с этой прической, - сказал Артем за моей спиной.
Я схватилась за голову. Волосы все в порошке, спутались, в жизни теперь не расчешешь! Плевать, отстригу. Что, Йона сказала, это за порошок?
- Кибенемат!!! Вы тут охренели? Совсем идиоты? Кто разрешил вам трогать огнетушитель?

На краю лужайки, весь белый, стоял Натан.

* * *
Утром я проспала будильник, впервые в жизни.
Глаза щипало, по одежде будто проехал танк. Гладить времени не было, волосы не расчесались, резинка так и пропала, я скрутила хвост жгутом и заколола ручкой. На душе было странно. Хотя, по идее, должно быть стыдно. Да пошли они все.

Господи, как он вчера орал. Орал на солдат — дебилов, которые из армии вылетят прямо в тюрьму и которых возьмут на работу только кладовщиками, хотя после его рапорта даже кладовщиками не возьмут. Орал на меня, преподавателя, который обязан следить за порядком, а не сам участвовать в балагане. Орал на Йону, пускай катится к матери в Сдерот, с него довольно.
Мы молчали, как упрямые дети. Ветер разносил наш снег по кустам. Йона сумрачно плакала. Охрипнув, Натан пообещал, что мы еще пожалеем, и подвел итоги:
- Йона, домой!
Подвывая, Йона побежала через лужайку. Натан развернулся, не дожидаясь. Она в три прыжка его догнала и вдруг подпрыгнула и повисла на нем, обхватив за шею руками и прижавшись к спине. Он задергался, пытаясь стряхнуть её вниз, но не вышло. Так они и ушли - высокий сердитый дядька с рыжей девочкой на спине.
- Вот паршивка, - сказал Максим.
Что да, то да.

- Эстер, а сегодня тебя причесать?
Паршивка с заплаканными глазами просочилась в закрытую дверь. Я почесала голову под волосами. Везде порошок.
- Потом обсудим. Чего там творится?
- Плохо творится. Солдаты письмо написали, что они просят прощенья, собрали деньги. А папа их выгнал. И снова кричал. Что никаких денег ему не надо, надо пять огнетушителей, которых больше нету на базе Южного Округа, потому что военное положение. А у боевых солдат мозгов как у восьмилетней девчонки, и чтобы все катились отсюда к черту. Эстер, у тебя случайно есть огнетушитель? А лучше пять.

Огнетушителя у меня случайно не было. Огнетушитель случайно был не у меня… Как там сказал Максим? Летом два месяца военного положения? Точно, тогда выходили из Газы. А я лежала в больнице со вторым переломом локтя.
Мне делали операцию, понадобилась кровь для переливания. Я была без сознания и не помню, мама сказала, сдавать приехал Ицик, двоюродный брат, он удачно в отпуске был. Но Ицик тоже служил в пехоте в Газе! А вся пехота без отпусков!
Кровь сдали быстро, операцию задерживать не пришлось. Папа хвалился когда-то, «отрицательный резус, мое наследство, на стороне не найти». У мамы резус положительный. И про Ицика она рассказала как-то вскользь...

Потому что это папа тогда приезжал. Потому что у неё был его телефон.

Да почему же «был». Есть...
Блядь. Четырнадцать лет она запрещала мне даже думать. Клялась, у нее и концов не осталось. Я не искала, я же предатель. А сама она, значит, сидела с его телефоном? Звонила, жаловалась? Просила?
И он — согласился.

- Йона, паршивка, куда ты дела мою резинку?
- Ой. Она дома, я ее на руку надевала!
- Вот сбегай домой, пожалуйста, и принеси. Давай, давай.
Хотя бы на пять минут станет тихо.
«Красный цвет, красный цвет, красный цвет», - донеслось из окон.

Здравствуй, папа. Мне срочно нужен огнетушитель. А лучше пять.

* * *
Здравствуй, мама. Я знаю, ты это читаешь, хотя и сердито. Я хотела сказать тебе спасибо.
Папа очень смеялся и дал нам огнетушители для Натана, их на следующий день привез Эйтан каким-то внутренним рейсом, он водитель на папиной базе. Эйтан похудел, но всего на пять килограммов, надо еще на тридцать, а то, говорит, грузовик проседает. Папа стал завскладом. Оба передают тебе привет.
И вот еще что. Я не предатель.
Эстер, красный цвет.

(85 comments | comment on this)

Monday, May 21st, 2018
1:26 pm - Классика
Зиму я проболела, давно не гуляла, и от этого двор стал каким-то чужим. Все как будто уменьшилось и почернело. Лазалку в центре песочницы покрасили яркой коричневой краской, теперь она долго будет липкой. А в углу, где собираются доминошники, торчит из земли железяка, похожая на руку мертвеца.

Мы с Ленкой прыгаем в классики, железная битка гремит по асфальту. Теплынь, на Ленке ветровка, а на мне только платье с длинными рукавами. Мама кричала, чтоб я тоже надела ветровку, но я сбежала. На платье полосы: красный, зеленый, синий! Ленка говорит, что я неправильный светофор.

По двору идет участковая врачиха Ольга Сергевна. В январе она приходила ко мне ставить банки и рассказывала про девочку, которая почти умерла от гриппа. А в феврале сама заболела гриппом.
- Ты не рано разделась? - кричит она на ходу.
А Ленка вдруг говорит:
- Вчера Наташку в парке поймал маньяк.
Сердце дергается, будто я в темноте налетела на шкаф. Но сейчас моя очередь, и я продолжаю прыгать:
- В котором? Парке?
- В нашем парке, за домом!
Толкаю битку.
- Какую? Наташку?
- Из девятого. Ты ее не знаешь.
Перепрыгиваю через клетку.
- Какой? Маньяк?
Ленка смеется:
- Ты его тоже не знаешь!
Но наш парк маленький, неопасный! Есть большой парк Сокольники, в двух остановках, и вот там есть маньяки. Если к тебе подходят в Сокольниках и говорят «Девочка, хочешь конфету?», надо сразу громко кричать «Пожар!». Все тогда прибегут, а маньяк убежит.
- В нашем! Парке, - перевожу дыхание между прыжками, - маньяков нет!
Говорят, одна глупая девочка взяла у маньяка конфету, и отравилась! А другая, умная, взяла и выбросила потом.
- Наташка из музыкалки шла, - шепчет Ленка, - и несла футляр. От скрипки.
Оступаюсь, и битка летит в кусты. Придется искать.
- А скрипка?
Ленка крутит пальцем у виска.
- Ты дура, что ли? Зачем ей нести футляр без скрипки?
Вот я и думаю, зачем.
- Футляр со скрипкой — знаешь, какой тяжелый? Им если ударить по голове, ты сразу труп!
Солнце заходит за тучу, становится зябко.
- Наташка сделала из маньяка труп?
А может, маньяк из Наташки? В кустах щекотно и мокро, у меня промокают ноги.
- Да нет! Он бросился к ней, и давай вырывать футляр! Прямо силой! А она ему не дает! И визжит! А он тянет и тянет! В итоге вырвал, прикинь?
Я замираю.
- А дальше?
Ленка строит страшную рожу.
- У-бе-жал.
Битка лежит под кустами в остатках снега. Почему такое горячее солнце и такой холодный снег? Я дышу на красные пальцы, в горле першит и мне уже неохота прыгать.
- Смылся, вместе со скрипкой! И больше Наташка не будет играть.
Везет Наташке. Когда меня сажают за пианино, я кладу градусник на батарею, чтобы сделать температуру. Жалко, пианино с собой не носят.
- Лен, а где он тут прятался?
Ленка в кустах как раз нашла жука с зеленой спинкой.
- Да он не прятался. Просто сидел на ветке.
Маньяк, который сидит на ветке, кажется кукольным, пластилиновым, как мы человечков лепим. Может, это был неживой маньяк?
- Он был живой?
Жук расправляет крылья и, жужжа, взлетает круто вверх.
- Еще какой, - кивает Ленка. - Вон, смотри, полетел.

