спокойный

Их бин геки́мен

Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридонов, родился на чердаке. Его родители Райхеры, урожденные Спиридоновы, многое потеряли в медвежьих объятьях двадцатого века, оставшись, тем не менее, достойными людьми.

Это мы с папой тридцать лет назад делали домашнее задание по машинописи и делопроизводству: мне задали напечатать и оформить автобиографию. Собственной автобиографии у восьмиклассницы накопилось негусто. Ну что во мне интересного? Райхер, ученица средней школы, родилась тринадцать лет назад…

- А ты допиши «на чердаке», - посоветовал папа.
- Райхер? На чердаке? - усомнилась мама.
- А ты допиши «урожденная Спиридонова», - сообразил папа.
- Почему Спиридонова? - озадачилась я.
- А почему нет?
- Но тогда и ты должен быть урожденный Спиридонов! - я тогда слабо разбиралась в тонкостях урождённости.
- Ну, пусть и я тоже, - не стал спорить он.

Моя автобиография стала бестселлером восьмого класса. В ней я повествовала о своей большой, но сильно пострадавшей семье урожденных Спиридоновых, которые все до единого носили фамилию Райхер и родились на чердаке. Последней к семье примкнула кошка Мурка Райхер, урожденная Спиридонова, родившаяся понятно где и потерявшая шубу в медвежьих объятьях двадцатого века. Бедолага.

Не было у нас никакой кошки Мурки Райхер. Вообще не было никогда никаких животных. Мы себе сами были цирк и зоопарк. В какой-то мере и остаемся до сих пор.

Когда человек проживает столько лет, сложно писать о нем слитный текст. Жизнь разбивается на множество отрезков, на каждом он предстает какой-то новой стороной. Мой папа, Яков Григорьевич Райхер, урожденный Спиридо… Да нет.

Райхером он, строго говоря, тоже не был. Прадеда, ребенка из многодетной семьи, усыновил на бумаге местный бездетный богач (Райхер - «богатый» на идиш, не мог он родиться на чердаке), чтобы его, как единственного сына, не забрали на двадцать пять лет в царскую армию. Оттуда и пошла фамилия Райхер. А так они были Гитнер, раввинская династия. Когда я об этом узнала, классе в пятом — озадачилась всерьез. Было сложно представить, что существует более неудачная фамилия для выживания в советской школе, нежели фамилия Райхер. Но фамилия Гитнер…

- Спиридонов была бы лучше, - согласился папа. - Прости, дружок.

Он называл меня «дружок». А еще — дочъ. С отчетливым твердым знаком. А себя называл «её отец». Звонил иногда: «Будьте добры, попросите Викторию Яковлевну. Это беспокоит её отец».

Прабабушка была Генноденик — из тех самых Геннодеников, вы понимаете? В еврейском местечке Жмеринка эта фамилия была синонимом слов «гордый» и «несгибаемый». Когда дедушка Райхер женился на небогатой бабушке Доне, прабабушка Генноденик этого не одобрила. Не пришла на свадьбу и не отреагировала на рождение первенца, которого назвали Яков. Явилась через год, черноволосый мальчик шустро топал по земле. Удостоила кивком молодую бабушку. Посмотрела на внука. Сказала:
- А гит («хороший»).
И ушла.

Совпадение это или нет, но Яков Райхер оказался официально зарегистрирован сразу после того, как ребенка признали Генноденики. Хотя родился годом раньше. Так всю жизнь и прожил с годом разницы между реальным и официальным возрастами.

Хулиганил он в детстве страшно. Когда я была маленькой, каждым воскресным утром прибегала к ним с мамой в кровать, и папа рассказывал очередную серию своих похождений с другом Сашкой. Шестилетние Яшка Райхер и Сашка Кравец, мальчики из хороших семей, чума местечка, не разлей-вода. Они выбрили полголовы девочке-соседке (хотели проверить, работает ли спертая отцовская бритва, и поспорили с девочкой, что та НЕ ДАСТ себя побрить), почти утонули в затопленном овраге, пытаясь достать упавшего котенка (котенка достали и выбросили наверх, но не умевших плавать героев доставали четверо здоровых мужиков), сбежали из дома и чуть не уехали на север в товарном вагоне (слава богу, их оттуда ссадили, а то деду пришлось бы пересмотреть свой взгляд на физические наказания), украли и под столом съели соль у строгого прадеда во время благословения хлеба (во время благословения хлеба запрещено разговаривать, поэтому прадед искал соль молча, страшно сверкая глазами)…

А еще, папа всю жизнь не мог есть жареный лук. Потому что в детстве любил его до самозабвения и как-то, за маминой спиной, сожрал целиком большую сковороду.

А еще, он как-то из любопытства выпил борную кислоту. Я на всю жизнь запомнила рецепт тех лет, что с этим делать: пить и не давать спать. Бедная бабушка Доня.

- Она тебе, наверное, читала интересные книжки? Рассказывала сказки? - маленькую меня страшно захватила идея «не спать трое суток».
- Какое, - ответил папа. - Ей сказали — если он заснет, то уже не проснется. Она меня трое суток трясла за плечи…

Как ни странно, ребенок выжил. Во время войны попал в эвакуацию в Самарканд, где бабушка Доня металась одна с тремя детьми — дед ушел добровольцем на фронт. Младшая девочка через год умерла от голода в Самарканде, средний брат был еще ребенком. Яшка днем работал, куда брали, за еду, а ночами учился по книгам, которые раздобывал где только мог. Эвакуированных в Самарканде было много, книг у них оказалось немало. Жадный Яшка читал, читал и читал. Каким-то образом умудрился окончить восемь классов и даже получить об этом справку. И тут в Москве объявили дополнительный набор в высшие учебные заведения, и изменили закон, разрешающий подавать на вступительные экзамены тем, у кого была справка за девять классов (до войны — только за десять, полный аттестат). Яшка черной ручкой исправил в своей справке цифру «восемь» на цифру «девять» и уехал в Москву, поступать в институт.

Поступил.

Тут в нашей истории появляется Лиза.

Тетя Лиза, сестра бабушки Дони, вышла замуж в Москву еще до войны. Жили с мужем-сапожником, родили двоих сыновей. Муж-сапожник ушел воевать, Лиза работала дома, строчила на швейной машинке, кормила детей. Яшка переехал жить к тете Лизе.

