|
|
Wednesday, November 18th, 2009
| |
8:11 am - Для тех, кому это может быть интересно
|
Сегодня вечером, с 22:00 до 24:00 по израильскому времени, меня можно будет послушать по радио РЭКА, в ночной передаче Лиоры Ган.
На этот раз речь пойдет в основном о психологии. Я попробую, из своего профессионального опыта, поговорить об отношениях детей и родителей, в том числе - о вариантах родительского поведения в конфликтах с детьми.
Онлайн это можно услышать вот здесь - выбрать среди названий радиостанций опцию "РЭКА".
Да, израильское время - это на час раньше московского, но на час позже европейского. Никакой дисциплины.
UPD: Запуталась с временами и что раньше, а что позже. Уточняю для тех, кто как я: когда в Израиле 22:00, в Москве 23:00, а в Германии или в Чехии - 21:00. Говорю же, никакой дисциплины.
|
|
(48 comments | comment on this)
|
| Friday, November 13th, 2009
| |
3:06 am - И спаси отставших
|
|
Эли Бар-Яалому
Я никогда в жизни так не боялся. Когда мы неделю шли по суше, было еще ничего. Потом разнесся слух: фараон послал войска, чтобы остановить нас и вернуть обратно. Было ясно, что пешком от конницы не уйти, но Моисей шел себе и шел, стуча своим посохом, и все мы шли за ним. Рядом со мной шла Мирьям, и моей кисти время от времени касалась ее опущенная рука.
Мирьям смотрела вниз, и я тоже стал смотреть вниз, на наши ноги, которые месили пыль, как глину для кирпичей. Иногда мне казалось, что я чувствую подошвами стук копыт из-под земли. А иногда – что слышу голос, идущий с неба.
Моисей столько твердил про свои разговоры с Создателем, что я тоже стал думать о Нем. С одной стороны, если уж Он вывел нас из Египта, то куда-нибудь, наверное, приведет. А с другой – мы Его видели, этого Бога? Моисей видел, так на то он и Моисей. Он и шел со своим посохом, так, будто знал, куда идти. А мы-то нет. Мы месили ногами пыль, и впереди двигалась широкая спина моего брата Тераха, мокрая от пота, а рядом шла Мирьям и покачивала рукой. Конница, наверное, приближалась. Моисей сказал: «Он выведет нас из Египта», с придыханием на слове «Он». Хорошо тому, кто разговаривает с Богом – легче верить. А нам приходится верить Моисею, который никогда не был особо разговорчив. Вот Аарон, действительно, любит поговорить. Но ведь Бог не явился Аарону! Он явился этому молчуну Моисею, и кто знает, сколько раз еще потребуется превращать посох в змею и обратно, чтобы мы не переставали чувствовать себя победителями. Я лично уже переставал. У меня болела спина и ноги, мы очень долго шли, а еще я волновался за Мирьям. Все время косился на её большой живот. Живот шевелился. Я спрашивал Моисея, успеем ли мы дойти до Земли Обетованной, прежде чем Мирьям придет пора рожать, а он мне ответил: «Иегуда, знаешь, сколько наших женщин вот-вот должны родить?».
Я не знал. Я вообще не хотел идти, меня устраивала жизнь в Египте. Работали мы, конечно, тяжело, но ведь и ели неплохо. Меня уговорила Мирьям. Она сказала - если уж наш ребенок до сих пор не родился, пусть родится свободным. Не рабом. И все пошли, все мои братья, и Терах, и Ицхак, и все соседи. Кое-кто остался, но Мирьям сказала, что египтяне их потом все равно убьют. Не знаю, откуда у нее такие сведения – может быть, к ней тоже приходит Бог?
Мы шли, а конница нас нагоняла. Мне было понятно: когда нагонит, будет очень плохо – и я думал о том, как это будет. Если придется идти обратно, Мирьям не дойдет. Она тяжело, прерывисто дышала, ее живот ходил под рубашкой туда-сюда. Я старался нащупать ступнями топот приближающихся коней. А Моисей все шел, будто ничего не происходило. Сначала я не понимал, куда именно он нас ведет, а потом понял. Первые ряды идущих замедлили ход, я налетел на спину своего брата Тераха, вставшего передо мной. Мы вышли к морю.
- Нам туда, - сказал Моисей и указал посохом на воду. Если бы Создатель явился Аарону, тот бы сказал сейчас длинную речь. Что-нибудь о величии безграничных вод и безграничном величии народа Израиля. Но Создатель явился Моисею, а Моисей был не любитель красиво говорить. Он сказал: «Нам туда» и пошел вперед.
Я не понимал, чего он хочет. Человек не может плавать в воде, это ненормально. Куда нам деться от этого моря? Мы утонем, и получится даже хуже, чем хотел фараон. Ветер пах лошадиным потом. А впереди была вода.
- Моисей, мы все утонем! – закричали женщины. – Остановись!
- Расступится, - отмахнулся посохом Моисей, продолжая идти. Его рубашка уже вымокла до колен. Ткань облепила ноги, колени скрылись под водой. На море поднялись волны.
Самые смелые тоже зашли в воду, и их рубашки тоже намокли и прилипли к телам. Мой брат Терах зашел по пояс и остановился, следя глазами за Моисеем. Мирьям взяла меня за руку и сказала шепотом:
- Я не пойду туда. Я боюсь.
Мирьям с детства боялась воды.
- Никто не пойдет туда, - сказал я ей. – Мы же не хотим утонуть. Мы вернемся.
Моисей был в воде уже по шею, торчала только его голова. Он задирал ее повыше и шел. Посох он тоже поднял, сжимая одной рукой.
Дети плакали, кто-то из женщин кричал, некоторые мужчины шли за Моисеем, так же смешно задирая головы. Мне было ясно, что все они утонут – если, конечно, не повернут назад. Туда, где стучали копытами кони фараона.
Волны начали перекатываться через голову идущего Моисея. Он закашлялся, поперхнулся, но не остановился. Зашел по рот и пошел дальше, ртом он никогда особо не дорожил. Зашел по ноздри, дернулся и продолжил идти. Теперь над водой виднелась только его макушка.
- Не может быть, - сказала Мирьям.
В тот момент, когда она это сказала – и когда от Моисея над водой остался виден только мокрый клок волос – море встало дыбом. Огромные волны летели по поверхности воды, взлетали вверх и оставались дрожать над нашими головами, швыряя холодные брызги. Вода расступилась, будто её разрезали пополам. Две водяных стены встали с двух сторон от мокрого Моисея, сжимавшего посох. Он жадно вдохнул, закашлялся и сплюнул. И скомандовал:
- Пошли.
- Надо прочесть благодарственную молитву! – нагнал его Аарон.
- Читай, - согласился Моисей. – На ходу.
За ними уже потянулись люди. Большинство из них даже не промочили ног.
- Я не пойду, - повторила Мирьям. Я сжал её руку.
Две стены воды, выше самой высокой пирамиды, бились в шторме над нашими головами. Это было море, самое настоящее, только оно почему-то висело в воздухе. А между живыми стенами остался проход, по которому надо было идти.
- Закрой глаза.
Она закрыла глаза и я повел ее за собой, стараясь вести осторожно. Я никогда в жизни так не боялся. Море не может стоять. Моисей велел ему расступиться, и оно расступилось – но я не понимал, почему бы морю в любой момент не передумать и не упасть нам на головы. Вода билась и бесновалась с двух сторон, море штормило, брызги окатывали с ног до головы. Больше всего меня пугали волны, летевшие сверху. Мирьям дрожала.
- Вернемся. Я прошу тебя, вернемся. Я все равно не смогу дойти.
- Нам уже некуда возвращаться. Конница вот-вот будет здесь. Не открывай глаза, я тебя веду.
Мирьям облизнула губы, соленые от воды.
Страх – не боль, к нему нельзя привыкнуть. С каждым шагом слабела надежда, что мы успеем вернуться раньше, чем море обрушится на нас, ломая шеи.
Не знаю, сколько времени это длилось. Мы с Мирьям постепенно начали отставать. Сначала куда-то делся в толпе, затерялся Терах, потом сменились остальные фигуры вокруг. Мирьям переступала опухшими ногами и повторяла, не открывая глаз:
- Вернемся. Вернемся. Я прошу тебя. Вернемся. Прошу тебя. Я не могу.
Я почти тащил ее на себе. От нас уходили последние из идущих за Моисеем. Удалялись спины детей, спины матерей, несущих младенцев, спины старух. Мирьям впала в какое-то забытье, только шептала «вернемся», повиснув на моей руке. Я волок ее по мокрому песку, не понимая, куда и зачем. Мы оставались одни. Надо было окликнуть людей, попросить помочь, но я об этом вовремя не подумал, а теперь не осталось сил. Хорошо бы быть там, поближе к Моисею и его посоху, умевшему превращаться в змею. Жаль, что я не умел превращаться в змею. Я превратился бы и пополз, гибкий, не обращая внимания ни на что.
Мирьям застонала и опустилась на мокрый песок. Я подхватил ее под колени и понес, двигаясь медленнее самого медленного верблюда. Всю нашу совместную жизнь я гордился Мирьям – тем, что она такая большая, высокая, полная, что у нее большие руки и ноги, сильные, как у самых красивых женщин. Мирьям была очень красива. Но, неся ее между стоящими дыбом волнами, я даже думал о том, что лучше бы она была поменьше. А потом совсем ни о чем не думал. Просто шел, и все.
Песок под нами плыл и извивался, как змея. По нему текла вода, и мне приходилось каждым шагом выдергивать ноги из этого живого песка. Последние белые спины скрывались из глаз.
Внезапно я почувствовал, что дно подо мной дрожит. Над головой по-прежнему шумели стоящие волны, а песок под ногами гудел, будто в него били тысячей молотков.
- Конница! – Мирьям открыла глаза и прижалась ко мне. – Они догоняют! Они нам помогут, мы попросим у них!
Нам было уже не догнать ушедший народ, а сотни конных всадников приближались гораздо быстрее, чем я шел по мокрому песку.
- Мы им все объясним, - Мирьям заплакала. – Мы объясним, и они… Они, может быть…
«Они нас просто не заметят и затопчут», - подумал я. Жаль, что наш ребенок так и не успел родиться.