Я смотрю на него и думаю про маньяка, который жужжа, летит по небу. За ним летит Ленка, крича «Пожар!», потом лечу я в полосатом платье, дальше девочка, все-таки не умершая от гриппа, следом Ольга Сергевна с банками и мама с ветровкой, которую я не надела. Последней летит Наташка и показывает язык, потому что ей больше не надо играть на скрипке.

(12 comments | comment on this)

Sunday, May 6th, 2018
11:26 am - С яблони упало двадцать человек
Почему никакие дети не могут нормально убрать со стола? Допустим, попили субботний кофе. Где был стол яств, там стал бардак. И что?

Стояло восемь чашек, пять убрали, три скучают. «Я всё убрала!». Тебя что, на пятой чашке настиг кризис веры? Ты усомнилась во всемогуществе Всевышнего, у тебя потемнело в глазах и ты не смогла разглядеть остальные чашки?

Или посудомойка. Посуда не лезет туда сама! А, вы не знали? Наши дети тоже не знают. Сгружают тарелки в раковину: «Я всё убрала». У меня уже выработался рефлекс: как вижу ребенка с тарелкой, на автомате машу руками: «Не туда!!!». Бедные дети кладут еду на тарелку и сразу к посудомойке бегут.

Своих детей у нас двое, но дома обычно четверо, потому что у каждой есть друзья. Все они до сих пор не убиты и не оглохли — то есть, можно сказать, идеальные дети. Неидеальные бы не выжили у нас.

Младшие еще ладно, чего с них потребуешь. От младших требуется, в основном, чтоб дома было тихо. Требования этого они ни хрена не выполняют, поэтому дома ни хрена не тихо. Вечно кто-нибудь играет в прятки на велосипеде в темноте. А включишь свет, все сразу просят есть. Лучше велеть им делать уроки. Они уйдут в свою комнату, закроют дверь и больше ты их не увидишь до выпускных экзаменов.

Но у старших сейчас как раз выпускные экзамены. Поэтому у меня сейчас как раз в голове дырка. Михаль решила, что в жизни ей не светит (университетская математика, усиленная биология, дополнительная химия плюс научный проект), поэтому лучше заняться домашним хозяйством. Сидит с детьми, печет пироги, стирает колготки в посудомойке. Отрастила ноги фотомодели и мозги лауреата нобелевской премии. Жалуется, что из нее ничего не выйдет. Со стола убирала, две чашки помыла, одна осталась. Точно не выйдет.

Таир зато гуляет с культуристами. Подходит к супермену, заросшему шерстью, непринужденно заводит разговор о Шекспире. В супермене немедленно просыпается внутренний мир и отказывается засыпать обратно. Он встречает нашу девочку из школы, носит ей сумку после репетиций, подвозит на автомобиле и взахлеб говорит о литературе, сетуя, что никто с ним до сих пор о ней не говорил. Дальше наша девочка решает, что он ей очень нравится, «но не в этом смысле», супермен уже не может жить как раньше и с тоски начинает делать уроки. Число образованных культуристов растет, девочка ходит и всем рассказывает, какие они интересные, глубокие люди.

Я волнуюсь. Вбиваю ей в голову памятку «как обращаться к незнакомцам»:

- Здравствуйте, вы террорист?
- Нет.
- А может, вы маньяк?
- Вроде тоже нет.
- Рада за вас, а скажите, вы не собираетесь продать меня на органы?
- Девочка, ты с ума сошла, меня не интересуют чужие органы!
- Отлично! Подскажите, как пройти…?

По-моему, прекрасная памятка. Мы вот недавно были на пляже, там двое парней запускали воздушного змея. Мы просто мимо прошли! Через минуту Таир запускала змея вместе с ними. Откуда я знаю, может, они маньяки? Она утверждает, что нет. Один служил в боевых частях, другой в разведке, теперь оба делают степень по биологии. Явно собираются людей на органы продавать…

А змей, между прочим, был очень красивый. Так что это во мне зависть говорит.

Я тут вывела, что жизнь подростка делится на три части: мамочке нравится, мамочке не нравится и мамочка не в курсе. Подростки от этого определения так смеялись, что я их сразу отправила делать уроки.

Сидят сейчас на кухне, вроде учатся. Слушаю условие задачи:
- С яблони... упало… двадцать человек.
И тихий комментарий:
- Это наш класс окончательно созрел.

В окно влетает супермен с букетом и калькулятором. Младшие прибегают на шум и требуют яблок. Кухня завалена книжками, бумажками, огрызками, колготками и телами культуристов. Михаль, перегородив ногами кухню, терзает интернет вопросами по высшей математике. Таир лежит на полу, читает Шекспира и вслух мечтает сжечь министерство образования. С яблони падают двадцать человек.

Меня настигает кризис веры, и я иду убирать со стола последнюю чашку.

(38 comments | comment on this)

Wednesday, May 2nd, 2018
11:02 am - Первое свидание
По зиме с утра такая тьма, хоть очи коли. В коммунальной кухне вкрутили новую лампочку, а у Каси от резкого света болит голова. Но полы она моет сразу как встанет, пока тишина.

Нельзя лить много воды — разорется хромая Арина. А если отмыть нечисто, будет грозиться товарищеским судом Фектистова из бывшего женотдела. Сама, между прочим, не моет — освободила себя, как старшую по квартире. И Одинцовы не моют, у них сын Колян на мясокомбинате комсорг. С ним не поспоришь, Кася ему по пояс.
- Здорово, мимоза! На «Веселых ребят» пошли сегодня?
О волке речь, а серый навстречь. Сразу потом запахло и луком, поздно все-таки встала. Лапу тянет, поймал за кончик светлой косы.
- Собрание вечером, не могу, - вильнула, дернула косу.
- А завтра?
- А завтра уже не сегодня. Дай пройти.
Вот же туша, еле протиснулась от него. Отжала тряпку, вынесла воду, вытерла руки.
- Гордая, что ли? Студентика хочешь поймать?