В сорок четвертом сапожник вернулся без ноги. Он был тихим, безобидным человеком, и целыми днями тачал сапоги у окна, монотонно напевая: «Их бин геки́мен кин Оде́с, ле́чен де мозо́лен…» (я поехал в Одессу, лечить мозоли) — и дальше, неожиданным мажорным финалом: «Чай пи́ла, закуси́ла, ци́мес мит фасо́лен!» (фасолевый цимес — сладкое овощное рагу). И опять, с той же однообразной мелодией — их бин геки́мен кин Оде́с… И снова цимес, и опять фасоль.

Эта небывалая наглая рифма, «пи́ла — закуси́ла», этот одноногий у окна (черт? смерть?), это фасолевый цимес — праздничное блюдо, символ всего хорошего посреди тяжелой жизни, это навязчивое заклинание совершенно завораживали меня в детстве. Если жизнь натерла тебе мозоли, если ты остался без ноги и без друзей, без еды, без денег, без сменной обуви, без потерянного портфеля, без домашнего задания по математике — езжай в Одессу. Дальше будет чай и фасолевый цимес, дальше все будет хорошо.

Тетя Лиза, жена сапожника, была крошечного роста железной старушкой… да что это я. Крошечной железной старушкой Лиза была уже на моей памяти, а в папиной юности Лиза была крошечной идише мамэ с горящими темными глазами. Бабушка Доня, красивая старшая сестра, выросла податливой и мягкой, а из миниатюрной Лизы можно было делать гвозди. Любимой Лизиной фразой было «шо ты нагло врош?». Так она отвечала Яшке, когда он утверждал, что не хочет есть. Так она отвечала управдому. Так она отвечала всем, кто с ней не соглашался. Даже я это застала, приехав как-то в гости и робко заявив, что не хочу в середине дня питаться творогом с вареньем: «Шо ты нагло врош?».

Русский она выучила кое-как, на ходу, по большей части от мужа-сапожника («чай пи́ла, закуси́ла»), говорила бойко и невпопад. Еще одним любимым ею выражением было «не крути мне мозги». Лиза ходила за всех в официальные инстанции, общалась с чиновниками и участковыми, строила планы и разрушала города. Стоило ей чего-то не понять, как она грозно шла в наступление: «не крути мне мозги!» - и участковый моментально переходил на идиш.

(Кстати. Лиза была, конечно, Лэйке, Лея. А Доня — Динця, Дина. Эти именами их назвали при рождении, но потом советская власть внесла свои коррективы. Так и осталось, бабушка Доня и тетя Лиза. У Дони было мягкое и нежное лицо с раскосыми удивленными глазами. А у Лизы — огненный взор и горбатый еврейский нос).
У папы были бабушкины длинные глаза, Лизин горящий взгляд и нрав, а впридачу - высокий лоб дедушки Райхера.

Дедушка Райхер вернулся с войны рядовым. Так бывает, дошел до Берлина, но не дослужился до чинов. До войны он окончил филологический факультет, основал в Жмеринке первую русскую школу и работал её бессменным завучем. После войны вернулся на то же место. Преподавал, лечился от множества ран. Говорил на подчеркнуто-литературном русском языке, не терпел возражений, брил голову наголо, ходил, опираясь на трость. Очень уважаемым человеком был в Жмеринке дедушка Райхер.

В пятьдесят третьем году один десятиклассник донес на другого, сына директора (говорили, повздорили из-за девушки), что тот собирался убить Сталина, потому что в школе функционирует антисоветская организация. Посадили всех поголовно, и директора, и его сына, и всю еврейскую половину десятого класса, и самого доносчика. А дедушку спас один из его бывших учеников, заведующий русской библиотекой — молниеносно оформил там завхозом с проживанием и буквально физически туда перетянул. Пока то, пока се, пока искали, умер Сталин и дело закрыли. Молодежь в итоге выпустили, а вот директора, дедушкиного друга, не успели - расстреляли. И дедушка Райхер вскоре умер, официально — скончался от ран. Его мама была Генноденик, гибкости в нём было ни на грош.

Яшка остался старшим мужчиной в семье. Перевез в Москву бабушку Доню, поближе к Лизе. Окончил институт, нашел работу, потом другую, увлекся спортом, потом литературой, после музыкой. Он вообще увлекался всем, до чего мог дотянуться — а дотянуться мог до чего угодно, в силу фамильного упрямства и врожденного обаяния. Профессионально занимался акробатикой и штангой, играл на сцене театра-студии, вел популярную радиопередачу «Молодежная суббота», писал для только-только возникшего КВН. И все это — исключительно в свободное время, потому что вообще-то был инженером, изобретателем, получал патенты, разрабатывал проекты винодельческих заводов. Ездил с командировками по Союзу, был на всех знаменитых винодельнях. Рассказывая про дегустации, весело переглядывался с мамой и говорил «я плохо помню». Но была фотография, где рядом с ним где-то в Крыму стоит Хрущев.

А вот заграницу его категорически не пускали. Любому идиоту было ясно, что человек с такой головой, раз перейдя советскую границу, назад уже не вернется. (Любой идиот его не знал — у Райхера в Москве была семья, и никуда бы он без неё не делся). Так или иначе, по его проектам строили винзаводы по всем странам Варшавского Договора, а сам он сидел в Москве и отдыхал в Прибалтике.

Один раз вообще был курьез. Строили завод где-то в Венгрии. Позвали папу — проконсультировать местных инженеров. «Райхер в отъезде», - ответили им. Поехал директор его института и зам. Их поселили в гостинице, покатали по Будапешту и отправили назад. Снова позвали папу. «Райхер болен», - ответили им. «Мы подождем», - ответили венгры. Поехал главный инженер завода и зам. Их развернули прямо в аэропорту. Снова позвали папу…

В Венгрии он так и не побывал.

А всю свою самодеятельность — театр, радио, КВН, акробатику, штангу — бросил ради разработки новой методики автоматизации и написания учебника. Этого потребовал научный руководитель, профессор Анатолий Иванович Чебалак. Сказал — либо ты клоун, либо ты ученый.

Какими же слезами отлилась мне в бурной юности эта фраза… Зато папа встроил меня железную рабочую этику: главное — это работа. Не учреждение, где ты получаешь зарплату, не место, где тебя хвалят, а дело жизни. Смысл и стержень, остальное подождет.

Учебник они, конечно, написали. Точнее, папа написал и заявил, что хочет посвятить ее Чебалаку. Учебные издания в то время никому не посвящали, лирика была категорически не принята, о чем вы. Папа уперся: либо с посвящением, либо я отзываю работу из издательства. А она уже в плане, уже в реестре… Может, хотя бы просто фамилию и инициалы? Нет, не просто. В итоге до сих пор существует (и используется студентами) сухой и безэмоциональный учебник, начинающийся фразой «Анатолию Ивановичу Чебалаку, научившему меня думать и творчески мыслить, посвящаю эту книгу».