- Они поймут, - бормотала Мирьям, обнимая меня руками и прижимаясь тяжелым шевелящимся животом, - выведут нас из этого страшного моря, возьмут с собой… Иегуда, что это? Смотри!
Стены над моей головой начали сближаться. Вода в них медленно распухала, и проход становился все уже.
- Он сейчас нас убьет! Он же тоже слышит конницу! – закричала Мирьям. – Он обрушит море!!!
Если бы я был Моисеем, я бы тоже это сделал. Если бы мой народ настигала конница, я бы обрушил море – обратно, на головы тех, кто хочет меня убить. И на мою. И на Мирьям.
Вода еще секунду постояла вертикально, а потом резко и одновременно величественно ринулась вниз. Страх дошел до предела. Море упало на нас.
* * *
Сначала я снова почувствовал боль. Болели ноги, руки, голова. Болело горло, щипало под веками. Я открыл глаза. Надо мной склонилась какая-то женщина в белой рубахе. Рубаха была сухая.
- Мирьям…
- Он очнулся! – босые ноги зашлепали возле уха. – Он ожил, дайте ему воды!
Вода была теплой и пресной. Губы болели.
- Где Мирьям?
- Жива твоя Мирьям, - я узнал голос Батьи, жены Тераха. – Лежит. Ей сейчас надо отдохнуть.
Я дернулся.
- Ребенок?
- Рано еще ребенку. И тебе еще рано вставать. Лежи, лежи.
Я закрыл глаза и открыл их снова. Вокруг ходили люди, горели костры, шумели дети. Хотелось есть.
Возле меня остановилась чья-то тень. В руках у тени был посох.
- Иегуда, почему ты не попросил? – услышал я голос Моисея.
- Это ты? Ты нас спас? Как это у тебя получилось? – губы меня еще плохо слушались, но я уже мог выговаривать слова.
- Вас спас Всевышний, - недовольно сказал Моисей. – Я только Его попросил. Но ты! Ты же мог сам Его попросить! Всевышний слышит всех. Всегда, каждую секунду. Почему вы молчали, когда тонули? Ты же знал, что Он выходит с нами, я же всех вас предупредил!
- Ты хочешь сказать, что мне было достаточно попросить Создателя: «спаси нас», и Он бы немедленно спас? Ты хочешь, чтобы я в это поверил?
Моисей стоял надо мной, угрюмый и очень усталый.
- А в расступившееся море ты поверил?
- Я не поверил. Я увидел.
Моисей махнул рукой и отошел, тяжело опираясь на посох. За ним маячил Аарон. Его я решился окликнуть.
- Аарон! Что случилось? Почему Моисей так сердится? Как мы спаслись?
Аарон склонился надо мной, усмехаясь.
- Ты думаешь, ты один такой?
Я поднял голову. Песок был усыпан лежащими людьми со спутавшимися волосами.
- Многие отстали, многим стало плохо, кто-то упал, кто-то не смог подняться. И никто! Ни один человек! Не попросил Всевышнего о спасении. Вы были готовы погибнуть под расступившемся морем, не вспомнив о том, кто заставил море расступиться. А Он всемогущий, ему все равно, что делать – повелевать морями или спасать твою жизнь. Ведь и жизнь-то Он тебе дал, не будь Его – не было бы и тебя.
- Аарон… - я пытался собраться с мыслями. – Но почему тогда Создатель не спас нас сам? Зачем Ему было, чтобы об этом просили?
Аарон пожал плечами.
- Таков договор. У тебя есть свобода выбора. А у Него, между прочим, нет. Он дал нам слово.
- Кому «нам»? Тебе и Моисею?
- Всем нам, - вздохнул Аарон. - Потом поймешь.
Я надеялся, что пойму. Может быть, есть какой-то особенный способ разговаривать с Богом? Так, чтобы не только Он тебя слышал, но и ты - Его?
- Аарон, что Моисей сделал? Молился? Плакал, кричал?
Вблизи глаза Аарона были ярко-зеленого цвета. Как морская вода.
- Он просто сказал «и спаси отставших», - ответил Аарон.
|
|
(261 comments | comment on this)
|
| Friday, November 6th, 2009
| |
4:41 pm - О бедном хатуле: эпилог
|
А вот и окончание истории про блуждающего хатуля мадана. Мы подписали соглашение с Михаилом Николаевичем Задорновым, в соответствии с которым он в дальнейшем воздержится от исполнения моего рассказа - мне кажется неправильным зарабатывать имя на не принадлежащей мне огромной задорновской славе.
В дополнение к уже принесенным извинениям, Михаил Задорнов выплатил компенсацию за нарушение авторских прав в размере 60 000 рублей. Деньгами я решила распорядиться следующим образом: половина переводится в российский фонд "Подари жизнь", занимающийся помощью детям с онкологическими, гематологическими и другими тяжелыми заболеваниями. Вторая половина идет израильтянину Илье Товбейну, больному лейкемией, которому срочно нужен донор стволовых клеток.
Когда Михаил Николаевич узнал, на что я хочу израсходовать деньги, он решил добавить к помощи Илье Товбейну свой вклад - еще 40 000 рублей.
Я очень благодарна Задорнову за такое решение и за корректный подход к ситуации в целом. Еще раз спасибо всем, кто переживал, участвовал, спорил и выражал мнение. И юристу Андрею Миронову - за отличное ведение дела.
На этом данную тему считаю закрытой.
Виктория Райхер
|
|
|
| Sunday, November 1st, 2009
| |
12:13 pm - О бедном хатуле замолвили слово
|
Во-первых, большое спасибо тем, кто поддержал меня в ситуации с несанкционированным появлением моего хатуля на Первом канале.
Во-вторых - я благодарна всем, кто выразил мнение относительно возникшей проблемы. Спор как средство общения потому и хорош, что развивает мышление и логику всех участников.
Михаил Задорнов ответил на мой пост. Вот что он написал:
Мне на электронную почту ежедневно приходит много писем. Не все успеваю прочитать. Но когда я понял, как много людей жалуются в своих письмах на ЕГЭ, на реформу образования в России, то решил, что об этом необходимо рассказать по телевидению. Несколько каналов отказались эту тему затрагивать, потому что она, якобы, запрещена сверху. Первый канал согласился, чему я очень обрадовался. Во второй части свой программы я предупредил телезрителей, что поделюсь с ними теми жалобами и примерами, которые мне были присланы. Письмо с историей о хатуль мадан было в числе этих писем. Когда я ее прочитал, у меня было подозрение, что у этой истории есть автор, очень уж профессионально в ней были обозначены поворотные моменты. Мы послали письмо автору послания с этим вопросом. В ответ было написано, что это пересказанная из уст в уста армейская байка. Мне же эта история прежде всего понравилась тем, что она подтверждает мою теорию о том, что в России много образованных и не "плоскомыслящих" молодых людей. Она показывается, насколько трудно втиснуть наших детей в рамочное мышление.
То, что у этой истории есть автор, честно говоря, меня обрадовало. Думаю, что этот случай действительно произошел, и был пересказан из уст в уста, но Виктория изложила его очень талантливо. Когда Первый канал будет проводить вторую съемку концерта, автор непременно будет указан. Кроме того, разумеется, будут соблюдены все формальности. Надеюсь, что Виктория окажет нам любезность, и пришлет необходимое подтверждение авторства, после чего ей будет выплачен гонорар по высшей ставке. Я приношу Виктории свои извинения от себя и от всей группы, которая готовила концерт. В следующей телепередаче обязуюсь заострить самое "внимательное внимание" на авторе "Хатуль мадан"! Надеюсь на продолжение наших творческих отношений.Сейчас я готовлю второй выпуск книги "Задорная компания", которая впервые вышла несколько лет назад, и пользовалась большим успехом. Тогда в ней были опубликованы произведения молодых авторов, в том числе, участников "Квартета И". Я предлагаю Виктории прислать для этой книги свои рассказы.
Вообще я считаю, что любая проблема должна стать началом пути к успеху. Может быть, этот "несчастный" случай" окажется счастливым...
С уважением ко всем моим зрителям и читателям,
Михаил Задорнов
Спасибо Михаилу Николаевичу за быстрый и четкий ответ. Я попросила его написать мне в почту, и дальше мы уже договорим напрямую. Очень хорошо, что проблема будет урегулирована мирно и честно.
Отдельное спасибо юристу Андрею Миронову - ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif) legal, за участие, консультацию и душевную теплоту.
И еще раз огромное спасибо вам всем.
|
|
(460 comments | comment on this)
|
| Saturday, October 31st, 2009
| |
7:59 pm - О бедном хатуле замолвите слово
|
Меня обрадовали с утра. "Слушай, - сказали мне. - Вчера на Первом канале Задорнов читал твой рассказ про хатуля-мадана". Потом меня обрадовали этим еще раз. И еще. Насколько я понимаю, вместе со мной радуется довольно много народу - и ситуация требует реакции с моей стороны.
Прослушав запись Первого канала, я убедилась, что Михаил Николаевич Задорнов пересказывает именно мой рассказ. Делает он это очень вольно, практически целиком своими словами. Но текст пересказывается конкретный, а не "вообще байка про ученого кота".
Никаких моих текстов ни сам М. Н. Задорнов, ни кто-то, с ним связанный, у меня не просил, не покупал и не одалживал. То есть происходившее вчера с моим котом на Первом канале (а до того, как я узнала из ЖЖ, еще и на концертах Задорнова в разных местах), происходило без моего ведома.
Сюжет про ученого хатуля, как многие замечали в постах на тему "Задорнов против хатуля-мадана", выдуман не мной. Я и в оригинальном посте это сказала. То есть сам факт пересказа Задорновым смешного случая, когда русский призывник рисует в израильском военкомате пушкинского кота, ничего не значит. Сюжеты как таковые вообще кочуют в литературе довольно широко. Вопрос, в каком виде кочуют эти сюжеты - и благодаря чему становятся известны.