А может, и хочет. А может, уже поймала. Вчера познакомились на остановке — длинный, тощий, в белой рубашке под старой шинелью, стоял как дупек и песенку напевал. По-польски! Мурлыкал: «Гдзе ешть та улица, гдзе ешть тен дом? Гдзе ешть та дзивчина, цо кохам йо?». Эту песенку ей пела мама, еще когда вместе жили, до ссылки. Русские тоже поют - где эта улица, где этот дом. Но не так же… Кася подпела, не разжимая губ: «Зналазлем улице, зналазлем дом». Думала, не услышит. Услышал. Не поляк оказался, но тоже хороший, учится в языковом институте. Гришей зовут. Будет сегодня вечером ждать на той остановке. Зойка, внучка хромой Арины, пальто одолжила — широковатое, придется булавок повтыкать. Зойка в теле, с бабкой живет, а Касе с чего бы полнеть. Гриша спросил вчера — мать-то тебя отпустит? Ха. Была бы мать, стали бы Зойки шматы брать.

На шею косынку, косынка от мамы осталась, она на голову надевала, но так сейчас одни активистки носят.
Интересно, цветы подарит? Зойке хлопец принес гвоздички, так потом ругали - увидели возле кино. Если подарит, пускай сам и тащит. Можно будет отговориться, что пристал неизвестно кто.

Колбасы вот никто не подарит. Хорошо бы устроиться на мясокомбинат. Или на хлебозавод. В техникуме талоны дают на обеды, но только с третьего курса, а первокурсникам шиш. И на кухне наново пахнет луком, сытый комсорг надышал. Дьяблы с ними. Ладно, не пропадем.

Кася поставила чайник, достала сахар и распахнула окно в фонарную мерзлоту.

- Товарищи! - ожило радио, будто очнулось от холода. - Первого декабря в шестнадцать часов тридцать минут в городе Ленинграде от руки убийцы, подосланного врагами рабочего класса, погиб секретарь Центрального Комитета товарищ Сергей Миронович Киров.
- Ни хуля себе, - Колян будто враз похудел.
- Товарищи! - грозно продолжил диктор. - В этот страшный час для молодого советского государства…
Вот тебе и цветы.
- Товарищи! Боже мой! - на кухню ворвалась растрепанная Фектистова, будто ею выпустили из рогатки. - Так не бывает! Это же звери! Господи, я не могу поверить…
И зарыдала, уткнувшись в Коляна. Он локтем сдвинул ее с прохода и выпрямился в дверях.
- Катерина, в техникум быстро. Я на работу. А вы… - он повернулся к Фектистовой, - устраивайте срочное собрание жильцов. Вернусь, проверю.

Улица мерзла, но вся бежала. Всех где-то ждали, всех проверят. Кончен день. Кася вдруг развернулась и побежала на ту остановку — сама не зная, зачем. Опоздает — конец, а дотуда неблизко. Мчалась как ненормальная. И еще издали увидала длинного Гришу, бегущего ей навстречу. Без шинели, в той же в белой рубашке. Простудится, франт.
- Киров! - так заорал, что народ перед ним расступился. - Кася! Я вечером не смогу!
В груди закололо, и Кася остановилась. Она пробежала четыре квартала.
- Адрес, - задыхаясь, Гриша протягивал ей карандаш. - Пиши, я найду.
Наверное, девушке не пристало.
- На чем?
Подставил запястье.
- Сюда.
Слюня карандаш, она написала адрес.
- Спасибо! - умчался.
Вот же чудак.

Возле обкома уже приспустили флаги. Кася стянула с шеи косынку, сунула в сумку, ввинтилась в подъехавший тут же автобус. Кирова жалко. Его-то за что? Ехала стоя, зажатая черными лицами. Кто-то плакал. Адрес, черт, написала по-польски. Смыл бы он его побыстрее. Сунула руку в карман и колола там палец булавкой, чтобы не улыбаться.

(21 comments | comment on this)

Wednesday, April 18th, 2018
11:41 am - יזכור
Муся вчера пришла из школы печальная. День был плохой, говорит. Подумала и поправилась — не плохой. Тяжелый.

Старшеклассников возили на военное кладбище на гору Герцль, готовить территорию к сегодняшней церемонии. Прибрать на могилах, поставить свечи, повесить флаги. Целый день они там возились - подметали дорожки, мыли могильные камни. В процессе читали, что на них. И кто под ними.
- Ты плакала? - спрашиваю.
Качает головой.
- Только возле одной могилы. Там висели все знаки отличия этого мальчика, все его значки с военной формы. А я их знаю! Два таких есть у Йонатана, еще три - у Яши, а значок-самолетик мне Михаэль подарил. Сказал — это лучший самолет Армии Обороны Израиля. У меня в пенале лежит…

Сидит, ковыряет дырку на джинсах. Глаза почти почернели. И я вдруг понимаю, что вот эти девчонки-свистушки, кудряшки, сережки, веснушки - они-то и провожают таких парней. Рюкзак за спиной, экзамены впереди, самолетик в пенале. Мыли могилы, читали надписи.

- Ты плакала?
- Нет.

(11 comments | comment on this)

Saturday, April 14th, 2018
11:39 am - Deo concedente
Когда кончаются силы, первым кончается удовольствие. Как будто уходит солнце. Книги хмурые, фильмы серые, люди лишние. Вести машину вред, ходить ногами бред. Встать, чтобы вымыть чашку — нереально.

Но встаешь. Потому что куда ты денешься, потому что дойти до парковки, потом за руль, потом доехать, открыть, закрыть, шаг, еще шаг, еще два. Когда сильно устал, особенно быстро ходишь: чтобы быстрее закончить идти.

Это еще не называется «нет сил». Это только пасмурно. Но идешь же? Иду.

Следующей кончается мотивация. Исчезает последнее чувство: чувство долга. Вроде срочно, вроде важно, вроде нужно… А, черт. Хочешь? Не хочу. Можешь? Не могу. Интересно? Нет. Но пойдешь? Пойду. Иду.

Но даже это еще не называется… Ладно. Во всяком случае, ты пока встаешь.

Дальше сдается тело.
Ты ему: встань!
А оно тебе ничего.
Ты ему: я кому сказало?
А оно тебе ничего.
Ты ему: тучняк, опоздаем!
А оно тебе ничего.
Обратная связь как в синагоге - что хочешь, то и представляй. Может, оно ушло в астрал.

Или вообще заболевает. Таскаешь его по врачам, уговариваешь не капризничать, не хамить, сдавать анализы, проходить проверки — все ради того, чтобы ему, то есть тебе, потом сказали:
- Той фигни, про которую лучше не думать, мы не нашли. И другой, второй, тоже. Но, если продолжать переутомляться, то в следующий раз…
Ужас, конечно. Но ведь не ужас-ужас-ужас. Идешь? Иду.

Идешь. Ложишься. Лежишь. Смотришь в потолок, лежишь, ни о чем не думаешь, лежишь, плевать, спишь, не спишь, лежишь. Можешь встать? Может, и можешь. Все равно не встаешь.

Нет сил — это когда тебе все равно, есть у тебя силы или нет.

Лежишь, играешь в бревно. Дышишь. Некоторые, между прочим, уже не дышат. Вот у них, действительно, совсем нет больше сил.

Темнота. Темнота. Темнота. Самая главная темнота — когда не видно даже темноты.

А потом будто муравьи начинают ползать. Ой, мысль пробежала, щекотно! Ух ты, еще одна! Надо же, хочется кофе. А может, какао? Опа, уже и разница есть.