У него ничего и никогда не было сухо и безэмоционально. Сам Чебалак подарил ему свою фотографию, с надписью: «Люблю — за творчество и ум, не люблю — за суматоху».

Женат он был четыре раза. Последний раз — на маме. И соединился с ней в такой глубокий и монолитный союз, что я пока совсем не могу представить, как же она теперь без него.

У него была самая большая в Москве коллекция пластинок классической музыки (хотя он всегда уточнял - «не самая, самая большая — у сына Кассиля, моя вторая»). Вечно сменяющаяся аппаратура, как только один усилитель устаревал, тут же являлся следующий. Лучшие колонки из всех возможных. Все варианты исполнения разных произведений. И никакого музыкального образования, чем он тяготился всю жизнь. Меня с четырех лет учили музыке.

Вдобавок ко всему и не ощущая ни малейших противоречий, папа был еще и сионистом. Учил по самоучителю запрещенный иврит, мечтал об отъезде в Израиль, строил планы. Утешал меня, что фамилия Райхер такая проблемная только в СССР (не врал). Планировал, что я пойду в израильскую армию (пошла).

Переехал уже после шестидесяти. Умудрился вывезти коллекцию, полный контейнер виниловых пластинок классической музыки. Я когда-то отдельно писала, чего ему это стоило и как произошло. Но — привез. А в Израиле обнаружил видео, и, чуть позже, интернет. Дорвался до записей лучших мировых опер и балетов, а заодно и классики мирового кинематографа. Осознал, что жизнь только началась. Открыл свой бизнес - видеотеку, стал читать лекции о классической музыке, собрал огромную коллекцию оперных видеокассет.

В семьдесят лет ему едва давали пятьдесят. В восемьдесят мы подарили ему компьютер. Решили, порадуем дедушку на старости лет. Дедушка через пару лет компьютер сменил на новый - у предыдущего, сказал, процессор слабоват. «Методом тыка» научился с ним управляться, из-за чего менял несчастный компьютер еще раза четыре. Но научился-таки.

Иврит доучивал на ходу, это у них в крови. Говорил бойко, быстро, неграмотно, зато без акцента, из-за чего его все считали своим. Загорел до янтарного цвета, сдружился на рынке с марокканскими торговцами и всем объяснял, как правильно готовить рис. Там же тусовался с ультраортодоксальными дядьками из Меа Шеарим, бодро шпаря с ними на идиш. Когда я приходила к родителям и утверждала, что не голодная, обязательно возмущался - шо ты нагло врош?

После девяноста папа сильно сдал — перестал ходить, с трудом владел руками. Но всех помнил, всем интересовался и на попытки учить его жизни возмущался: «Не крути мне мозги!». А полтора года назад будто покатился вниз с горы.

* * *

- Мне через месяц исполнится полторы тысячи лет.
- Папа, сколько?
- Не знаю. Много. Тысяча?
(всматривается в меня, понимает, что промахнулся)
- Ладно, давай сговоримся. Сто пятьдесят.
- Папа, твой брат звонил, дядя Шуня, ты его помнишь?
Молчит.
- А сестру свою помнишь? Как ее звали?
Вздыхает.
- Папа, как звали бабушку Доню?
- Динця.
- А Лизу?
- Лэйке.
- Папа, какой сейчас год? Какой сегодня день? В каком ты городе?
Смотрит беспомощно. Из компьютера на весь квартал гремит симфоническая музыка.
- Папа, кто дирижирует?
- Герберт фон Караян.

Сначала уходит память о настоящем. Потом — о недавнем прошлом. Потом — о давнем. Но самое начало остается в сознании до самого конца.

До самого конца он узнавал самых близких. Забыл Москву, забыл чердак, забыл фамилию Спиридоновых (хотя они и оставались достойными людьми), забыл название города и страны, забыл двадцатый век и даже Герберта фон Караяна, но помнил бабушку Доню и тетю Лизу. Маму. И меня.

Господи, как мы с ним ругались. Мы всю жизнь ругались. Он был единственным человеком, на которого я орала. И единственным человеком, который орал на меня. Невозможно было даже подумать о том, чтобы накричать на маму - а с ним мы без конца сшибались темпераментами. В пламени наших скандалов можно было печь картошку — а после есть ее, с маслом и солью, помирившись и обнявшись, как всегда. Он любил меня так, что даже собственные страсти был готов ради этого потеснить.

Я очень поздний ребенок. И папа всю жизнь повторял, что не доживет до моих детей. Сначала — до первого ребенка, потом — до второго. Что не доживет до моих книг. Сначала — до первой, после — до второй. Уже в реанимации он узнал, что мы купили Роми скрипку. И, весь утыканный иглами и трубками, разулыбался до ушей.

Несколько месяцев назад я его спросила (он уже не вставал): «Папа, вот ты мне только что рассказал свой день. Как завтракал, слушал оперу Моцарта, пил таблетки, разговаривал по телефону, спал, проснулся, ел печенье, слушал кантату Баха, спал, пил таблетки… А что из этого доставляет тебе удовольствие?» Говорить он тогда еще мог. И ответил: «Удовольствие мне доставляет всё».

Мама, не плачь. За ним просто пришел одноногий сапожник. И папа поехал в Одессу - лечить мозоли. Пить чай и закусывать фасолевым цимесом.
спокойный

Из страны Оз

После того, как Дороти ударилась головой,
она повредилась рассудком. Твердила про чьи-то мозги
отдельно от головы, про железо, покрытое ржавчиной,
про блестящие туфельки, солдатские сапоги
и мир иной.
Раскачивается над грудой металлолома
и всё повторяет «Нет места лучше дома»
Она была сиротой.
И до того, как ударилась головой,
болталась на ферме, надоедала родным.
Натравливала собаку
на соседских гусей, сжигала перья, глотала дым.
Потом пропала. И сразу потом ураган.
Там уже было, конечно, не до нее — коров спасали.
Пока вылезали из-под земли, пока считали
мёртвых и полумертвых,
пока молились
за тех и других,
она, наконец, явилась.
Лохматая, черная, бледная, как из комы,
и тоненько так: «Нет места лучше дома».
Дали ей пару затрещин, чтоб унялась,
она разнылась было, потом вроде спряталась.
Ее поймали, когда она колдовала,
призывая ветер. Стучала босыми ногами,
растрепанная, с железками в сжатых руках.
Конечно, хотели сжечь,
но потом пожалели и заперли в тёмном подвале,
а следом швырнули дурацкие туфли на каблуках.
Эх, Дороти, променяла родных на дурман и солому!
А она торжествующе: «Нет места лучше дома».
Надела туфли, щелкнула каблучками
— и больше никто ни разу, ни в мире, ни в городе,
не вспомнил про то селенье с его гусями.
Помнили только Дороти.
хорош

22.03.2021

Когда Муся еще была на командирских курсах, на их лагерь в пустыне напали бедуины. Зачем напали? А они воруют рюкзаки. Зачем воруют? Ну не знаю, одежда там, куртки, планшеты, всякая фигня. Я не специалист. Зато теперь Муся знает, что делать, если на ваш лагерь напали бедуины. Вы вот, небось, не знаете. Сейчас я вас научу.