Исходная байка может быть изложена примерно так: "Русского призывника в израильском военкомате просят нарисовать дерево. Он рисует дерево, а на дереве почему-то кота. На вопрос, что это за кот сидит на дереве, отвечает: "Хатуль мадан". Смешно, правда?". Для того, чтобы понять эту байку, необходимо минимально знать иврит. Но она и рассказывалась в свое время только теми, кто его знал. И в рамках ситуаций, где пояснения либо не нужны, либо даются по ходу рассказа в стиле "а "мадан" на иврите - это "научный работник"".
Все остальные детали байки - характеры персонажей, развитие сюжета, количество итераций, запоминающиеся фразы и авторские ремарки - уже мои. Я не выдумала байку про хатуля-мадана, но я написала рассказ "Налево сказку говорит".
Свой текст я выложила 22.03.09 в своем журнале. Прошу прощения у тех, кто видит его не в первый раз (подозреваю, что таких среди моих читателей большинство) - мне важно показать, о чем конкретно идет речь.
( в оригинале это выглядит так )
А вот текст, который читает Задорнов:
( дословно )
В этом тексте есть много меток, которых не существует в "народной байке про кота" - они являются частью моего конкретного рассказа. В лексическом анализе, если я не ошибаюсь, это называется "якорями". Наиболее заметные из них, конечно - это повесившаяся козявка и повторяющаяся ходьба налево-направо (ни того, ни другого не было в исходной байке). Но есть и еще, почти в каждой строчке. Авторство оригинального текста доказывать, думаю, не нужно - мало того, что он с марта лежит у меня в журнале, его еще и несколько раз публиковали на бумаге. Самое недавнее - в сентябрьском журнале "Знамя", в рубрике "Россия без границ". Вдобавок к русским публикациям, он вышел на украинском и на болгарском языках. То есть речь не идет о бесхозной баечке, найденной в интернете и пересказанной вольным стилем. Речь идет о незаконном публичном использовании одним писателем текстов другого.
Мне не нравится, что мой рассказ без разрешения берется в качестве базы для чужих выступлений.
Более того - текст при этом меняется таким образом, что не только (это субъективное мнение) теряет в качестве, но и (а это уже объективно) обрастает фактическими ошибками. "Мадан" на иврите - это не член Академии Наук, призывников ни в одном военкомате не просят рисовать котов, картинки рисуют не буквально потому, что призывники "не слишком хорошо владеют ивритом" (это насколько надо не владеть ивритом, чтобы общаться картинками?), среди "нового поколения" - тех, кто родился в Израиле - иврит знают абсолютно все и речь идет не о них и т.д. Если уж воровать, то хотя бы не извращая. А так нам с котом как-то совсем не по себе.
И здесь меня интересует правовая сторона вопроса. Является ли факт такого плагиата юридически доказуемым и как технически организовываются подобные иски? К кому имеет смысл обратиться, с кем посоветоваться, какого плана организация или адвокат сможет и захочет этим заняться? В какой стране вообще это делается, если Задорнов - гражданин России, а я - Израиля? Я буду очень благодарна конкретным деловым советам.
UPDATE: Ответ и извинения Михаила Задорнова.
|
|
(1603 comments | comment on this)
|
| Sunday, October 18th, 2009
| |
8:24 pm - Bohémienne
|
Так получилось, что в телефонной книге меня зовут не моим именем. Номер телефона там верный, димино имя в порядке, а вот живет он, судя по справочнику, вовсе не со мной. Так решили люди из телефонной компании, по собственной инициативе. Причем имя, с которым он там живет - не просто не мое, а, скажем так, очень не мое. Совсем. То есть даже предположив, что я взяла себе еврейское имя (чего я не делала, но, в принципе, могла), заинтересованный читатель телефонной книги останется в изумлении, насколько далеко зашла моя еврейская фантазия.
Этому факту столько лет, сколько мы с Димой женаты, то есть около четырнадцати. Выйдя замуж и едва успев сообщить об этом государству, я обнаружила, что, по версии телефонной компании, молодую димину жену зовут - ну, допустим, Эсмеральда. Мы сожгли телефонную книгу. Это не помогло.
- Понятно, - сказал Дима. - Теперь ты там будешь Эсмеральда на всю жизнь.
Он к тому моменту знал меня меньше, чем сейчас, но уже неплохо. Первые несколько лет я надеялась, что незнакомое название рассосется само собой. Но каждый новый год очередная новенькая телефонная книга объявляла меня Эсмеральдой. Поэтому в какой-то момент я все-таки позвонила в телефонную компанию, попытавшись, хм, сменить имя. Мне сказали, что надо отправить по факсу копию удостоверения личности, с прилагающимся письмом, в котором объяснить... На этом месте мои шансы перестать быть Эсмеральдой упали до нуля. Те, кто любит писать официальные письма и отправлять факсы с копией документов (факса не было, копии документа тоже не было, я и сам документ лет семь как найти не могу), вряд ли меня поймут. Остальных на моем месте тоже до сих пор звали бы Эсмеральда.
Мне не мешает. В конце концов, поскольку в израильских телефонных книгах по умолчанию не предусмотрены разные фамилии для женатой пары, а я свою фамилию после замужества не меняла, у той Эсмеральды и фамилия не моя. То есть это персонаж не просто не являющийся мной, но и не имеющий ко мне особого отношения. Разве что живет с моим мужем, но это их личное дело, я так считаю.
С годами выяснилось, что Эсмеральда - не третий лишний, а весьма полезный член семьи. Можно сказать, сторожевая собака. Дело в том, что четырнадцать лет назад в Израиле был очень слабо развит телефонный рекламный бизнес. Вот этого бесконечного: "Здравствуйте, мы хотим предложить вам печатное руководство "Клеим ласты дома сами" со специальной скидкой" не было почти совсем. А в наше время техника удаленной продажи невероятно расцвела. И каждые несколько дней есть реальный шанс нарваться в трубке на приятный женский голос, предлагающий купить то мыло, то шило, то сало. Сала мы не едим, мыла тоже, а шило у нас своё. Поэтому телефонная реклама стабильно меня раздражает. Особенно с тех пор, как они взяли на вооружение принцип личного контакта с потенциальным покупателем: обращаются по имени и душевно спрашивают, как дела. Я запросто могу предположить, что приятный женский голос принадлежит дальней родственнице из Кушки, о существовании которой я начисто забыла по причине богатой внутренней жизни. Родственников из Кушки обижать грешно, поэтому я вступлю в беседу, попытаюсь понять, кто со мной говорит, и только окончательно проснувшись и осознав, что у меня нет родственников в Кушке в телефонной рекламе, начну закруглять беседу. Куча лишнего времени и сил. И тут на помощь мне приходит Эсмеральда.
Потому что откуда рекламные агенты берут данные тех, кому они звонят? Правильно. Из телефонной книги. Где рядом с номером телефона стоит теплое домашнее имя, по которому так психологически верно спросить будущую жертву, как дела.
- Здравствуйте, Эсмеральда! - приветливо обращается ко мне незнакомый собеседник. - Как поживаете, дорогая?
- Спасибо, мы ничего не покупаем по телефону, - вежливо говорю я и кладу трубку. Все довольны, никакого хамства. И сразу тишина.
Но два дня назад я почти попалась.
- Добрый вечер, - раздался в трубке приятный женский голос. - Я говорю с Эсмеральдой?
Никогда не знаю, что ответить на этот вопрос. Потому что вообще-то нет. Но только потому, что Эсмеральды не существует. А вот если бы она существовала, то ответ на тот же вопрос был бы "да". И как тут быть?
- Я говорю с Эсмеральдой? - повторила женщина.
Эсмеральда только что пришла с работы, а на столе её ждал горячий ужин.
- Нет. Здесь таких нет, - честно сказала я и повесила трубку. Не стоит беспокоить усталую Эсмеральду до еды.
Телефон помолчал в задумчивости и снова зазвонил.
- Извините, - женский голос звучал растерянно. - Я, наверное, снова ошиблась. Это не Эсмеральда, да?
Тут я почувствовала себя несколько обязанной Эсмеральде. В конце концов, она так долго исполняла для нас обязанности секретаря, что один раз я могу побыть им для неё.
- Это не Эсмеральда, но, если хотите, я могу ей что-нибудь передать.
- Передайте, пожалуйста, - обрадовалась женщина. - Я звоню по просьбе Сергея Яковлевича, из Москвы. Я его родственница. Он хотел бы договориться о встрече с Димой.
Ух ты, Сергей Яковлевич, яхтенный капитан и любимый Димин старший друг! Я знала, что он собирался приехать в Израиль, но не подозревала, что, помимо Димы и меня, Сергей Яковлевич успел подружиться с Эсмеральдой. У девушки оказался отличный вкус: Сергей Яковлевич - известный яхтсмен и хорош собой, несмотря на преклонный возраст. С его родственницей мы быстро разобрались - она просто потеряла номер нашего телефона и восстанавливала его по телефонной книге. Я извинилась за нелюбезный тон, а она, по-моему, почувствовала облегчение, узнав настоящее имя диминой жены.
Впрочем, и настоящее имя не всегда вносит достаточную ясность. Когда мы все учились в университете, моя подруга Карина работала координатором в общежитии для иностранных студентов. Впрочем, нет. Сперва о другом. Моя подруга Карина была симпатичной девушкой, на тот момент не имевшей пары. Эта ситуация беспокоила ее заботливых родственников (особенно пожилую тётю Дору), поэтому на каринином горизонте регулярно возникал какой-нибудь «я тебя уверяю, очень приличный мальчик». Сама Карина не питала иллюзий относительно рекомендуемых тетей Дорой приличных мальчиков, но иногда ходила с ними погулять. А вот теперь про иностранных студентов.
Карина организовывала им экскурсии и вечеринки, добывала театральные билеты, устроила что-то вроде клуба – в общем, выбивалась из сил, чтобы бедные иностранцы не мерзли на Ближнем Востоке. Учебный год начинался с того, что координатор обзванивал новых иностранных студентов, и с каждым встречался на предмет знакомства и беседы - такая проверка постов. Естественно, в начале каждого года Карина была страшно занята и почти непрерывно висела на телефоне.
(Помимо нее, там работали мальчик-аргентинец, француженка и пара израильтян, поэтому основным направлением деятельности Карины были русские и американцы. Но и их приезжало очень, очень много).