Поднимает голову чувство долга. Кажется, мы тут поперек дороги легли. А вот это что было, река? Она кому-то нужна?

Река, трава, душа, голова. Голову вымыть, какао выпить, надеть одежду, одеть надежду, и музыку сразу какую-нибудь. А вон ребенок симпатичный побежал… Ёлки, это же мой!

И нарастает, нарастает. Хочется, можется, кажется — а может, уже не кажется? Книгу, фильм, человека, нравится, сбудется, сложится, давай, давай, давай!
Пошли, побежали, полетели.

А тело тебе: погоди, не беги, отдохни, вспомни, в прошлый раз ведь уже…
А ты ему: Deo concedente!
А Deo тебе: дура!
А ты ему ничего.
А на небе солнце.

(41 comments | comment on this)

Wednesday, April 4th, 2018
2:33 pm - Прогулка
- Давай быстрей, - торопил одетый Андрюха, заполнив собой коридор. Когда-то, после отъезда дочки, дед брал его пятилетнего гулять, и Андрюха от нетерпения подпрыгивал в сенях и топал, пугая кур. Дед тогда говорил: «Ну пошли, обормот, раз такой зуд», брал его за руку и выводил наружу, где тот вырывался и мчался вперед. А Тата кричала вслед: «Застегни пальто!».

- Ну, пошли, обормот, - дед отдувался, затягивая шнурки. Пальцы совсем перестали гнуться.
- Чего это я обормот, - обиделся Андрюха, вытер лоб и распахнул пальто. - Смотри, какое солнце. Как не ноябрь.

До лунапарка дошли пешком. Дед пару раз отдыхал, присаживаясь на лавочки вдоль дороги, Андрюха сгонял за мороженым, потом побежал за пивом.
- Настя не одобряет, ну ничего.
Мороженое было кстати, сладенькое, а пиво деду не понравилось. Свое варили верней.
- Видишь, хрень летает вниз головой? - Андрюха слегка запыхался. - Самый высокий в области атракцион! Я с Настей катался! А видишь, там карусель на столбах? Такого даже в Питере нету! Мы с Настей были! Ну, где ты такое в деревне возьмешь?
Мелькание каруселей напомнило деду октябрьские в райцентре, куда они с Татой ходили в шестидесятом. Он тогда метко выстрелил в тире и выиграл красную леденцовую звезду, Тата лизнула её и покрасила губы, от этого стала смешной и красивой, и дед предложил жениться. Грехи наши. Надо будет оградку покрасить у Таты, облупилась вся.

- Дед, пошли на чертово колесо!
Вот обормот неуемный. Забрались в кабинку, неспешно поехали в небо. И правда, хоть сверху посмотрят. Без Таты дед мало куда выходил.
- Я весь город тебе покажу! - сиял Андрюха. - Узнаешь, как мы тут живем!

Дед с любопытством глянул вниз, но живот его вдруг запросился наружу, будто они здорово перепили, хотя брали всего-то по пиву с утра. Лоб покрыла испарина, перед глазами встала мутная пелена. Он сглотнул, потом снова, но ком из горла не уходил.
- Смотри туда, - надрывался Андрюха, - видишь ту белую дуру? Университет! А стены кирпичные видишь? Завод, новое здание! Лучшее в области, я тебе говорю!
Если его сейчас вывернет, придется, наверное, мыть. Не поверят же, что не пили почти.
- Андрюх, водичка есть?
- Так нету водички! - радостно протрубил Андрюха. - Пива дать?

Башка отваливалась, как после самогона, город двоился и расплывался. Колесо, покачиваясь, проплыло полный круг, затем второй (дед чуть было не выскочил вниз), пошаталось, окончательно вытряхнув душу, потом замедлилось и, наконец, остановилось. Андрюха сразу спрыгнул, перемахнув через заграждение, дед вылез за ним и постоял. Землю уже не трясло, живот притих.
- Я бы сюда ходил каждый день, - мечтательно сказал Андрюха. - Там так спокойно, вверху. Полезли снова?
- А Настя твоя колесо это любит? - спросил дед, осторожно вдыхая чистый воздух. - Может, тебе лучше с ней?
- Так это… - моргнул Андрюха, - ушла ведь Настя. Совсем.
- Как так совсем? А чего говорит?
- Говорит, плохо здесь, не может она. И со мной не может. Ушла. А зачем я один-то пойду кататься? Пошли еще раз на колесо!
Он стоял, румяный и потный, и улыбался просительно. Простудится, обормот. Заставив пальцы согнуться, дед застегнул на Андрюхе пальто.
- Ну пошли, раз такой зуд.

(16 comments | comment on this)

Thursday, March 22nd, 2018
12:49 am - 22.03.2018
Зато мой следующий день рожденья будет в пятницу.
На этом, как я часто пишу в последнее время, можно было бы и закончить. Старости свойственна краткость.
Так, куда-то меня не туда занесло.

Всю эту неделю я провожу на юнгианском семинаре, посвященном мифологии. Точнее, я перевожу на юнгианском семинаре (почувствуйте разницу). «Перевожу» означает «непрерывно говорю». Но говорить непрерывно не может даже говорящий попугай. Поэтому я говорю с перерывами. Сегодня, например, перерывов было два: один длился восемь минут, а второй пятнадцать.

За неделю мне пришлось посчастливилось прочесть исследование по шумерской мифологии, эпос о Гильгамеше, немного из истории хасидизма, пять переводов стихотворения Рильке «Орфей», сравнительный анализ этих переводов, седьмую главу «Упанишад», кое-что из Иегуды Амихая, четыре версии мифа о сошествии в подземный мир, легенду о происхождении вина и главу «Жертвоприношение Исаака» из Книги Бытия. Что мне после этого удалось перевести, я писать не буду, потому что это займет неделю.

Как говорила мышка, прогнавшая кошку криком «Гав!», видите, как полезно знать иностранные языки.

День рождения я проведу все там же, но уже по поводу Диониса. Нет, не в том смысле, в котором все подумали. Хотя можно было бы уже и в том. Но нельзя. Нет, не потому, что на работе. А потому, что и так хорошо.
Зато мой следующий день рожденья будет в пятницу. Интересно, когда будет следующий юнгианский семинар.

(58 comments | comment on this)

Tuesday, March 13th, 2018
11:23 pm - Объяснительная записка
Меня зовут Горбатова Наташа, по прозвищу Могила. Я не умею писать. Шутка. На самом деле, умею, но скоро разучусь, потому что у меня трое детей. Детей зовут Бусик, Мусик и Ананас. Это сокращенно. Полностью их зовут Будулай, Мустафа и Антуанетта. Ладно, вру. Борис, Михаил и Анна. Это муж заставил так назвать, я была за Будулая и Мустафу (Анна еще ничего). Снова вру. Нет у меня никакого мужа.

Психолог посоветовала мне вести дневник и показывать его кому-нибудь. Сказала, это способ привлечь к себе внимание, которого мне не хватает. Опишу сегодняшний день.

Сегодня я проснулась в четыре утра, потому что Бусик покакал. Потом я проснулась в пять утра, потому что Мусик описался. Потом я проснулась в половину шестого утра, потому что проснулась Ананас. Потом я встала.