Было так. Поздно вечером рота вооруженных девчонок занималась каким-то благородным делом, типа ночной строевой подготовки (не спрашивайте), а в это время незваные гости ломанулись прямо в цирк… в смысле, через забор. Гостей было прекрасно видно, да они особо и не маскировались. Но далеко: не добежишь.

Дело в том, что стрелять в них нельзя. Для стрельбы на поражение в израильской армии необходимы три условия: намерение врага тебя убить, возможность и оружие. У бедуинов, которые приходят ночами воровать рюкзаки, нет ни намерения убивать, ни возможности (разве что свирепым взглядом), ни видимого оружия. Значит, вам тоже придется выкручиваться без него.

А что же делать тогда? А что делает ваша мама, когда вы идете в солдатских ботинках по мокрому полу? Не стреляет же она из автомата! Она кричит. Громко, на всю квартиру. И диверсанта сносит звуковой волной.

Их там было сорок курсанток. Одной рукой каждая держала незаряженный автомат, из которого нельзя стрелять и невозможно положить. Хотя нет, не так. Одной рукой они орали! Громко, на всю пустыню. Другой рукой держали автоматы. А третьей рукой каждая из них держала телефон! Потому что ночные гости боятся фотографий и видео — с этим можно пойти в полицию. И тут уже полиция начнет разбираться (без фотографий не начнет, потому что «темная фигура попыталась стибрить мой рюкзак, но не смогла и убежала» - не очень убедительная жалоба со стороны армейского взвода).

Громе всех на бегущих гостей орала командир отделения, азартно показывая пример. «Мама, - рассказывала Муся, - как она орала! Я никогда в жизни не слышала, чтобы человек так орал!». А следом за ней сорок девок, размахивая незаряженными автоматами, синхронно снимали и хором орали тоже.

Атаку удалось отразить. Грабители прихватили всего один здоровенный мешок и сбежали с ним. Но и тут им не повезло. Во-первых, убегая с тяжелым мешком по дороге, они сходу влетели полицию, которую четвертой рукой вызвала командир отделения. Во-вторых, это был мешок с мусором.

У меня сегодня день рожденья — второй за пандемию. Мы, мартовские, первыми праздновали в карантин. В день своего рожденья я обычно поднимаю какой-нибудь тост, поэтому и вспомнила сегодня эту историю. Не всегда, когда у тебя есть автомат, он может помочь. Не всегда, когда у тебя есть только собственный голос, он бесполезен. А еще, не всегда, когда у тебя что-то стащили, это к худшему. Возможно, тебе просто помогают вынести мусор.

Я вот недавно видела демонстрацию (любой в Израиле, кто выходит из дома не только вынести мусор, видел какую-нибудь демонстрацию). Среди демонстрантов стоял мужик и держал плакат. На плакате было написано: «В конце пустыни всегда есть море».

На следующий день я видела там же другую демонстрацию, противоположной идеологической направленности. Среди демонстрантов стоял мужик и держал плакат. Тот же самый: «В конце пустыни всегда есть море».

Мне нравится эта идея. Мы все тут, в общем, стоим посреди пустыни, размахиваем бесполезным оружием, орем и снимаем происходящее. И чувствуем себя одновременно героями и идиотами. Ну так вот. В конце пустыни всегда есть море.

Еще сорок лет, и оно расступится, наконец.
спокойный

Красим стену в бело-голубой

Этим летом Мусю призвали в армию. Ей предстояло окончить курс молодого бойца, затем — командирские курсы, и отправиться командовать такими же молодыми бойцами. Можно впоследствии стать офицером, можно продвинуться в преподаватели профессиональных курсов, можно вылететь за раздолбайство. Масса опций.

Для начала наш командир потерял военный билет. А еще штаны. За потерю имущества израильской армии солдат идет под суд. Наш командир потерял военный билет на второй день службы. Как ты быстро, сказали мы.

Кто был на курсе молодого бойца, тот знает: там не до судов. Нет, если ты взорвал оружейный склад или ущипнул за грудь бригадного генерала, тобой займутся довольно быстро. Но вся эта зеленая шушера, с их забытыми и потерянными потрохами, в смысле правосудия никого особо не интересует. При этом солдату не могут выдать новые вещи взамен потерянных, поскольку до суда он их как бы еще не потерял. Только армейский суд делает правосудие свершившимся, а штаны — отсутствующими. А нет суда, так нету и штанов.

Впрочем, штаны-то ладно, штанов у них там больше одной пары. Вот с военным билетом проблема: электронный военный билет израильского солдата — это и документ, и проездной, и пропуск, и кошелек. Войти без него на базу невозможно, проехать в автобусе невозможно, зарегистрироваться в компьютерной системе невозможно, даже к врачу не попасть. В общем, Муся ходила за своей командиршей и нудно напоминала, что хочет уже пойти под суд.

Ты пойми, честно сказала командирша бедной Мусе, у нас первый месяц курса молодого бойца, плюс корона, плюс карантин, половина базы в изоляции, вторая половина работает за первую, ни у кого нет ни времени, ни сил. Подожди немного. Осудим в свой черед.

Пока суд да дело (извините), количество успехов молодого бойца неуклонно росло, и Мусю назначили главной по проведению образовательных мероприятий в роте. Мы, конечно, сразу спросили, достаточно ли для высокого назначения только потерять военный билет? Или штаны обязательно тоже?

Муся, фыркнув, сказала, что ее выбрали из ста пятидесяти девочек и это очень ответственная должность. Мы немедленно согласились и уточнили, все ли сто пятьдесят девочек успели что-нибудь потерять.