Карина обзванивала свой народ потоком, по пятьдесят человек подряд. Многих не оказывалось дома, поэтому она оставляла им однотипные сообщения:
- Здравствуй, Валера (Катя, Айзек, Джозеф-Марк)! Это Карина, координатор иностранных студентов. Я сейчас знакомлюсь с новыми первокурсниками и хотела бы с тобой встретиться. Пожалуйста, перезвони мне по такому-то телефону.
Потом они начинали отзваниваться, тоже потоком. Многие звонили по времени той страны, из которой явились буквально позавчера. В общем, мы ничему не удивлялись.
И вот как-то раз звонит очередной клиент. Здравствуйте, можно поговорить с Кариной?
- Это я, - отвечает Карина, одной рукой ставящая галочки в списке студентов, с которыми она уже успела познакомиться, а другой рукой пьющая чай.
- Привет, Карина! Это Коля, - говорит клиент.
- Привет, Коля! – профессионально радуется Карина. – Как хорошо, что ты позвонил. Как у тебя дела?
(Да, координаторов тоже учат начинать именно с этого вопроса).
- Нормально, - отвечает Коля. – А у тебя?
- У меня прекрасно! Я бы хотела с тобой встретиться. У тебя есть время, скажем, завтра в середине дня?
- А вечером? – теряется Коля. – После семи?
- После семи у меня, к сожалению, уже не осталось свободных часов. В пять?
Они договариваются на пять и Карина деловито спрашивает адрес.
- Может быть, лучше я за тобой зайду?
Это приятно. Обычно они, разгильдяи, все по домам, а бедная девушка между ними ходит. Но у бедной девушки своя субординация.
- Давай лучше в кафе, - предлагает она. И спохватывается, что не знает, где ставить галочку, - Коля, а как твоя фамилия? Герасимов или Сулима Вишневский, Широков или Шварц?
- Моя – Розенберг, - признается несколько ошарашенный Коля. – А что?
- Минутку, - Карина быстро проглядывает список, пытаясь вспомнить, где она видела эту фамилию, - я должна записать, чтобы потом не сбиться. Мне в день звонит по двадцать-тридцать человек.
Тут Коля окончательно растерялся:
- Зачем?
- Начало года, я со всеми встречаюсь, - доверчиво объяснила Карина. И вдруг поняла, почему ей показалась такой знакомой фамилия Розенберг. Коля Розенберг, сказала тетя Дора, очень приличный мальчик.
Это оказался мужественный Коля - ну или он здорово доверял тете Доре. И пошел на встречу с девушкой, которой в день звонит по двадцать-тридцать человек. Серьезного у них ничего не вышло, но посмеялись они хорошо.
Что поделать, у тех, кому помногу звонят, своя специфика. Мне кажется, Эсмеральда и Карина легко бы поняли друг друга. А вот от дела Сергея Яковлевича Эсмеральду пришлось отстранить, чтобы немолодого капитана не хватил удар от смены декораций. Надеюсь, она на меня не обиделась. Надо будет оставить ей кусочек пирога на телефонной книге.
|
|
(43 comments | comment on this)
|
| Thursday, October 15th, 2009
| |
1:53 am - Психосказки. Венерина мухоловка
|
Кит поднял голову. На пороге, понурившись, стоял Крот.
- Принес? – спросил Кит, заранее зная ответ.
Крот прошел в комнату, швырнул в угол пустой пакет и завалился на диван.
- Не принес, - сам себе ответил Кит и снова углубился в книгу.
Вошла Клара, подняла пакет с пола и унесла. Кит читал, время от времени перелистывая страницы. Крот пыхтел на диване. Через какое-то время он поднялся, подошел к Киту и встал за его плечом.
- Я хороший, - сообщил Крот плечу.
- Хороший, - согласился Кит, не отрываясь от книги.
- Я полезный! – добавил Крот.
- Нет, - Кит перелистнул страницу.
Крот скривил губы, собираясь заплакать.
- Я Кларе скажу!
- Я ей сейчас сам все скажу, - пообещал Кит, почесав Крота за ухом. – Не реви. Когда я в первый раз ходил за хлебом, я даже до булочной не дошел.
На обед была вареная зеленая фасоль. Она лежала на блюде, свешиваясь с него вареными зелеными боками. Крот печально смотрел в тарелку.
- Я не люблю фасоль, - сказал он, тяжело вздохнув. – Я люблю яблочные пироги.
- Пожалуйста, - оживилась Клара, - не проблема. Пусть кто-нибудь сходит за яблоками, и я с удовольствием испеку пирог. Даже два.
Кузя переглянулась с Кротом и сделала вид, что это ее не касается. Крот поежился и еще глубже вжался в стул.
- Вот, - сказал Кит, указывая на них обвиняющим пальцем. - Твое разлагающее влияние.
Клара хитро посмотрела на него из-под длинных ресниц и предложила:
- Сходи за яблочками?
Кит встал и вышел. Из соседней комнаты донесся скрип письменного стола.
- Да, - сказала Клара, - мое разлагающее влияние.
На ужин снова была фасоль.
- Ну послушай, - ласково сказала Кузя, - это же несложно. Ты заходишь, вот так…
Она встала и открыла перед собой воображаемую дверь.
- Потом говоришь «дайте, пожалуйста, два килограмма яблок».
- Три, - вставил Кит.
- Три, - кивнула Кузя. – Потом подаешь деньги, берешь пакет и уходишь. И все!
- И все, - повторил Кит. – Очень просто.
- А потом, - мечтательно сказала Клара, - я испеку пирог.
- Два, - застенчиво поправил ее Крот и взял пальто.
- Два! – согласилась Клара. – Один – тебе. Лично.
- Мне лично, - повторил Крот и улыбнулся, показав на секунду ямочки на щеках.
На улице было довольно тесно. Крот шел, надвинув шапку до самых бровей и лавируя между прохожими. Возле овощного магазина он затормозил и попятился - из дверей овощного выскочила девочка с клетчатой сумкой.
- Бабушка! – закричала она на всю улицу. - Бабушка, иди скорей! Я очередь за апельсинами заняла!
Крот, которого криком девочки отнесло на два метра от входа в магазин, выбрал момент, когда девочка отодвинулась на несколько шагов, а ее бабушка еще не появилась, сделал глубокий вдох и боком пробрался внутрь. Внутри, поперек магазина, стояла двадцатиголовая сороконожка. Она извивалась, крутилась и болтливо общалась сама с собой. Крот вошел и по-прежнему боком дошел до яблок. Они успокаивающе пахли сырой землей.
Теперь сороконожка обступала Крота со всех сторон. Часть голов у сороконожки была повыше, часть – пониже, какие-то головы носили волосы, а некоторые были без волос. На каждой голове был рот, почти все эти рты были открыты, и в каждом мелькали заметные белые зубы.
«Если бы они еще не издавали звуков», - подумал Крот. Он решил немножко постоять на месте и подумать о яблочном пироге.
- Мальчик, выбирай быстрей, - сказала одна из голов, в белой шапке с вязаным цветком. – Люди ждут.
Крот потянулся к яблокам и уронил пакет.
- Безобразие, - сказал женский голос за его спиной. – Я на полчаса с работы вышла, а ты тут копаешься. Ну бери же, бери.
Пакет забился куда-то под прилавок и Крот встал на колени, чтобы его достать. Теперь возле яблок торчал его зад, обтянутый зелеными штанами. Проклятый пакет не желал вылезать. Крот вполне его понимал: под прилавком было темно и тихо. «Я дам тебе кусочек яблочного пирога», - шепотом пообещал он пакету, поддел за торчащее ухо и потянул наружу. Пакет подался вперед, недовольно шурша. Когда Крот встал, вокруг не осталось ни одной головы из тех, кто стоял там раньше – видимо, они набрали яблок и ушли.
- Мальчик, давай быстрей, - сказала какая-то совсем другая голова, которая, наверное, не была виновата, что голов на свете много, а слов – мало, поэтому слово «быстрей» приходится использовать чаще, чем все остальные слова. Яблоки прыгали в ладонь и выпрыгивали из нее в пакет. Пока Крот был занят яблоками и шевелился, на него, кажется, даже никто не смотрел. «Молодцы», - похвалил он яблоки. И тут заметил, что вредный пакет – видимо, пока прятался под прилавком – успел порваться, поэтому теперь каждое яблоко проделывает долгий путь: из ладони в пакет, а из пакета - на пол. Пол был грязным и золотисто-красные яблоки очень его оживляли.
- Безобразие, - сказал женский голос. – Хулиган.
Крот представил, как сейчас будет ползать по полу, собирая яблоки по одному, а вокруг будет стоять болтливая сороконожка, толкаясь ногами. Яблоки будут бегать и прятаться в разных местах, а одно обязательно скатится в лужу.
- Мальчик, что ты копаешься?
Крот оглянулся. Вплотную к нему стояла сороконожка, и во все глаза смотрела ему в лицо. Он решил попробовать сделать так, как ему когда-то велела Кузя.
- Не обращай внимания на людей, - говорила она. – Делай вид, что ты один. Тогда и тебя не заметят.
Крот сделал вид, что он один, развернулся, толкнув кого-то в живот, и выбежал из магазина.
Снаружи стояла Кузя.
- Никак? – спросила она, подходя к Кроту. Он мотнул головой.
- Ну и ладно, - Кузя отвернулась от магазина. – Нужны они нам, эти яблоки. Можно и на фасоли прожить. А в следующий понедельник папа пойдет в магазин.
Крот шел за ней, постепенно приходя в себя. У Кузи было пальто с рыжим хлястиком на спине. На хлястик с двух сторон пришили большие пуговицы, отчего казалось, что хлястик смотрит двумя глазами. Крот ему подмигнул, а хлястик ему улыбнулся. Он всегда улыбался.
- А чего ты пришла сюда за мной? Дома кто-то есть?
- Да, - отозвалась Кузя, не оборачиваясь. – К Кларе в гости пришла Руфина.
- Тогда в парк? – спросил Крот, беря правей.
- Ага, в парк. Семечек хочешь? - Кузя порылась в кармане. – У меня остались. Ты же свои уже съел?
- Съел, - согласился Крот, протягивая сложенную лодочкой ладонь. Семечки приятно шуршали и Крот подумал, что они, пожалуй, не хуже яблочных пирогов.