Сначала я пожарила гречневые блины для Бусика, у которого аллергия на глютен. Потом сварила манную кашу для Мусика, у которого аллергия на гречку. Потом дала сушку Ананас и взяла сушку себе. Потом Мусик отобрал у Ананас сушку и съел. Потом Бусик покакал на Мусика.

Я посадила Бусика и Мусика в ванну, включила воду, дала Ананас еще одну сушку и пошла курить на балкон. Когда вода из ванны залила балкон, я выключила воду, выловила детей, переодела в чистое и уложила спать.

Как только дети заснули, в дверь позвонили, и они проснулись. Это моя школьная подруга Фролова зашла меня подбодрить. Так и сказала - ты такая бедная, я хочу тебя подбодрить.

Фролова попила чаю с сушками и показала новые духи, которые ей подарили. Она часто ездит заграницу, и ей там всегда что-нибудь дарят. Духи пахли ёлкой и заграницей. Я в них влюбилась. Фролова побрызгала духами себя, потом меня, потом мы побрызгали детей и Мусика стошнило на кресло. Фролова пошла в туалет, а я переодела Мусика и отмыла кресло, хотя Фролова кричала из туалета, что сейчас выйдет и поможет. Я взяла ее сумку, достала духи и спрятала под игрушки. Фролова вернулась из туалета, но у нее больше не было сил меня подбадривать, и она ушла.

Я еще раз побрызгалась духами, дала детям супа с сушками и включила развивающий мультик. Остатки супа дети вылили на пол и туда покрошили сушек. Когда я это увидела, то пошла на балкон и выкурила три сигареты. Нюхала свою руку и как будто сидела под ёлкой заграницей.

Потом я вернулась в комнату, которая тоже была как будто под ёлкой заграницей, потому что Бусик нашел духи. Я не стала переодевать детей, а просто уложила спать. Как только они заснули, в дверь забарабанила Фролова, и они проснулись. Фролова ворвалась в квартиру с криком "Отдай, ворюга!", но принюхалась и поняла, что поздно. Спросила, не убила ли я Бусика. Я ответила, что нет, и тогда Фролова сказала, что я крута. Ладно, вру. Она этого никогда не скажет. Она сказала только "отдай, ворюга". Все остальное я тоже наврала.
 
Я, Горбатова Наталья, ученица одиннадцатого класса "В", украла духи "Хвойный лес" у Фроловой Анны, так как хотела привлечь к себе внимание. К сожалению, духи привлекли внимание моих младших братьев, Бориса и Михаила. Это была ошибка, потому что у них аллергия на хвою. Деньги за духи вернула, обещаю, что больше это не повторится.

Дата.
Подпись.
Всё.

(43 comments | comment on this)

Wednesday, February 28th, 2018
1:34 am - Spiel
Пурим. С утра дождь и дубняк (прошу прощения у жителей северных стран, я в принципе помню, что "дубняк" - это не плюс двенадцать). Принцессы в капюшонах на корону, по-деревенски подобрав пышные платья, любуются своим отражением в лужах. В доме тепло и шумно, на полу вперемешку валяются короны, кудри и крылья.

- Муся, чьи это розовые крылья с блестками? Давида?
- Нет, эти Антона. У Давида голубые.


Пару недель назад Муся пришла ко мне с просьбой придумать групповой костюм: компания из одиннадцати старшеклассников решила нарядиться в общем стиле. Первым моим предложением была сороконожка (а что? к ней, при необходимости, можно присоединить еще девятнадцать человек!), дальше я принялась фонтанировать греческими богами, музами и созвездиями (заодно провели краткий курс мифологии), но в итоге Муся объявила, что они хотят переодеться в фей. Это несложно: юбочка на резинке, крылышки да нимб, вот тебе и фея. Ну, волосы выкрасят в розовый цвет. Уточним: семеро из одиннадцати человек — мальчики.

Остальные четыре, правда, девочки. Но Муся уже поняла, что шанса выпендриться на фоне семерых феёв у нее не будет.

Она, впрочем, попыталась. Меняла цепочки и серьги, собирала волосы в прическу и распускала обратно, рисовала фломастером на лице. Но мальчики решили явиться топлесс.

А теперь представьте: одиннадцать фей, из них семеро обнажены по пояс. На груди у каждой — надпись розовой краской «Загадай желание!». Розовые волосы, пышные ткани, блестящие крылья, сверху нимбы. Чем не Олимп?

- Муся! Почему у вас крылья на затылке? Крылья растут гораздо ниже!
- Мама! Ты права, но создатели крыльев этого не учли!


Роми сначала планировала стать Русалочкой, потом — по принципу «от добра добра не ищут» - задумала пойти в прошлогоднем костюме Золушки, в итоге остановилась на Рапунцель с длинной косой. Платье мы купили без труда, а вот с косами в этом году оказалось туго. Не нашлось в магазине правильных кос. Я предложила переодеться в Рапунцель из финальной сцены, уже с короткими волосами, но меня не поняли. Назревала драма.

К счастью, от Золушки с прошлого Пурима остался золотой парик, который тихо провел год в моем шкафу (а не то превратился бы в ирокез). Правда, парик был собран в плотную прическу, но мы мобилизовали старших детей, мелькавших по дому в процессе примерки крыльев, и они согласились его расчесать и заплести. В качестве модели под парик посадили Антона. Роман у нас животное нервное, долго на месте не простоит.

Вид тонколицего крылатого Антона с длинными золотыми волосами являл собой настолько полное эстетическое совершенство, что я чуть было не уговорила Романа пожертвовать ему парик. И тут вспомнила.

Когда мне было три с половиной года, я оказалась на новогоднем маскараде от музыкальной школы. Самым младшим в этой школе было уже четыре, многим чуть ли не пять, но меня туда взяли - то ли за музыкальный слух, то ли не смогли отбиться. Ростом я, в свои три с половиной года, была… ну как сказать. Я и сейчас-то в этом плане ничего лишнего. Поэтому маскарадного костюма, которые всем выдавали, на меня не нашли. Нашли только шапочку и крылья от пчелы. Надели шапочку поглубже, крылья повесили за плечи и объявили все это бабочкой. Сойдет.

А мне в то время страстно хотелось косы. Длинные, чтобы можно было их через плечо так — вжжжих! И косы среди костюмов — были! Золотые, длинные, ровно такие, как надо. Их получила рослая шестилетняя девочка, вместе с костюмом внучки из коллекции «Репка». Я к ней подошла и попыталась косы отжать. В буквальном смысле: взять и унести. Видимо, в надежде, что косы на мне будут выглядеть достаточно аутентично, и внучка про них забудет как-нибудь…

Попытку ограбления никто не заметил: девочка просто вынула парик у меня из рук. Даже сказала «спасибо». И ушла, вместе с косами. Меня же позвали фотографироваться: крошечный стриженый чучик с черными крыльями до полу сумрачно смотрит в объектив. Не то комар, не то микроб.

А тут Антон. Красавица-фея топлесс, с длинными золотыми волосами. На мужественной груди надпись: «Загадай желание!». А ведь я тогда, в свои три с половиной года, с вожделением глядя на золотые косы — загадала.