Ответственная должность включала бесконечную подготовку к образовательным мероприятиям. Планировать лекции, проводить их, устраивать дополнительные занятия, рисовать слайды, оформлять учебные классы — все это Муся. И, поскольку образовательные мероприятия считаются на курсе молодого бойца куда более важными, нежели, скажем, мытье полов или охрана гаража (важнее только приемы пищи), Муся оказалась практически непрерывно занята. То она нарезает карточки для дня Иерусалима, то красит стену в бело-голубой, то готовит лекцию по истории войн. Таким образом, когда ей сообщили, что через час ее будет судить командир базы (генерал-майор), перед ней лежала гора неоформленных пособий и тикало время до ужина. «Ты не можешь сейчас идти под суд, - покачала головой командирша. - Иначе потом не успеешь поесть». И пошла звонить генерал-майору, чтобы перенести суд рядового Муси на какое-нибудь более удобное для рядового Муси время.

- Знаешь, мама, - сказала Муся, - кажется, мне на этой базе уже ничего не сделают. Если я брошу на землю автомат и оттолкну его ногой, мне максимум крикнут «Таир, у тебя упало». Потому что я ужасно занята…

Это, конечно, неправда. И лишние круги вокруг базы наматывал наш гордый командир (болтал на уроке), и плац подметал (опоздал к построению в четыре утра на десять секунд), и два часа после того, как всех отпустили, на базе сидел (потягивался возле скамейки, оставив на скамейке автомат). В общем, страшные грехи. Но вот ситуация с судом как-то… зависла. Не успевал человек пойти под суд.

В конце концов, генерал-майор позвонила старшему лейтенанту, командиру мусиного отделения, узнать, когда рядовой же Муся сможет к ней придти. Старший лейтенант сверилась с расписанием отделения и ответила — у нее есть двадцать минут во вторник, в девять утра. Ладно, согласилась генерал-майор. Пусть приходит.

Перед судом Муся ожидаемо нервничала. Поправляла берет, мысленно повторяла обстоятельства дела. Выслушала специального куратора, который помогает салагам настроиться на суд. Натянула маску по самые уши. И вошла.

За столом сидела суровая генерал-майор. Ей навстречу блеснули, полные раскаяния, мусины зеленые глаза.
- Признаешь ли ты, - спросила судья с интересом, - что на второй день службы потеряла военный билет?
Тут нюанс: в начале армейского суда ты не имеешь права произвольно говорить. Ты должен, для начала, ответить на уставной вопрос уставным ответом. «Признаю и виноват», если обвинение является верным и технически, и по сути (скажем, ты опрометчиво сгонял за пиццей на танке), «признаю, но не виноват», если обвинение является верным технически, но не по сути (танк сошел с ума и сам поехал за пиццей, а тебя взял в заложники) или «не признаю и не виноват», если танк на базе, пицца в пиццерии, а все остальное — кровавый навет. Признаю и виновата, вздохнула Муся. Чего там, билета-то нет.
- Расскажи мне, - подалась вперед генерал-майор, - как ты умудрилась это сделать? Куда за один день на базе может пропасть военный билет?
Муся поняла, что генерал-майору не доложили про штаны. И задумалась. С одной стороны, нет вопроса — нет ответа. А за двойную потерю накажут сильней. С другой — без потери штанов история потери военного билета не сложится вообще. Муся вздохнула и решила говорить как есть.
- Понимаешь, - начала подсудимая, - я собиралась в душ. Разделась, положила форму на кровать, завернулась в полотенце и ушла. Помылась. Вернулась. Рубашка лежит, штаны исчезли. А в них, в кармане, лежал военный билет…
Она тогда перевернула всю комнату. Расспросила девочек, умолила проверить сумки — может, кто-то взял штаны по ошибке? Они же одинаковые все! Поскольку никто, нигде, ни в одной сумке ничего не нашел, чужой военный билет по определению никому не нужен, а точно такие же штаны и так есть у всех, пришлось придти к выводу, что штаны украли инопланетяне. Других вариантов просто не осталось ни у кого. Именно это Муся и рассказала генерал-майору.
- Бог мой, - заржала генерал-майор, придерживая маску, - теперь хотя бы понятно! Я голову сломала, КАК это могло произойти! Я о тебе много слышала, ты очень хорошая девочка, Таир. И прекрасный будущий командир (прекрасный будущий командир приосанился). Но армия — это не школа. Ты же понимаешь…
Муся напряглась, решив, что сейчас ей будут рассказывать о пользе воспитательного подметания плаца.
- … что на второй день службы девочки еще не ориентируются на базе. И в комнате. И вообще. Да там часть девочек впервые ночует вне дома! (Голос генерал-майора дрогнул). Не сердись на них, вы же там в начале курса в шоке все.
Муся уже не помнила, была ли она в шоке в начале курса. В шоке она была сейчас.
- Поэтому, - генерал-майор откинулась на спинку стула, - я тебя оправдываю. У тебя нет состава преступления. Ты получишь новый военный билет.
- И штаны, - пискнула Муся, но из-под маски ее не услышали.

После суда надо отдать честь и выметаться. Оправданный командир поскакал к знакомому на складе, поинтриговать насчет новых штанов. Интрига удалась, и штаны ей пообещали найти побыстрее (иначе пришлось бы подавать просьбу, ждать, пока пришлют с центрального склада, а до тех пор можно и демобилизоваться успеть). Военный билет она получила неделю спустя, сгоняв за ним через полстраны. После образовательных лекций ее до сих пор узнают солдаты. Лекции эти мы вдвоем составляли дома по выходным, а допиливала Муся самостоятельно, между стрельбами и наказаниями в виде отжиманий и подметания плаца. В общем, все как у всех.

По окончании курса ей выдали форменный свитер, с ее фамилией на спине и надписью «commander». Муся, говорю! Если вам там выдают этих свитеров сколько хотите, возьми один XL, для папы! Прикольно же.
- С каких это пор, - интересуется Муся, - нам что-либо в армии выдают, сколько хотим?
Я задумалась. Ну вот же, говорю, воплей, криков и дурацких правил — выдавали!
- Тоже нет, - отвечает Муся. - Мы хотели мало, а нам выдавали много. Увы.

Увы. Зато, после длинного и тяжелого командирского курса в израильской армии устраивают то, что на русский можно перевести как «отмена субординации» (дословно «слом дистанции»). На протяжении курса солдаты называют командиров «commander», обращаются исключительно формально и подчеркнуто вежливо, а командиры держатся как можно строже и холодней. Они же почти ровесники с бойцами, не будешь держаться формально — бойцы на шею сядут и в лес поедут. Поэтому никаких вась-вась, несмотря на возраст. А вот по окончании обучения проводится особая церемония, дистанция ломается, все обнимаются и шутят друг над другом, устраивают капустник и отныне называют друг друга по именам. Немногословная командир мусиной группы оказалась веселой Аделью со звонким смехом, сурового старшего лейтенанта теперь зовут Хани и у нее, оказывается, разряд по спортивной гимнастике, а дома живет хомяк по кличке Шуба.