Кит сидел за столом и читал. Под закрытой дверью лежала влажная тряпка, затыкавшая щель. Верхние дверные углы были приклеены к стене широкой липкой лентой. Когда Клара снаружи подергала дверь, лента заскрипела, но не поддалась.
- Сейчас, - не оборачиваясь, сказал Кит. - Я дочитываю.
- Кит, все ушли, - сообщила Клара двери. – Ты можешь выходить.
Она нажала, и на этот раз дверь открылась под громкий треск липкой ленты.
- По-моему, от голоса липкая лента не спасает.
- От голоса Руфины спасает только ядерная бомбардировка, - Кит оторвался от книги. – В смысле заглушить.
- Я не смогла организовать ядерную бомбардировку. Я сама узнала за полчаса.
- И тебе было неудобно сказать, что ты занята, - продолжил Кит.
- Но я же не занята, - сказала Клара. У неё болела голова. - Дети еще не вернулись?
- Они не рассчитывали, что всё так быстро кончится. А кстати, зачем она приходила?
- Сказала «хочу поздравить». Ты случайно не знаешь, с чем меня можно было бы поздравлять?
- Тебя? – Кит нахмурился. – День рождения у тебя в апреле, новый год – в январе, восьмое марта – в марте… Не знаю.
- Вот и я не знаю, - вздохнула Клара. – Но она принесла подарок.
Клара поставила на стол небольшой горшочек с чем-то зеленым внутри.
- Что это?
- Венерина мухоловка.
Кит крутнулся на стуле и склонился над зеленым горшочком.
- Какая мухоловка? Венерино что?
- Венерина мухоловка, - повторила Клара. – Семейство росянок. В общем, оно ест мух. То есть она.
- Если «венерина», то, видимо, она, - бормотал Кит, разглядывая зеленые ростки. – Выглядит, надо сказать, довольно непристойно.
В горшочке сидело несколько толстых коротких стеблей, каждый из которых увенчивался чем-то вроде распахнутой волосатой ракушки. Створки ракушек были красного цвета, а само растение – зеленым.
- Сам ты выглядишь непристойно, - сказала Клара. - А оно – природа. В природе ничего непристойного нет, в ней все - результат естественного отбора. Вот, смотри. Внутрь одной из створок кладут муху. А оно её цап! – и ест. В инструкции написано, что ему хватает полмухи в неделю.
Кит осторожно потрогал кончиком пальца поверхность одной из ракушек. Ракушка немедленно схлопнула створки. Кит отдернул палец.
- А что она еще ест? Кроме мух?
- Еще – сырое мясо. Только без соли, соль ей вредна.
- Ну хорошо, - Кит снял очки и стал протирать их подолом Клариной кофты. – Соль ей вредна, зовут ее «венерина мухоловка», и ее непристойный вид – это результат естественного отбора. Но скажи мне, пожалуйста, где мы возьмем ей мух?
Крот стоял на подоконнике с полотенцем. Кузя смотрела снизу.
- Левей! – командовала она, и Крот сдвигался на сантиметр левей. – Правей! – кричала Кузя через минуту, и Крот балансировал на одной ноге.
- Упадешь, - сказала Клара, заглядывая в комнату.
- А мухи? – возмутилась Кузя. – Ты же знаешь, мы за всю неделю не поймали ни одной. Животное страдает.
Клара покосилась на венерину мухоловку на столе.
- Так по нему и не скажешь.
- На обед опять фасоль? – осведомилась Кузя в спину выходящей Кларе. Крот тем временем махнул полотенцем в последний раз и спрыгнул с подоконника.
- Я тебе говорю, это не муха, это пятно на потолке. Оно за полтора часа ни разу не шевельнулось.
- Других все равно нет, - отозвалась Кузя. – А в магазин папа только в следующий понедельник пойдет.
- Фасоль, - печально констатировал Крот.
- Росянки не едят фасоль, - Кузя сморщилась.
- Она не росянка, она – «венерина мухоловка». Может, съест?
- Эту фасоль даже Кит уже не ест. А такая нежная девочка съест?
- Это кто тут «нежная девочка»? - не понял Крот.
Кузя махнула рукой и пошла отрывать Кита от книги.
- Нет, - отозвался Кит, не оборачиваясь. – Даже не проси.
- Но она умрет! – с жаром воскликнула Кузя.
- Тогда пойди в магазин и купи ей мяса. И нам заодно.
Кузя умолчала о том, что она уже ходила. Но в мясной магазин зайти не сумела, зато попыталась поймать муху в парке. И ни одной не нашла.
- Может, у нас остался кусочек колбасы?
- Если бы у нас остался кусочек колбасы, мы бы давно его съели.
Кузя всхлипнула. Кит, не оборачиваясь, похлопал ее по плечу.
- Наша семья не приспособлена к воспитанию росянок, малыш. У всех есть свои ограничения.
- Она же не виновата… - ныла Кузя, кругами ходя вокруг Кита, - она же не напрашивалась… Её же не спросили…
- Вчера, - Кит придержал книгу пальцем, - Клара дошла до продуктового. И даже зашла внутрь. Продавщица назвала ее «женщина» и сказала, что с такой фигурой так одеваться не стоит. Добавив «тем более, в вашем возрасте». Ты хочешь, чтобы Клара пошла туда еще раз, чтоб накормить росянку?
- Теперь понятно, - протянула Кузя, - почему она такая грустная с утра.
- Кто? Клара?
- Да нет, росянка! Я думала, Клара ей все-таки что-нибудь купила. Ну… маленькое такое. Клара, кстати, тоже грустная с утра. Я думала, она купила что-то маленькое, за которым не надо внутрь магазина заходить. Говорит, у нее жизнь не удалась.
Кит присвистнул:
- Кто говорит? Росянка?
- Да ну тебя, - Кузя уселась на подоконник и задумалась. Кит продолжал читать.
Ночью он подошел к венериной мухоловке.
- Ну чего? Страдаешь?
Мухоловка молчала.
- Вид у тебя не очень счастливый. Может, тебе фасоли дать? Хотя эту фасоль уже даже мы не можем есть. Ты понимаешь, она хранится в морозильнике без проблем. А булочки подолгу, к сожалению, не лежат…
Он закрыл дверь и заклеил верхние углы липкой лентой. Потом достал из ящика перочинный ножик и склонился над горшочком.
- На улицу я ради тебя не пойду, - бормотал Кит, открывая нож, - выхожу я раз в месяц, по понедельникам. Чаще не могу, хоть ты меня режь. Я бы и резал, только моя семья, к сожалению, такого не ест. Но ты-то ешь!
Он сморщился и быстро полоснул по пальцу. В росянку закапала кровь. Шепотом чертыхаясь, Кит прижал нож к порезу, нажав посильней. Крови стало больше.
- Что за ерунда, - разозлился Кит. – Как мясо на жаркое резать, так куски от пальца сами отваливаются. А как для дела, так одна вода?
Он представил жаркое, шкворчащее на сковородке, размахнулся и рубанул сверху вниз. От пальца отделился маленький кусочек. Кит подцепил его кончиком ножа и сунул в одну из створок венериной мухоловки. Створка захлопнулась.
- Ну вот, - он порылся в ящике и вынул пластырь. - Теперь неделю можно не волноваться. Что бы они ни говорили, а я полезный. В отличие от некоторых, которые только и могут с полотенцем по подоконнику прыгать и фасоль ругать.
Через несколько дней Крот вышел к завтраку и зажмурился. Постоял немножко, потом осторожно открыл глаза. На столе стояла миска со свежими булочками. Рядом в вазе лежали яблоки. Напротив, держась за стул, стояла Кузя.
- Сегодня понедельник? – спросил Крот.
- Нет, - ответила Кузя, и Крот понял, что еда на столе – не ее работа.
В кухню вышел Кит. Рассеянно взял яблоко, стал жевать.
- Что ты на меня так смотришь? – спросил он Крота, придвигая булочки. – Кто пирога хотел?
- Я, - прошептал Крот. – Это Клара, да?
- Клара еще спит. А слишком любопытные могут сами сделать начинку. Сахар на полке.
- Я сделаю! – вызвалась Кузя. – Клара встанет, а у нас уже все готово!
- Отлично, - кивнул ей Кит, взял булочку и устроился в кресле, открыв журнал.
Письменный стол казался золотистым от света настольной лампы. Клара присела на подлокотник.
- Кит, а где росянка?
- Росянка? – Кит был невнимателен: он читал газету.
- Ну, венерина мухоловка, которую Руфина подарила. Такое смешное растение, похожее на распахнутые ракушки. Она сначала стояла на столе, а потом я про нее забыла. Где она, ты не знаешь?
- За хлебом пошла.
Клара нырнула за газетный лист. Оттуда на нее смотрел серьезный Кит.
- Мне лучше не спрашивать, да? – уточнила Клара.
- Почему, ты можешь спокойно спрашивать. Венерина мухоловка пошла за хлебом. Заодно я попросил ее купить еще муки.
Клара вспомнила, как быстро захлопывались створки венериной мухоловки, если их трогали пальцем.
- Да, такую сложно обидеть. Она даже в продуктовом не пропадет.
- Вот именно, - сказал Кит, углубляясь обратно в газету. – Так что не волнуйся. К ужину будет.
Ночные тени мягко окутывали кабинет. Кит привычным жестом достал карманный ножик и сел на стол возле заметно подросшей росянки.
- Как ты тут у меня, трудяга? В прачечную ходила – не обижали тебя?
Венерина мухоловка молчала. Кит ловко отхватил маленький кусочек мизинца и скинул в створку. Створка захлопнулась.
- Молодец, малышка. Приятного аппетита. Значит так: завтра ты перевариваешь, я тебя трогать не буду. А на послезавтра найдется дело. За едой пока ходить не надо, у нас все есть, но послезавтра – первое сентября. Крот идет в школу. И я хотел тебя попросить походить туда вместе с ним. Не пугайся, учиться тебе не придется – Крот отлично соображает. Но, ты же знаешь, когда к нему приближаются люди, он…
Кит рассеянно погладил пальцем одну из раскрытых ракушек. Ракушка захлопнулась.