Ну что? Сбылось! Правда, на выполнение у феи ушло ровно сорок лет. Но, во-первых, для наших широт подобный срок вполне нормален. А во-вторых, фее для начала пришлось родиться.

Да я и не жалуюсь. Косы-то вот.

Кстати, на улице сорок лет назад тоже был дубняк. И, между прочим, тогда это было совсем не плюс двенадцать! Пойдемте этим феям загадаем еще чего-нибудь.

purim_2018

(68 comments | comment on this)

Monday, February 26th, 2018
2:22 pm - Завтрак
Ее разбудило то, что ее ничего не разбудило. Фрейда рывком села в кровати, не слыша ни звука, хотя давно рассвело. Отец еще не встал?

По утрам он долго молился, потом шел в гулкую ванную и там принимался кашлять. Первые пару раз - негромко, почти случайно. Затем с усилием выдыхал, шепотом говорил "зохнвей" и дальше кашлял сварливым потоком, словно пытаясь что-то доказать. Все это время мать старательно спала, чтобы никто не заподозрил, что она что-то слышит.

Отец выходил из ванной, говорил "борхашем" и поднимал рубильник, включающий свет во всей квартире. Это означало - шесть утра.

Как только включался свет, Фрейда ставила чайник. Затем она готовила салат: помидор, огурец, некрупный красный перец и половинка яблока. От всего отрезала по кусочку и пробовала - однажды огурец оказался горьким, и отец неделю не разговаривал с семьей. В то утро с ними завтракала бабушка, гостившая по очереди у каждого из одиннадцати сыновей, и бледный отец бежал за ней до захлопнувшейся двери. Бабушка никогда ничего не прощала. "Киндэлэ, - говорила она Фрейде, которую уважала за высокий рост и неразговорчивость, - запомни, раз простил, два простил, на третий тебя убили".

Из ее одиннадцати сыновей выжили все, до одного. Отец повторял это каждый раз, когда заходила речь о его семье. Их с братьями учили помогать по хозяйству, они сами мыли полы, подавали матери еду и не дай бог, если с опозданием приносили хлеб. У них всегда были чистые ногти и выученная недельная глава Торы. За провинности бабушка била их полотенцем, прутом или просто рукой, в запале попадая то по сыновьям, то по чему попало. Показывала Фрейде шрамы, оставшиеся на ее ладонях. Каждому свое, говорил отец.

У них за хлебом ходила Тойби, засоня. Никто не видел, как она выходила и возвращалась - когда щелкал рубильник, Тойби пряталась у себя до самого завтрака. Небось, опять спала.

- Борхашем, - говорил отец, плотно усаживаясь за стол, и отхлебывал чай. После этого можно было есть.

Фрейда щелкнула выключателем - ничего. Из окна ей в лицо лился солнечный свет и птичьим щебетом гремел Иерусалим. Она схватила халат, вжикнула молнией на ходу и выбежала в замершую кухню. За столом сидела гладко причесанная Тойби, перед ней лежал свежий хлеб. В тишине его запах казался настолько сильным, что Фрейда мимолетно удивилась, как приятно может пахнуть хлеб.

- Который час?
- Семь пятнадцать, - голос Тойби звучал приглушенно, будто издалека.

Скрипнула дверь родительской спальни, и в кухню вошел отец. За ним просочилась мать, как всегда ни на кого не глядя.

- Мейделах, - тихо сказал отец. - Два часа назад умерла ваша бабушка Фрейда-Тойба.

Он помолчал и вдруг всхлипнул, почти по-детски. Мать растворилась за его спиной, Фрейда потянулась к ножу и начала бездумно резать хлеб.

- Татэ, - удивленно сказала Тойби, - ты сегодня не кашлял.
- Фрейделе, - мягко произнес отец, глядя куда-то между дочерьми. - Тойбеле. Налейте мне чаю.

Помолчал секунду и неуверенно добавил:

- И маме.

(19 comments | comment on this)

Friday, December 1st, 2017
1:47 am - Две школы подряд
Стою недавно на кухне в семь утра, прикидываю, кого бы пристрелить. Параллельно намазываю маслом хлеб и режу сыр. Рядом собирается Муся, она проспала, и я же сама предложила отвезти ее в школу. Роман доедает завтрак, её тоже надо в школу, в другую. Семь утра, да? Две школы. Подряд.
- Муся! - говорю я безрадостно. - Не всем людям стоит иметь детей.
- Мама! - твердо отвечает ребенок. - Поздно.

* * *
Когда-то я написала маленький рассказ, который начинался так: «Чемберленис был молод, но болен. Болезнь его была не опасна и не заразна: Чемберленис просто не выносил громких звуков. Работал Чемберленис ударником в джазовом оркестре». (По-хорошему, на этом рассказ надо было заканчивать, но тогда я этого не понимала, поэтому там есть продолжение. Впрочем, неважно).

Это я к чему. Чемберленис, в общем, списан с меня. Это я не выношу громких звуков (и, по-возможности, никаких) и длительного присутствия людей. Не то что бы всех. Но, как бы так сказать… по большей части, мне лучше, чтобы в радиусе десяти километров не было никого.

Теперь про джазовый оркестр. Моей старшей дочери Мусе шестнадцать лет. Сейчас те, кто помнит старые рассказы про Мусю и Котяню, схватятся за голову: уже? Но мы сделаем вид, что не «уже», а «еще». Котяне тоже шестнадцать лет, и ни один человек больше не имеет права их так называть. Кроме меня. Свое право я заслужила именно что работой в джазовом оркестре. Дело в том, что Муся и Котяня — не единственные подростки на свете. Сейчас те, кто и сам об этом прекрасно осведомлен, тяжело вздохнут: подростков на свете много. Временами они все живут у нас.

Начинается это с того, что ко мне подходит сияющая Муся:
- Представляешь, мама, в четверг у Даны день рожденья!
Я горячо поздравляю Дану, которую знаю с детского сада.
- Мы хотим устроить ей вечеринку-сюрприз...
Я продолжаю радоваться за Дану.
- … у нас дома.
Пауза.
- Мама! Больше негде!

Понимаете, им все «больше негде». Больше негде собраться впятнадцатером, чтобы посмотреть кино, больше негде отметить день рожденья Даны (а потом Рустама, а после — Авива, там человек шесть родились только декабре), им вообще больше негде, потому что среди остальных родителей таких идиотов нет. Зачеркнуто. Потому что у нас очень либеральный и открытый дом. Зачеркнуто густо, вот еще не хватало. Потому что у меня слишком хорошее воображение — вот это, пожалуй, правда.

Хорошее воображение, а еще - высокий уровень тревожности. Особенно в том, что касается подростков. Меня не беспокоят оценки, одежда и ссоры с учителями — я сходу боюсь героина, СПИДа и смерти с утра в канаве. Те, кто знает мою дочь Мусю, могут начать смеяться. Но я и не боюсь конкретно за Мусю, я вообще боюсь. Стоит детям признаться, что им, мама, больше негде отметить день рождения Даны, как я мгновенно представляю Дану (ученицу лучшей иерусалимской школы), оставшуюся без дня рожденья, получившую пожизненную травму, от огорчения заболевшую СПИДом, пытающуюся забыться героином и встречающую следующий день рожденья в той самой канаве, где уже никто не устроит ей вечеринку-сюрприз. Я сдаюсь, не успев начать бороться. Помните про джазовый оркестр?