С этим знанием Муся и окончила командирские курсы. Получила соответствующий аксельбант, досрочное звание ефрейтора и распределение в разведку, переехала на новую базу, познакомилась с местным командным составом, вернулась домой на выходные и слегла с короной. Выяснилось, что в ее роте, из тех самых ста пятидесяти девочек, заболело сто двенадцать. Нет, сто тринадцать. Нет, уже сто четырнадцать. Рота в полном составе ушла в изоляцию. На наш вопрос, зачем было сначала рассылать сто пятьдесят новых командиров по двадцати пяти базам и только потом проверять их на корону, и не логичней ли было сделать наоборот, Муся напомнила, что в армии решения делятся на три группы: нелогичные и идите отожмитесь десять раз. Кто спросил «а третья какая?». Отожмитесь двадцать.

Все две недели изоляции старший лейтенант Хани переписывалась со своими солдатами, каждое сообщение начиная словами «Дорогие зайцы!».

Корона у Муси прошла легко. Наш дорогой заяц… то есть прекрасный командир много спал, изредка просыпаясь поесть. За десять дней отоспался так, как не отсыпался за предыдущие полгода службы. Оформил разными цветами самодельный «Ежедневник командира» и расписал занятия с солдатами на месяц вперед. Вышел из карантина с великолепным цветом лица, блеском в глазах и в новых штанах.

А мы еще несколько дней досиживали коронную изоляцию, и не появилось у нас ни цвета лица, ни новых штанов.

Зато теперь у нас есть свой командир разведки — настоящий, с военным билетом. Служит на границе с Египтом. Место службы выбрал, среди прочего, по красоте (ни разу не смешно): там, говорит, вокруг пустыня. Со всех сторон. Ничего красивее я не видела никогда.

- Пустыня, - возмущается Дима, не согласный видеть красоту ни в чем, что хотя бы отдаленно не напоминает Норвегию, - это же от слова «пусто»! Там же нет ничего!
- Да, - мечтательно сказала Муся. - Ничего. Только небо и ты. И тишина.
Муся, говорю. Ты первый солдат в истории, выбравший службу в армии за тишину.
- Да, - мечтательно сказала Муся. - И за красоту.

И посмотрелась в зеркало — в новых штанах.
спокойный

...не поговорили

Русалочка, конечно, оказалась та еще птица,
Но никто почему-то не вспоминает про принца!
Пора было остепениться будущему королю -
и тут он влюбился по самое айлюлю.
Выловил её черт знает откуда
И весь зашелся от счастья — чудо, чудо.
Ему говорили — она же нечисть немая!
А он говорил: «Она меня понимает».
Терпение и труд, говорил он, все перетрут!
А она тащила его нырять с лягушками в пруд.
Он с ней буквы пытался выучить для начала,
она смеялась серебряно, как вода журчала.
Жестовой язык, азбука Морзе, сигналы, флажки,
а эта под партой стягивала носки.
Один раз вообще на болото ушла ночевать.
Ну какая из нее к черту жена и мать.
Только в постели у них иногда получалось.
Но и в постели она молчала.
В общем, однажды ушла и не возвратилась.
Люди видели, сказали, что утопилась:
сбросила юбку и рыбкой в быструю реку.
Он, бедолага, рыдал по ней, как по человеку.
Потом, конечно, женился, семьей прирос,
но о той, волшебной, скучал до седых волос.
А она вздыхала на глубине морской:
- Такой красивый. Только совсем глухой.
спокойный

"Налево - сказку говорит" и его друзья

Дорогие люди, по поводу книги «Налево — сказку говорит» и где ее купить: во-первых, помимо «Лабиринта», уже набралось с десяток сайтов, на которых ее продают. Я не разбираюсь, что лучше, что хуже, но подозреваю, что много лучше, чем один, и где не сработает с «Лабиринтом», должно сработать с чем-то еще.

Во-вторых, в Украину книжку можно заказать на сайте «Лавка бабуина». Спасибо Elena Pozdieieva за информацию.

В-третьих, про Америку. Спасибо Natalya Bernadskaya, теперь я знаю, что в Америке книжку можно заказать через нью-йоркский книжный магазин «Букинист», который предсказуемо находится по адресу букинист точка ком. Наталья написала еще: «Сообщи, пожалуйста, американцам и канадцам, которым это может быть интересно, что книга появится на сайте магазина примерно 20 января, и ее можно будет купить там. Но магазин закупил на пробу небольшое количество экземпляров, их может не хватить, поэтому самый надежный вариант - позвонить им прямо сегодня-завтра по телефону +1 (718) 934-1727 (Людмила или Игорь) и заказать нужное количество книг на свое имя. Если желающих будет много, они сразу дозакажут».
(Надеюсь, Людмила или Игорь меня не убьют).

Про Израиль пока не знаю. Логически, к нам книгу тоже должны заказать через книжные магазины, и я бы с удовольствием сделала здесь нормальную презентацию, с Витом Vit Gutkin, с музыкой, с блэкджеком и… короче, как только это будет возможно. По факту, пока ничего не знаю. Когда до меня дойдет какая-нибудь информация, сразу расскажу. Если кто-нибудь захочет мне эту информацию предоставить, буду рада.

Я по жизни — что-то вроде населенного пункта Боярка в книге Дины Рубиной: довольно большой поселок городского типа, но новости доходят туда небыстро. Только когда кто-нибудь приходит и рассказывает. К счастью, нередко приходят и рассказывают, так что мне здорово повезло.
me

"Налево - сказку говорит"

Новый год хорошо начинать с хорошей новости. Вышла новая книга моих рассказов:



Издательство «Текст». Выпускающий редактор — Валерий Генкин, огромное ему спасибо за тактичную и профессиональную работу. Литературный редактор — неизменная Евгения Шуйская, без которой не было бы вообще ничего. Во всяком случае, ничего такого.

Книга уже продается на «Лабиринте», позже будет и в книжных магазинах. Мне подсказали, что мясо лучше в магазине покупать — там костей боль… в смысле, лучше заказывать на сайте, там дешевле. Хотя сейчас поддержка книжных магазинов, по-моему, отдельная важная вещь.

Да, «Хатуль мадан» там тоже есть.
хорош

Are you sure?