- Вот-вот. Об этом я и говорю. А ты у нас самая общительная в семье. Сходишь с ним, хорошо? Да, и вот еще что. Будешь проходить мимо аптеки – пластырь купи.
Подмигнув росянке, Кит слез со стола. Покосился на медленно светлеющие окна, зевнул и отправился спать, взяв со стола журнал - почитать перед сном.
|
|
(98 comments | comment on this)
|
| Monday, October 12th, 2009
| |
12:59 pm - Вокруг
|
У меня в ванной комнате поселился комар. Каждый раз, когда кто-то заходит, комар пытается спикировать и поесть. С едой проблема, потому что диверсанта, во-первых, слышно, и, во-вторых, видно. И то, и другое - издалека. Поэтому зашедший в ванную человек вяло отмахивается (не веря до конца, что в таком герметичном с виду месте могло поселиться то, что ему послышалось), комар отпрыгивает подальше и продолжает быть видным и слышным уже оттуда. Было бы приятно избавиться от него насовсем, но он, при попытках от него избавиться, тут же садится на потолок - а лезть на потолок ради одного комара никто не хочет. Поэтому очередной посетитель ванной с облегчением думает "сам от голода умрёт" и оставляет комара в покое. Комар отдыхает на потолке, после чего пикирует на следующего посетителя. Он оптимист. Впрочем, мы тоже - сам от голода умрет.
Иногда мне кажется, что человеческие проблемы - что-то вроде таких комаров. Мы ходим, отмахиваясь, пока их не слишком много. Когда количество становится достойным определения "туча", берем газету и отправляемся на войну. Кого-то убиваем, кого-то отгоняем на потолок, кто-то сам вылетает в окно, испугавшись. Остальные тихо сидят и ждут, пока мы закончим махать газетой.
Но каждый сезон у нас охота. И с каждым разом все меньше комариного зуда на потолке.
Я прихожу с работы довольно поздно, и Муся по мне скучает. Поэтому дома я существую с ней в режиме кенгуру: что бы я ни делала, она висит на мне.
- Мусь, - говорю я ей, - а хорошо бы было, если бы у тебя было восемь мам!
- Восемь мам? - восхищается ребенок. - А для чего?
- Ну как же, - объясняю. - Из восьми хотя бы одна всегда была бы дома. И тебе не приходилось бы скучать.
- Нет, - с жаром протестует Муся. - Я не хочу, чтобы мам было восемь. Потому что даже когда одна из них была бы дома, я бы все время скучала по остальным семи.
У неё вообще своеобразное восприятие ценностей (и я не спешу его корректировать). Например, объясняю ей пару дней назад смысл выражения "не всё то золото, что блестит".
- Понимаешь, - говорю, - есть вещи, которые на вид кажутся очень дорогими, "блестят" - в прямом или переносном смысле. А на самом деле они не золото, то есть не настоящая ценность.
- Понимаю, - говорит. Подумала и добавляет: - Я знаю такую вещь!
- М?
- Драгоценный камень! Он ведь блестит, верно? И с виду ужасно красивый. Но делать-то с этой красотой особо нечего. Ну в кольцо вставить, ну на себя надеть... И всё.
Действительно, и всё.
А у молодой пары, живущей по соседству с моей клиникой, есть маленький сын по имени Господь. Целыми днями его по очереди выгуливают у дома то мать, то отец. Господь - живой и подвижный ребенок, поэтому до моего окна доносятся разнообразные увещевания и крики:
- Господь, не уходи так далеко! Господь, кому я сказала? Кто будет хорошим и подойдет к маме, тому я дам печенье. И только ему! Господь, ты не хочешь печенья? Смотри, какое хорошее печенье, Господь. И куда тебя снова понесло? Оставь ее в покое! Господь, оставь ее в покое, кому сказала!
Это мать. Она бегает за сыном по траве и пытается отговорить его отрывать уши от собаки. Когда ребенка выгуливает отец, фразы звучат короче:
- Господь, подошел к папе. Быстро подошел к папе! Господь, папа уходит. Господь, папа уже ушел. Сядь сюда. Господь, сиди где сел. Папа сердится. Господь, не серди папу!
Господь заливается смехом и бегает по лужайке. У него довольный вид любимого ребенка: на самом деле папа никуда не денется, печенье тоже, а собака лежит на лужайке специально для того, чтобы он оторвал ей уши. "Господь, приди ко мне!" - зовут родители, угрожая уходом, отказом давать печенье и прочим кошмаром. У них усталые голоса. Им понятно, что никуда они не уйдут. И Господь, довольный, снова несется подальше - рано или поздно он к ним, конечно же, подойдет. А они, конечно, его дождутся.
|
|
(62 comments | comment on this)
|
| Sunday, October 11th, 2009
| |
9:27 am - Для израильтян
|
|
| Sunday, October 4th, 2009
| |
2:17 pm - Психосказки. Шутка
|
У кошки боли, у собачки боли, у меня не боли. И не болело. Ничего не болело, ни разу, никогда. Но даже если у вас ничего не болит, это не означает, что и не заболит, верно? У всех когда-нибудь что-то болит в первый раз. Моя бабушка никогда ничем не болела, до тех пор, пока не умерла. Вот так, очень просто, села и умерла. Я, конечно, проверяюсь. Я каждый день проверяюсь, на всякий случай. Но даже самые дорогие проверки в наше время не дают стопроцентного результата. Мало ли что, может быть, в тот микроскоп, в который доктор смотрит, попал комар.
Или вот рассказывали – была девочка, бегала себе. И вдруг у нее обнаружили рак. И сразу сказали «что же вы раньше не приходили». А теперь уже поздно, можете не приходить. Мой любимый анекдот – про то, как приходит скелет к врачу. И врач ему так ворчливо: а еще позже ты придти не мог?
Мой друг Джон - большой юморист.
- Ну и что, - говорит, - разве у скелетов нет болезней? Может, у него был гайморит.
Ну он скажет. Гайморит у скелета. Мы так хохотали, что на нас оборачивались официанты. А Джон еще продолжал про всякие болезни, которые могут быть у скелета:
- Язва! Бронхит! Аппендицит! - и мы опять хохотали. У скелета аппендицит, да.
А потом мне Джон вдруг говорит:
- Вот ты смеешься, а я новое исследование читал. Ученые обнаружили, что СПИДом можно заразиться через стул.
Я все еще смеялся. Через какой-такой стул? Жидкий, что ли?
- Нет, - пожимает плечами Джон, - обыкновенный, деревянный. Ты сидишь в ресторане, а до тебя на этом стуле, может быть, больной СПИДом сидел. И теперь ты посидишь-посидишь, да и заразишься.
Я ему, конечно, не поверил. Но на всякий случай стал со своим стулом ходить. У меня есть раскладной, специальный, то есть я его специально купил. И с ним хожу. Джон смотрит с интересом.
- Вечно ты выдумываешь, - говорит.
А тут мы с ним ходили в ресторан, я вышел в туалет, потом пришел, сел, а Джон смеется:
- Пока ты в туалет ходил, я тебе стул подменил. Твой настоящий стул – вот этот.
И показывает мой, складной. Он его спрятал с другой стороны стола, а я и не посмотрел, на что сажусь. Там полутемно было, горели свечи. Я был уверен, что своим стулом себя заранее спас.
- А на этом стуле, - продолжает Джон, - больной СПИДом сидел. Я точно знаю, я этот стул сам из поликлиники принес.
Я понял, что заразился СПИДом. Пришел домой, лег в кровать, маме письмо прощальное написал и приготовился умереть. Лежу, лежу, заскучал. Думаю – а может, я и не заразился? Ведь даже переспать с больным СПИДом можно, и то счастливчикам везёт не заболеть, а тут - только стул.
Пошел в поликлинику, сдал анализы. Сказали, через два дня ответ. Эти два дня, Господи, чего я только ни пережил. Молился, книжки читал, письма писал, ни одного не отправил. Прихожу через два дня за результатом – говорят, отрицательный результат. Нет у вас СПИДа. Вот, думаю, Джон, старый козел. Удалось-таки мне тебя провести. Выскочил я живым из твоей ловушки.
Звоню Джону, а он не отвечает. Через неделю звоню еще раз, к телефону подходит его мама и говорит:
- А еще позже ты позвонить не мог?
Оказалось, Джон умер. Как умер, почему умер? У него, оказывается, СПИД был. А он и не говорил никому.
То есть, получается, Джон сам на том стуле и посидел. А мне сказал - из поликлиники принес. Говорю же, юморист.
|
|
(34 comments | comment on this)
|
| Friday, October 2nd, 2009
| |
2:33 am - О, сколько нам открытий чудных...
|
Это чистое счастье. После того, как я публично призналась в своих отношениях со шпротами и штопором, многие люди в ответ признались мне в своих - с бутылками, открывалками, банками и другими спутниками жизни. Впечатлений масса. Я до того считала, что консервные банки можно и нужно открывать специально предназначенными для этого предметами (уточнение для девушки из седьмого ряда: да! штопор - предмет, предназначенный для открывания!). Я ошибалась. И очень благодарна всем поделившимся опытом - за доставленное удовольствие и расширение кругозора.
Дина! Мы понятия не имели! Оказывается, если нужно открыть консервную банку, а под рукой случайно не оказалось штопора открывалки, банку можно открыть не только ножом и сковородкой!
Банку можно открыть:
- молотком и отверткой
- шурупом и пассатижами
- разделочной доской
- пилочкой для ногтей
- асфальтом (но могут пострадать колени)
- бетонной стеной
- ключом
- монетой
- вилкой
- вилкой и другой консервной банкой
- вилкой и ложкой
- вилкой и открывалкой (не спрашивайте меня, зачем там вилка)
- вилкой и кроватью (не спрашивайте меня вообще ни о чем)
- багром
- топором
- гвоздем
- гвоздем и кирпичом
- гвоздем и другим гвоздем
- гвоздем и томиком Байрона
- камнем
- камнем и ложкой
- камнем и пластиковой ложкой
- камнем и хрустальной вазой (ладно, ладно, про вазу соврала)
А также скалкой, расческой, заколкой и сборником лабораторных упражнений по физике. Скалка и расческа - мои личные фавориты. Я колебалась, кто из них меня больше потряс, пока до меня не дошло, что скалкой открывали стеклянную банку. После этого скалка уверенно вырвалась вперед.