Надо сказать, за собой они убирают сами. В начале встречи наводят жуткий бардак, в конце встречи его ликвидируют, выходит вполне пристойно. А я потом собираю забытые темные очки, кожаные куртки, шерстяные свитера, наушники и даже мобильные телефоны. Могла бы всем этим торговать, выгодно бы получилось. Но сразу мысль: вот остался ребенок без куртки, простудился, кашляет, лечится героином, запивает некачественным портвейном, просыпается утром в канаве… Короче, я настаиваю, чтобы Муся все это раздавала обратно. А, между прочим, одни очки там были очень ничего.

Зато полгода назад мы обнаружили под пианино военный билет на имя старшего сержанта Йонатана Рубинштейна. Муся небрежно пояснила, что это забыл ее приятель Яша Коган.

* * *
Наш старший ребенок - очень занятой человек. Она делит свое время между литературной студией, танцевальным ансамблем, молодежным движением, а также богатой социальной жизнью. Ах да, еще школа. Поэтому, чтобы припахать Мусю к домашнему труду, нужен повод. Она не сопротивляется и не возражает, она вполне за. Ее просто нет. А мне надоедает ждать, когда же наш домовой эльф вернется с семинара по средневековому стихосложению и согласится разобрать посудомойку.

Я подстерегаю эльфа после семинара, надеваю на лицо выражение крайнего отчаяния и говорю:
- Муся! Больше некому...

В теории, родители нужны не только для того, чтобы обеспечивать комбинаторику, логистику и мозаику. А на практике все вечно как обычно: дворецкий в отпуске, кухарка заболела, горничная уволилась, младшая горничная не справляется, шофер уехал в гараж, гувернантка на даче, официант под арестом, садовник занят, привратник умер, а сторож спился. На стороже выражение крайнего отчаяния переходит с моего лица на мусино, и она ненадолго обретает совесть. Разбирает, убирает, подметает и даже моет, жалея то ли привратника, то ли младшую горничную. Аргументом «Муся, больше некому!» от нее можно добиться примерно того же, чего от меня — фразой «мама, больше негде»: глубокого понимания, что, в конце концов, нас всех победит добро.

* * *
Я тут отличилась — встретила в городе мусиного друга, поболтала с ним пару минут, распрощалась и думаю:

- Какой взрослый, самостоятельный парень. Приятно разговаривать, прямо на равных. А ведь он почти годится мне в сыновья. Теоретически, у меня мог бы быть такой ребенок. Ну, плюс-минус. Сколько там ему?

И остановилась, потрясенная. У меня есть такой ребенок. Мальчик — ровесник Муси. Вот эти высокие люди — наши дети. Вон те, маленькие — понятно. Но эти… Они откуда? И куда делись — те?

Когда мне приспичит ее повоспитывать, я прихожу к ней в комнату и говорю:
- Уроки-знания-образование-аттестат-свобода-выбора-финансовые-возможности-одиннадцатый-класс-потеря-времени-кассирша-в-супермаркете.
Муся все понимает правильно и отзывается:
- Плохая компания, дешевый портвейн, героин, некачественные шприцы, СПИД, канава. Кстати, вы с папой никуда не собираетесь в пятницу вечером? Понимаешь, мы давно не встречались все вместе, и нам...
- Понимаю, - киваю я, - больше негде. Уборка до, уборка после, и я оставляю вам ребенка. Выкупать, вымыть голову, уложить и почитать перед сном.
- Договорились! А вы куда пойдете? - интересуется взрослая детка.
- К Динке съездим.
- Ой, без меня к Динке? Почему без меня? Это нечестно! Я тоже хочу!

И сразу маленькая, нос курносый, веснушки, чертики, зеленые глазищи. Вот же она, никуда не делась. И в этот момент я понимаю, почему моя мама, провожая меня вчера до лифта, вдруг спохватилась:
- Простудишься! - и тревожно поправила на мне полосатый шарф.

(83 comments | comment on this)

Saturday, November 4th, 2017
11:47 am - Ginger Ale
Молодость - она никуда не уходит.
Она в потертой пижаме сидит напротив,
обнимает чашку, потягивается, жует,
а потом встает.
Рассыпает веснушки, рассказывает анекдоты,
пахнет печеньем, ванилью, шампунем, потом,
держит шире карман
и говорит «Ну мам!».

Молодость никого никуда не водит.
Ни замуж, ни за нос, она просто стоит в проходе,
мурлычет песенку, плачет, несет ерунду,
а ты спотыкаешься об нее на ходу.
Каждый день она мелькает в осенней дымке,
на руках у нее рисунки, на джинсах дырки,
из-под фуфайки майка,
на майке — зайка.

У нее улыбка шире, чем кот в Чешире,
и друзья в Бат-Яме, Майями и на Кашире,
ей за десять минут доверишь любой секрет -
даже тот, которого нет.
У нее на коленке след от карандаша,
опять экзамен, бронхит и болит душа,
Ты ей: «сходи к врачу!»,
а она — не хочу!

С ней бесполезно бороться, но сладко мириться,
ее трудно вечером уложить, а с утра добудиться,
ей сегодня кажется, что мир дурак и урод,
а завтра наоборот.
Своего здоровья и опыта ей не дашь,
она лежит в темноте и грызет карандаш,
мы для нее невидимки, заколки, фон,
а она для нас — телефон.
Позвони себе в бессонницу той ночи
и промолчи.

(42 comments | comment on this)

Monday, October 30th, 2017
2:13 am - ...и обратно
После того, как ты уехал и вернулся, дом поначалу встречает тебя равнодушно. Не реагирует, будто чужой. Стены бессмысленно отсвечивают на солнце, пол вроде чистый? Или не очень? Стул стоит. Касаешься рукой — мол, как ты тут? Молчит, обиделся, не замечает тебя.

Ладно, походишь туда-сюда, пол подметешь, один стул подвинешь от стены к окну, другой — от окна к стене. Все равно не то. Книжки поаккуратней сложишь, цветы поставишь — тишина.

Покрутишься так, да и займешься своими делами. В конце-то концов. Вещи вот надо разобрать. Уходишь наверх… а, нет, пока не уходишь, сумку внизу забыл. Появляешься неожиданно, из-за угла.

Тут он спохватывается, оживает - и начинается. А мне, а я, а у меня! Ты где-то шлялся, между прочим, а мне вот это переставили вот сюда! А то передвинули вообще! А здесь, ты посмотри, здесь-то чего! Прямо по центру, ну?

Ты смотришь — прямо по центру, ну. Ничего там такого вроде нет. Ковер немного криво лежит, поправишь. Чашку забытую уберешь. Тут погладишь, там одернешь, здесь переставишь как было. Ну вот зачем было вазу с карандашами на подоконник переносить? Она же, ясное дело, должна на полке стоять. А синий слон чего вдруг уселся спиной к окну? В жизни так не сидел. Кофта валяется чья-то, тапки разбежались по углам, поссорились, что ли.