Ной был упрямым. Он решил, что ему не нравятся носороги.
Не прет от мамонта, совершенно не трогают страусы.
Никакого смысла собирать такую толпу в дорогу -
лучше спасти только тех, кто тебе по-настоящему нравится.
Ной сколотил ковчег, дал таможенникам на лапу:
начинался дождик, словно плакал дырявый ковшик.
Носорогу в ковчеге сказали «прощайте», страуса развернули у трапа,
потому что Ной протащил в ковчег четыре тысячи кошек.
Кошки с ковчега смотрели, как носорог погружается в воду.
Страус долго чесал по берегу, но потом только дождь повсюду.
Ной насыпал корма. Пресек начинающуюся свару.
Кошки поели и заснули урчащей грудой.
Ливень валился с неба, небо валилось с шумом,
Звери учились плавать, спешно отращивая чешую.
Ковчег сотрясался урчанием. Ной сидел на борту и думал:
- Я слишком стар. Мне ничего не будет за эту фигню.
Носорог погрузился в себя и выжил. Страус засунул голову в дно и выжил.
Кошки выжили в диких количествах и теперь от них нет отбоя.
Ной после той истории даже из праведников не вышел.
А мамонт… Что поделаешь, мамонт. Волосатый слон и не более.
спокойный

Как разделаться с котом? Справочник, четвертый том

Я, конечно, мастер по пристраиванию котят. Когда-то в университете у меня была приятельница Райка, которая рассказывала, как в детстве мама посылала ее занимать очередь в магазин. Застенчивая девочка добредала до магазина, с некоторым трудом находила конец очереди (или то, что она за него принимала), разворачивалась спиной, чтобы было менее страшно, зажмуривалась, утыкала подбородок в грудь и сообщала собственным ботинкам:

- Ктпслдний.

И добавляла шепотом: извнте, спсб. Примерно так я и пристраиваю котят. Угадайте, удалось ли Райкиной маме хоть раз придти в заранее занятую очередь. Угадайте, скольких котят у меня забрали с тех пор, как я уткнула подбородок в грудь и шепотом сообщила общественности, что мне немножко слишком много семь котов. Извнте. Ктпслдний. Спсб.

Почти угадали. Одного. Но не в результате того поста, а в результате того, что моя старшая коллега действительно любит кошек. Она убедила женатого сына, что растить ребенка без кота — пустая трата времени, а ребенку, меж тем, уже скоро восемь и надо с чего-то начинать. Начать решили с нашего младшего котенка, самого нежного и самого ручного, которого мы назвали Невиллом, а маленькая хозяйка сходу переименовала в Лало. Теперь это Невилало живет в большой квартире и у него есть собственная морская свинка по кличке Прелесть. Судя по объемам Прелести, у Лало в жизни все будет хорошо.

Четверо котят пока живут у нас на входе в дом. Хотите в жизни счастья — заведите четверню. Хотите несчастья — заведите тоже.

Для начала, мы дали котятам имена. Ну просто потому, что без конца называть их иродами, ордой, заразами и козлами, конечно, можно, но как-то неправильно влияет на психику соседей. Еще подумают, что мы называем так детей. Хотя детей мы называем «дракон в пальто», «божеское наказание», «Леопольд, выходи» и «пой потише, а то соседи подумают, что я тебя бью». Пишу и понимаю, что от соседей надо как-то избавляться.

Так вот, про имена. Рыжего гиганта мысли мы назвали Перси. Полное имя — Афарсемон (на иврите «хурма»), а если хулиганит, то Евпарсей. Черепаховая девочка с изумительной красоты трехцветным пузом получила имя Эмбер, на солнце она совершенно янтарная. Полное имя — Эмберман, а когда не втыкает, то Коза. Близнецов неоригинально зовут Фред и Джордж, но это только потому, что я проиграла в дискуссии «не назвать ли их Кастор и Поллукс», а Ирода Боэта и Ирода Антипу Дима отказался даже обсуждать. Короче, творческой мысли заткнули рот, и братьев зовут Фредерик и Георг. Роман научил меня их различать: у Джорджа (Ирода Антипы) есть на шее три маленьких рыжих пятнышка рядом с двумя большими рыжими пятнами, а у Фреда (Ирода Боэта) там только два больших рыжих пятна. В остальном Ирод Боэт и Ирод Антипа… простите, Фред и Джордж совершенно неразличимы, оба ироды каких поискать.

Следующим этапом надо было свозить котят к ветеринару. Маленький нежный Невилл, когда мы везли его к новым хозяевам, повел себя идеально: без проблем пошел на ручки, спокойно залез в переноску, схрумкал там хрустик, до машины крутил головой, в машине был почесан и заснул. Во сне урчал. Не котенок, а божий дар (учитесь, дети). Поэтому я самонадеянно сказала, что с поездкой к ветеринару справлюсь сама. Я, действительно, справилась. Но больше никогда.

В большую переноску четверня поместилась вся целиком и даже без особых возражений, а дальше началось. По пути туда эти герои от волнения обкакались, а по дороге обратно описались. Я благословила масочный режим. Всю дорогу они орали так, будто с них живьем сдирают шкуру. У ветеринара, правда, притихли и спокойно дали проделать с собой все необходимые процедуры, но там зажег Джордж. Будучи вынутым из переноски, он был мгновенно перепутан с Фредом, деловито огляделся, дал себя почесать, после чего напружинился и дальше мы увидели его уже на окне. С окна Ирода Антипу снимала я, для чего пришлось залезть на подоконник (слава богу, на окнах там решетки). В руки Джордж пошел без проблем, они вообще у нас получились удивительно ручные — импринтинг, мать его. Но я как-то не планировала лазать на окно…

Поэтому приперла их назад от ветеринара, вручила Диме переноску со всем содержимым и сообщила, что развожусь, причем ему достаются коты. Переноску Дима отмыл, коты себя сами отмыли, я слезла с окна и отменила развод, при условии, что коты все равно достаются Диме. Поэтому на вторую прививку на следующей неделе их везет он. Подозреваю, по возвращении Дима сообщит, что разводится, причем коты достаются мне.
Надо сказать, после визита к ветеринару эти гады еще похорошели. Пошли дожди, я занервничала, что бедные дети живут на улице и сейчас умрут, и увеличила им ежедневный паек. Теперь на улице живет толстая четверня с прекрасным экстерьером, которая с этим своим прекрасным экстерьером по-прежнему таскается за нами. Блин, блин, блин.

Почему блин? Сейчас объясню. Четыре дня назад мы пошли пройтись в обычный поздний час. За нами увязался Джордж. Чинно прошел по полному маршруту, а потом стремительно забежал куда-то по лестнице и… исчез. Растворился в темноте, как не было его. Ночь, все спят, в дома стучать нереально, на призывы кот не откликается, хотя вообще-то вся четверка прекрасно идет на зов. Мы постояли, подождали, покрутились, еще позвали, еще подождали — никого. Решили, вернется сам.