Можно конкурсы проводить: "Открой-ка". Выдавать участникам по два случайных предмета и смотреть, как быстро умельцы справятся с банкой при помощи именно этих вещей. И тут уже не ограничивать себя. Интересно, возможно ли в принципе открыть банку при помощи пластиковой ложки и кровати? А стены и расчески? А томика Байрона и гвоздя? Листа бумаги и оконной рамы, ногтей и губной помады, каблука и рояля, будильника и зубов...
Но вершиной моих впечатлений стала первая фраза одного из последних комментариев к посту про штопор и шпроты. Комментарий начинался так: "Я мыла металлической мочалкой ёлочный шарик".
Мы никогда не умрем, сказала я Диме, вытирая слезы. Мы особый, избраннный вид человечества. Мы набиваем синяки бахромой и шишки салфеткой, сносим спиной оконные рамы, трижды режемся одним и тем же листом бумаги, открываем стеклянные банки скалкой, расческой, штопором и кроватью, ломаем ноги, спотыкаясь об английскую литературу, и моем металлической мочалкой ёлочные игрушки. И всё еще живы. Я нами горжусь.
- За вас надо выпить, - сказал Дима и достал полбутылки гранатового вина. Обхватил пальцами наполовину выступающую пробку и потянул наружу, но пробка сломалась у него в руках.
- Ух ты, вот это удача! - скалки и ложки вихрем пронеслись у меня в голове. Дима достал штопор, вогнал его в в пробку и выкрутил пробку из бутылки. Я растерялась.
- А как же топор? Вилка, гвоздь и разделочная доска? Как же сборник лабораторных упражнений по физике, в конце концов?
- У меня нет сборника лабораторных упражнений по физике, - извиняющимся тоном ответил Дима, убирая на место штопор. - У меня есть только сборник задач по химии. А это, ты же понимаешь, совсем не то.
current mood:  thankful
|
|
(99 comments | comment on this)
|
| Friday, September 25th, 2009
| |
10:41 am - И никаких проблем
|
Со вкусом зарезаться тоже надо уметь. Некоторым, говорят, с одного раза удается. Насчет одного раза не скажу, но вот по количеству нанесения себе максимального количества повреждений не слишком пригодным для этого предметом я могу бороться за первое место в каком угодно посмертном конкурсе.
Вопрос, правда, с какой точки зрения предмет "не слишком пригоден". Кто в этом деле специалист, тот вам точно скажет: предметов, непригодных к нанесению себе телесных повреждений, просто не бывает. Классику вроде "порезаться салфеткой" или там «оцарапаться плюшевым медведем» я вообще в расчет не беру. Даже самой приятной на ощупь вещью можно при определенном умении выколоть себе глаз. Или два.
"Но как???" - спрашивают восхищенные зрители, вытирая слезы. Как тебе это удалось? Как-как. Многолетняя тренировка, как во всем.
Когда мне был год, я упала с детского стула. Знаете, существуют такие стульчики, соединенные со столиком, в которых ребенка совершенно безопасно оставлять? В моем детстве эти стульчики больше всего напоминали сейф, а устойчивостью могли поспорить с небоскребом "Утюг". Когда моей маме требовалось передвинуть детский стул, она звала на помощь папу. И вот, как-то вечером мне выдали яичницу на тарелке и я ей, этой яичнице, страшно обрадовалась. Рванулась вперед, взмахнула обеими руками и вместе с яичницей полетела вниз. Поскольку в целях безопасности я была привязана к стулу, стул полетел вместе со мной. За компанию мы прихватили тарелку, столик (он был привязан, как и я), фартук, висевший на спинке стула, и радиоприемник "Урал" с подоконника. На вопрос "но как???" мои родители так и не смогли ответить. Я тогда еще не умела говорить.
Впрочем, умение говорить не добавило мне способностей в области объяснений. Про выпрыгивающие из-за угла шкафы, из ниоткуда возникающие двуспальные кровати и вырастающие перед носом телеграфные столбы можно не упоминать. На ноге у меня есть довольно впечатляющий шрам. Но это не следы от фашистских пыток - это я как-то ночью, споткнувшись, ударилась до крови о бахрому от ковра.
Падение с велосипеда в костер (круглый шрам под левым коленом) вполне можно счесть нормальной травмой. Но велосипед не был неисправен, а костер не был замаскирован. Я ехала по прямой заасфальтированной дороге, на обочине которой и горел небольшой костер. Въехать в него, не будучи новичком в катании на велосипеде, можно было только специально. Я не делала ничего специально. Я была вежливой девочкой и всего-навсего быстренько подъехала поближе, чтобы на ходу кивнуть хозяину костра.
Но абсолютной вершиной моего творчества на ниве самострела является не это. Пять лет назад я гостила в Петербурге у друзей. Вечерами мы общались и гуляли вместе, а днем я была предоставлена сама себе. И вот, в один из дней, я проснулась в пустой квартире и решила позавтракать. А гостеприимные хозяева, помимо прочего провианта, заранее купили банку шпрот.
Эти шпроты дразняще стояли на полке, подмигивали оттуда золотистой наклейкой "Сделано в Риге" и завораживали обманчивой доступностью. Я знала, что сами хозяева по шпротам не фанаты, и банка куплена специально для меня. Поэтому почувствовала за собой моральное право дорваться до шпрот в одиночку и, совместив их с черным хлебом, который, как и шпроты, тоже есть уже везде, но правильный - только в России, сотворить себе искомый завтрак. Хмурое питерское утро мне освещала наклейка про Ригу - я очень люблю настоящие, правильные шпроты.
Но консервная банка, как известно, создание вредное. Перед тем, как использовать содержимое, ее надо еще открыть. Я оглядела кухню в поисках открывалки, но открывалки не нашла. Посмотрела на видных местах, глянула в кухонный шкафчик, в отделение для ложек-вилок, в сушилку - нету. Я не чувствовала за собой права на обыск чужого пространства, к тому же открывалку обычно не хранят в письменном столе под кодовым замком. Звонить хозяйке и отрывать ее от утренней работы срочным вопросом «где у вас открывалка» было неловко. Банка издевательски ухмылялась. Но единственным острым предметом, который мне удалось найти, оказался штопор. "О!" - решила я.
А что, чем не вещь. Острый? Острый. Железный? Железный. Ну загнут немного не под тем углом, так мне ж из него не стрелять. Я вооружилась штопором и напала на банку шпрот.
Сначала все шло хорошо и я даже успела мысленно похвалить себя за удачный эксперимент. Но потом коварный штопор, загнутый не под тем углом, сорвался с банки, пролетел по касательной, разбрызгал масло, опрокинул все в эпицентре взрыва и улетел куда-то в район окна. Плохо то, что перед тем, как улететь, он успел проехаться поочередно по всем пальцам моей руки. Что интересно - правой (а я правша). Левой тоже, но меньше. Каким образом штопор, вылетающий из руки, может сильно порезать все пальцы на той же самой руке, осталось для меня загадкой.
Следующую сцену мы опустим. Как говорил большой помидор маленькому помидорчику, рыдающему на спектакле про раненую бутылку кетчупа, "не надо плакать, это не настоящий кетчуп". Незаданный вопрос хозяевам "где у вас открывалка" был заменен вопросом "где у вас пластырь". Где у них половая тряпка, я нашла сама.
- Больше всего меня поразило не то, что ты так извилисто порезалась, - сказала вечером потрясенная хозяйка дома. – И даже не то, что тебя в принципе потянуло открывать шпроты штопором. Больше всего меня поразило то, что ты их действительно открыла.
Да, это правда. Банка была открыта сантиметра на три - достаточно, чтобы вытягивать шпроты по одной.
Порезы в какой-то момент прошли, только на безымянном пальце остался изящный шрам в виде колечка. На память о штопоре, в полете открывающем банку шпрот.
Когда я вернулась в Израиль и рассказала эту историю Диночке, которая еще меньше меня по габаритам и еще больше способна к разрушениям (у нее тоже много мелких шрамов), она посмотрела на меня с недоумением человека, друг которого мается ерундой:
- Что за дурацкая идея открывать шпроты штопором? Всем понятно - если у тебя нет открывалки, консервную банку можно элементарно открыть ножом и сковородкой! И никаких проблем.
Вопрос "но как???" я проглотила. Как-как. Многолетней тренировкой, как во всем.
|
|
(218 comments | comment on this)
|
| Tuesday, September 22nd, 2009
| |
8:12 pm - Психосказки. Кража
|
- Роджер, она заперта.
- Я знаю. Сейчас проверю. Ну вот, заперта. Пошли вниз.
- Роджер, я тебя жду.
- Да, да, иду. Дай поднимусь на секунду, что там с дверью. Все, пошли.
- Роджер!
- Сейчас, сейчас. Я быстро. Я наверх и обратно. Не помню, запер ли дверь.
- Роджер, запер!
- Сама ты «Роджер запер». Перестань дразниться. Две минуты.
Ну все, отъехали.
- Роджер, ты куда?
- Слушай, мне нужно вернуться.
- Зачем?
- Да дверь эта. Я не уверен насчет нижнего замка. Езжай сама, я скоро приеду.
- На чем?
- На автобусе. Там недалеко, я доберусь, езжай. Мы же не можем вдвоем уехать, не зная, заперта ли...
- Роджер!
- Кончай на меня так смотреть. Я все знаю, у меня тяжелый характер. Я скоро.
Пошел, проверил, вернулся, стал ждать автобуса, вернулся с автобусной остановки, проверил, спустился, сел в автобус, вышел через остановку, вернулся, поднялся, проверил, поехал снова. Приехал в результате на два часа позже.
- Роджер, где ты был?
Она подозревает измену. Она во всем подозревает измену, но не в этом дело. Она уговорила меня пойти лечиться.
Профессор сидит, седенький такой. Врач. Объясняет. Понимаете, говорит, уважаемый, мы сначала с вами договоримся, что вы проверяете дверь на один раз меньше, чем обычно. Всего на один только раз, да? Это же в целом ничего не изменит?