Помиришь тапки, поставишь рядом. Слона нормально посадишь, вазу с карандашами вернешь на полку. Всё, всё уже, говоришь, не расстраивайся, нормально уже. Варишь кофе, садишься в кресло, где тебе и место.

Дом вздыхает прерывисто, и как-то его попускает. Никогда больше не уезжай, пожалуйста, никогда. Дверца шкафа скрипит устало, занавеска волнуется, скатерть морщится, люстра сверху смотрит просительно: никогда?

Гладишь ступнями пол, трогаешь ручку кресла, откидываешься на спинку, греешь ее собой. И молчишь. Чего тут ответишь.

(33 comments | comment on this)

Friday, October 27th, 2017
11:49 pm - "Письма через наоборот" в театре "Грани"
Знаете, мне подарили чудо. Этот спектакль, в Саратове, по моим рассказам... Точнее, сам театр "Грани"... То есть, получается, можно приехать из другой страны и сразу оказаться дома. Причем на сцене. Натурально, шагнуть из аэропорта на сцену и там... Не могу слова подобрать. Давайте снова.

В фейсбуке я это уже писала, но и здесь напишу (из ЖЖ я уйду последней ТМ). В Саратове, в театре "Грани", поставили спектакль по моим рассказам "Смертельные номера" (раз, два и три). Назвали его, по второму из трех рассказов, "Письма через наоборот".

И пригласили меня его посмотреть. И я поехала.

Так вот, это отличный спектакль. Тонкий, нежный, хорошо поставленный, прекрасно сыгранный и очень эмоциональный. Люди в зале смеются и плачут, я сама это слышала, да что там слышала - я сама смеялась и плакала, хотя я-то могла бы догадаться, куда повернет сюжет, я же его уже читала. Да я его вообще писала! Но вмешивается чудо. Сидишь в театре, почти не дыша, смотришь на сцену, где разворачивается твоя собственная душа, и на это же смотрит целый зал, созвучный с тобой до последней ноты. Такой вот ты получил подарок, неизвестно за что.

Спасибо замечательному театру "Грани", режиссеру Ие Воробьевой и её актерам, всему составу, большой театральной семье, в которой я неожиданно оказалась - дома. Дорогие мои, спасибо вам за чудо. За нашу встречу, за вашу работу, за вашу любовь, за то, что вы есть, за то, что в ваш театр можно придти и все это увидеть. По-моему, именно это - главный подарок для нас для всех.

VR-113
VR-118
VR-70
VR-200

(фотограф - Ольга Кочедыкова)

(33 comments | comment on this)

Friday, September 1st, 2017
9:38 am - День знаний
Вот говорят — против природы не попрешь. Это, конечно, правда. Только ведь природа — это не то, как устроены все. Природа — это то, как устроен каждый.

* * *

По будильнику Дуся сразу плохая мать. С семи до половины восьмого, максимум до без четверти восемь. После этого пятнадцать минут жирная корова, переходящая в бабу за рулем, а потом в безответственного менеджера до обеда. Там снова жирная корова минут на сорок, в перерыве — курящая женщина (позор семьи) и опоздавшая пациентка зубного, ей же хуже. Дальше она хамоватая подчиненная до конца рабочего дня. Потом приходит время побыть бестолковой покупательницей — и бегом домой, к роли домохозяйки-лузера.

Дома Дуся снова плохая мать и, вперемешку, негодная жена. Звонит телефон, и вот она уже бесчувственная дочь. Ненадолго, всего на час. Затем купание и укладка (плохая мать), семейный ужин (домохозяйка-лузер) и какой-нибудь сериал (тупая дура). Теперь в постель, побыть стареющим бревном, и можно спать.

В соседней комнате засыпает дочка - волшебный цветочек, прекрасная птичка, нежная фея. Мечтает под одеялом: «Вырасту, стану такой как мама».

* * *
Или вот, допустим, инопланетяне. Гигантские зеленые динозавры. Нет, лучше разноцветные скопления плазмы в мю-поле, что-то совершенно нечеловеческое. Сами дышат жидким азотом, но в рамках исследовательской программы устроили нечто вроде зоопарка. Создали подходящую атмосферу, развили микроклимат. Там у них жители с разных планет, и люди тоже есть. Немного. Двое.

Один из них — это выпускник центральной восьмилетки города Копытинска (на вопрос о номере школы отвечает «красная»), хмурый, без определенных занятий, любит водку, телевизор и караоке. А второй — это вы.

Остальные в зоопарке с других планет, и не то что не у всех есть членораздельная речь, а далеко не все определяются мозгом как одушевленные. Летающий газообразный зонтик, например. Или вот, в углу. Если его тронуть палочкой, оно бьется слабым током. Сложно сказать, это призыв к диалогу или что.

Вы с копытинским следопытом держитесь друг к другу поближе, но оба, скажем так, разочарованы. Ну потому что надо же, из всех на свете людей… В общем, понятно. Вы для него тоже не подарок, не думайте. Ему бы лучше кого-нибудь из своих. Вам тоже, да.

И тут приносят еду. Выглядит как гормонально озабоченный слизень, но пахнет приятно. Даже если вы собираетесь делать ноги из этого рая (куда? там мю-поле вокруг), имеет смысл поесть. К еде приносят что-то длинное и плоское — видимо, читали про ложки, но идею поняли не до конца.

А рядом с нечеловеческой едой и странными предметами, сваленными прямо на то, что у нас назвали бы полом, неожиданно кладут зубочистки. Нормальные человеческие зубочистки, тонкие заостренные палочки правильного размера.

Вы двое смотрите на эти зубочистки, совсем как дома, где они вечно падали и рассыпались, приходилось собирать и выбрасывать, они же с пола теперь, а тут так и лежат на полу. Осторожно берете одну, крутите в пальцах, подносите к носу, а она пахнет деревом. И сосед ваш по нарам этим инопланетным, остекленевший копытинский мальчик, тоже берет и нюхает — и вы знаете, что и ему они пахнут деревом, и что запах этот он помнит по дедовой даче. И вот вы сидите, как два идиота, как две обезьяны, да вы и есть теперь обезьяны, сидите в клетке, едите с пола, вертите в руках зубочистки и плачете хором, вытирая руками слезы.

А хозяева института, разноцветные скопления плазмы, сигналят друг другу мю-полем: «Слушай, а как мы будем их различать?».

* * *
Если поставить рядом Льва Толстого, Джона Смита и Фрола Петрова по прозвищу «Дуб», сразу станет заметно, что Фрол из них самый высокий. Толстой — самый седой и длинноволосый, что же касается Смита, то он терпеть не может малину. Правда, это заметно не сразу, к тому же он уже умер. Толстой тоже умер, но он бессмертен. Инопланетяне поймали Дусю, а потом отпустили обратно, невозможно, иди отсюда. Мю-поле, оказывается, отлично впитывает эмоции. Так вот, оно порвалось.

И Дуся бежит по полю — легкая как летающий зонтик, свежая как малина и седая, как Лев Толстой. Это она забыла те зубочистки. Бежит и шепчет себе под нос: черт с ними, черт с ними, черт с ними.

(34 comments | comment on this)

> previous 20 entries
> top of page
LiveJournal.com