Не вернулся. И вот тут, казалось бы, радуйтесь, что четверня превратилась в тройню, не? Здоровый уличный котик, сытый и привитой, решил куда-то сбежать — и слава богу! Либо сам разберется, либо не разберется, у вас еще трое есть, вам и тех-то некуда девать. Но как-то оно не сработало, радоваться. Неправильный вышел расклад. Поэтому на следующий день мы вооружились фонариком и прихватили трех детей: Романа, ее подружку и брата подружки восьми лет и неудержимого темперамента. Дети сообразили, что неплохо бы иметь фото котенка, показывать хозяевам тех домов, в которые он мог забежать. Актуального фото Джорджа под рукой не оказалось, поэтому пришлось по-быстрому сфотографировать Фреда. И вот, с тремя детьми и фотографией Фреда мы пошли кскскскать уже всерьез.

Через пятнадцать минут активных поисков я мечтала не столько чтобы отозвался кот, сколько чтобы утихли дети. Через двадцать минут откуда-то сверху сказали «мяу».

Этот Ирод Антипа влез на какой-то гараж, не сумел спуститься и застрял. Почему молчал в ночи — загадка. Бегал по крыше туда-сюда. Дима подозвал его к краю, снял и донес до дома, придерживая за шкирятник, чтобы не возникал. Детей я отправила вперед, отогреваться шоколадкой. А сама шла рядом с Димой и думала — Господи, я же не так уж люблю животных. Я к ним с симпатией отношусь, но, в целом, не мой они конек. Я и детей-то, господи, не так уж и люблю! В смысле, как явление. Мне интересны люди, нравятся их представители разного возраста, но вот чтобы именно любить… Так почему же у меня дома вечно тусует такая толпа? С хвостами и полосками, с хвостиками и резиночками, в военной форме и с автоматами, с пиццей, с нотами, с пастью, с учебником биологии, с зубами, с когтями, с ногтями, с усами… Я же вроде не заказывала этого всего!

- Ты бы лучше, - сказала мне позже Роми, - всё это заказала. Тогда бы у тебя ничего из этого не было.

Я задумалась. Ннннет, пожалуй, не лучше. Но какой-нибудь баланс в этом деле все же может наступить?

Увы, детей мы не отдаем. Зато пришло время спросить «Кто последний?». Громко и четко, а не себе под нос. Итак. Отдаю котят. Их четверо, все здоровые, проверенные, привитые, чистые и ручные.
Номер один: Перси (он же Афарсемон, он же Евпарсей) — рыжий, крупный, храбрый и активный, очень усатый. Долго решал, стоит ли иметь с нами дело, в итоге решил, что стоит. Умеет дистанционно включать урчальник.
Номер два: Эмбер (она же Эмберман, она же Янтарик). Обаятельная девочка невозможной трехцветной красоты. Очень любит общение и поиграть, желательно в бридж, но можно и со шнурком. Залезая на ручки, прижимается всем котом.

Номер три и номер четыре — Фред и Джордж (они же Ирод Боэт и Ирод Антипа, они же Фредерик и Георг). Активные, урчащие, общительные, очень любят сидеть на руках, очень приятные на ощупь. Лучше бы взять их вместе, чисто для понта: не каждому достаются два одинаковых кота, и для фотосессий хорошо. Но можно и по раздельности, конечно. Каждый из них сможет с легкостью вспомнить брата, увидев в зеркале себя.

Джорджа Дима вообще предложил переименовать в Дору Эксплорадору. Чертов Дора Эксплорадора после своего путешествия стал удивительно ласковым — проникся, что ли, что мы вернули его домой. Они все ласковые, затисканные, заглаженные уличные звери, которым в жизни достался миллион и теперь я хочу его с кем-нибудь разделить. Снимите с меня, пожалуйста, хотя бы четверть этого миллиона. Тут имеет смысл приписать «…а то мы их съедим».

Кто последний? Извините. Спасибо.
Ваша Иродиада

Это Фред, он же Ирод Боэт
Fred
Это Ирод Боэт и Иродиада-младшая
AFredRom
Это Джордж, он же Ирод Антипа
George
Это Ирод Антипа и снова Иродиада-младшая. Кот другой, Иродиада та же.
AGeorgeRom
Это Перси. Красив и светел.
IMG_3254

А фото Эмбер ЖЖ почему-то категорически отказывается показывать. Видимо, счел, что такую красоту опасно выставлять. Так что поверьте на слово, Иродиада... тьфу, Эмбер очень хороша. Она того же типа, что и братья, но шкура у нее трехцветная, пузо абрикосовое с черным, глаза янтарные, ушки торчком, а в самый центр шубы мастерски вшит кусок от Перси. Представили? Ну вот.
спокойный

Ось

Говорят, что к тем, кто пишет стихи, приходит ангел
и шепчет на ухо, о чем еще написать.
Это правда. Только одна проблема:
Чтобы шептать на ухо, поэта нужно поймать.
Ангел приходит — а поэт занемог.
Поэт устал, у поэта болит живот.
Поэт на работе (у него послезавтра релиз),
поэт качает детскую колыбель.
Ангел садится на корточки, говорит:
- Давай я покачаю,
а ты запиши пока!
Поэт отвечает — давай.
Включает компьютер, потягивается и падает на диван.
Ангел начинает ему диктовать:
про младенцев-китов, брошенных огромными матерями,
про то, как хрустальный комар не услышал аплодисментов,
про то, что любовь можно мерить, будто температуру,
про итальянские окна, в которых открываются тосканские рощи.
Увлекается, вскакивает, размахивает руками,
колыбель качается силой мысли, ангел расхаживает по палате
и диктует про черные очи рожениц, глядящих на небо,
и про светлые бельма старух, смотрящих в землю.
Ему все кажется — просто диктовать недостаточно,
нужно акцентировать, подпрыгивать, подниматься на цыпочки,
а поэт не сможет, поэт устал на работе, поэт не поймет как надо,
никто не поймет как надо.
Ангел садится к компьютеру и сам набирает,
бормоча: «ненавижу эту раскладку».
Под утро отключается электричество, но ангел умеет печатать вслепую.
Трижды кричит петух. Поэт уснул на диване.
Ангел ушел — у него назначена встреча.
Колыбель опустела -
за это время
младенец вырос, стал мужчиной, потом состарился
и был похоронен
на такой глубине, где людская слава
уже не властна.