Ну, в целом, наверное, не изменит. То есть я бы не был так уверен, но…
- Вы же хотите лечиться?
- Да, хочу.
- Идемте.
И мы идем к моей двери, мне уже смотреть на нее противно, но я не могу уйти из дома, ее не заперев, поэтому мы туда идем и я ее запираю.
- Заперли? – спрашивает профессор.
- Запер, - соглашаюсь я.
- Проверьте, - предлагает он. Щедрый.
Проверяю. Запер.
Спускаемся со ступенек. С третьей возвращаюсь. Думал, он дергаться начнет, но он молчит. Проверяю, иду обратно, спускаюсь этажом ниже, гляжу наверх.
- Проверьте, - предлагает. Радушный.
Проверяю. Ну все обычным порядком, с первого этажа вернуться, с автобусной остановки, из автобуса выйти…
- Оп, - ловит меня за локоть. – Погодите. Это, если бы все шло как заведено – последний раз?
- Ннну да, наверное. Последний.
- Тогда не надо.
- Как это «не надо»?
- А вот так - не надо. Мы с вами о чем договорились?
Ни о чем мы с ним не договаривались.
- Мы с вами договорились, что вы проверите одним разом меньше. Всего одним разом, да? Вот вы сколько раз сегодня проверяли?
Не помню. Раза три.
-Давайте сосчитаем.
Считаем. Выходит – четырнадцать раз, не считая несколько раз сразу после выхода из квартиры дернуть дверь. Четырнадцать. Однако.
- А завтра вы проверите тринадцать, - советует профессор. – Не надо «один», не надо «два», вам этого пока не потянуть. Тринадцать.
Что мне их, считать?
- Считайте.
На следующий день считаю. Получается почему-то сразу двадцать шесть. Может быть, я плохо считаю?
- Давайте подойдем к вопросу объективно.
Это опять профессор.
- Чего вы боитесь?
- Что меня обворуют. В городе участились кражи, да и вообще…
- У вас есть в квартире что-то особенно ценное? Что-то, без чего вам не прожить?
- Нет, но все мои вещи, вся моя жизнь… Кроме того, знаете, противно думать, что кто-то будет копаться в твоем шкафу. У меня деньги на нижней полке под бельем (не забыть переложить, они там уже три дня лежат). Что же, чужие руки будут в этом белье шарить? А мне потом его носить?
- Согласен. Вы не хотите, чтобы вас обворовали, это можно понять. А теперь приведите мне, пожалуйста, доводы за то, что это случится.
- За то, что меня обворуют? Доводы?
- Да.
- Говорю же – кражи в городе участились.
- Это один довод. Еще есть? Вы так серьезно подходите к ситуации, не может быть, чтобы у вас был только один довод.
- Еще – мне всегда не везет. У меня в пятом классе из кармана украли ножик, никто не мог понять – как. И еще…
- Да?
- Да дверь эта. Она хлипкая, на самом деле, ее взломать ничего не стоит. Ногой можно выбить.
- А почему вы тогда не поменяли дверь?
- Да мы меняли вообще-то. Два раза, в последний раз – в прошлом году.
- Не помогло?
- Ну как вам сказать. Помогло, наверное. Первая дверь была совсем плохая, не дверь, а лист бумаги. Вторая вроде получше. Но тоже, тоже…
- Может быть, поставить наконец нормальную дверь?
- Нам сказали, что лучше того материала, из которого наша третья дверь, на рынке сейчас просто нет. Не существует.
- Понимаю. У вас стоит дверь из наиболее прочного материала, существующего на данный момент, но это недостаточно прочный материал.
- Конечно, недостаточно. Говорю вам, хорошенько нажать ногой…
- А не ногой, так ломом. Давайте подумаем, что еще может служить аргументом в пользу того, что вас, скорее всего, обворуют.
- Я не сказал «скорее всего». Я сказал – могут обворовать. Не знаю, что еще. По-моему, хватит.
- Ладно, хватит. А теперь, сделайте одолжение, приведите мне доводы против.
- Против чего?
- Против того же. Против того, что вас могут обокрасть.
- Но я же сказал – все к тому, что…
- Я понимаю. Но у любой теории должно быть обоснование и опровержение, верно? Давайте для равновесия посмотрим, что можно придумать в пользу того, что вас не обворуют.
- Ну, в принципе, дверь у нас из прочного материала. То есть ее можно, конечно, взломать, но те, кто эти двери делает, тоже не дураки. Какой-то смысл в этом есть.
- Ага. Дверь все-таки довольно прочная. А еще?
- А еще у соседей собака. Она лает, а снаружи непонятно, откуда – от соседей или из нашей квартиры. Если не знать, можно испугаться.
- Еще?
- Еще – я проверяю! Ясно вам? Проверяю. Дергаю дверь, возвращаюсь, проверяю еще раз, и не ухожу из дома, пока не буду окончательно уверен, что дверь заперта за все замки.
- То есть вы хотите мне сказать, что ваши проверки снижают шансы ограбления?
Трогательный такой. Очки поправляет.
- Что значит «хочу сказать»? Разумеется, снижают!
- Простите, Роджер, а чем?
Тем, что дверь заперта, старый ты идиот!
- Тем, что дверь заперта.
- Погодите. Причем здесь дверь? Мы же не обсуждаем, снижает ли шансы ограбления запертый замок и то, что вы не оставляете дверь раскрытой настежь. Но дверь, прошу заметить, заперта совершенно одинаково и после вашей первой проверки, и после двадцать шестой. На неё ваши проверки никак не влияют, Роджер! Они влияют только на вас самого. Поэтому я и спрашиваю – как они влияют на ограбление, не на вас.
Хм.
- Ну как же. Если у меня остается хоть капля сомнения в том, что я запер дверь, я поднимаюсь лишний раз и проверяю. И тогда…
- Роджер. Скажите. Хотя бы раз в жизни вы, поднявшись, обнаруживали дверь открытой?
- Нет.
- Хотя бы раз у вас случалось, что дверь оказывалась заперта не до конца, плохо, хуже, чем могла бы или как-нибудь так, что ее приходилось еще раз запирать?
- Нет.
Хотя один раз мне показалось, что она как-то не так закрыта. Я отпер ее и запер заново. Но отпирать пришлось полностью, четыре поворота ключа, да.
- Тогда какая связь между проверками и ограблением?
Какая-какая. Мне спокойней.
- А вам не мешает, что в каждое место, куда вы приходите, вы опаздываете минимум на полтора часа, потому что по тридцать раз возвращаетесь домой?
- Жене мешает.
Ей все мешает. Что я нервничаю, что я возвращаюсь, что я не такой, как все, что со мной нельзя никуда пойти.
- Вы любите жену, Роджер?
Не знаю.
- Конечно, люблю.
Наверное, спокойнее было бы развестись. Тогда я мог бы проверять свои двери столько раз, сколько захочу. Или вообще не выходить из дома.
- А есть у вас в жизни другие развлечения, кроме проверки двери? Что-то, что вас интересует?
- Разумеется, есть! – раздражен.
Черт, я все время думаю об одном и том же. Хожу по улице, на работу, к друзьям, а думаю о ворах. Хотя к друзьям я уже давно не ходил – нет сил ехать по два часа в один конец. Они живут недалеко, но, пока я проверю эту дверь…
Я сам не понимаю, как он меня уговорил. Но мы решили, что я постепенно буду проверять все меньше и меньше раз, до тех пор, пока не смогу один раз уйти на целые сутки к друзьям, не возвращаясь ночью. Никогда бы не подумал, что я сумею. Жена была в восторге.
- Доброе утро, Роджер. Как вы спали?
Спал, как же.
- Как младенец. Сладким сном.
- Ну-ну, не все так плохо. Неужели совсем ни на секунду не сомкнули глаз?
Смеется.
- Минут на двадцать, может, и сомкнул.
- Двадцать минут – прекрасный результат. Пойдемте, проверим вашу дверь. Вы ведь не заходили туда со вчерашнего дня? Ни разу? Вот и прекрасно. Зайдем туда вдвоем.
Сначала мне показалось, что я схожу с ума. Дверь была вырвана вместе с дверными петлями. Вместо дверного проема - дыра. Меня обокрали этой ночью.
В комоде, конечно же, не осталось денег, а под матрасом – чековых книжек. Еще унесли стереосистему и несколько золотых вещей жены. В общем, все. Жить можно – впрочем, ничего более ценного у меня дома и не хранилось. Ну, белье, так белье я новое куплю.
- Роджер, голубчик… Вы смеетесь? Отойдите, не мешайте ему, у него истерика. Принесите воды.
Черта с два у меня истерика. Я смеялся. Жена испуганно дотрагивалась до моего рукава.
- Доктор… доктор, милый… - от смеха я не мог говорить. – Доктор, вы уж простите меня… Я вам признаюсь сейчас, я двоечник, только вы меня не ругайте.
Он не выглядел человеком, который будет меня ругать.
- Я ведь приходил сюда ночью, доктор. Четыре раза.
Профессор смотрел на меня с прорезавшимся интересом. Я смутился.
- То есть шесть. Я гулять ходил, мне не спалось.
- Понимаю. Вам случайно не спалось и вы по ошибке шесть раз подошли к своей двери. Машинально.
Продолжая смеяться, я обнял жену за плечи.
- Не сердись. Так получилось. Я шесть раз сюда подошел, то есть семь. В общем, несколько. И все было в порядке, понимаете? В полном.
Не было сил смеяться, пришлось опереться о стену. Они не понимали. А я уже был свободен.
- Вы уверены, что вам не нужна вода? – осторожно спросил профессор.
Потом он все-таки понял. Позже, когда мы сидели в его кабинете.
- Раз меня можно ограбить, несмотря на то, сколько раз я сюда прихожу, значит, от моих приходов и правда совсем ничего не зависит. Я могу вообще не выходить из дома – а меня усыпят, пустив газ под дверь. Я могу жить на лестничной клетке, тогда меня стукнут тяжелым по голове.
- Вам страшно?
- Ни капельки. Все. Я свободен. Я же боялся, сколько всего от меня зависит. Ночей не спал – вдруг упущу. Оставлю на секунду, отвернусь, отвлекусь, тут-то все и случится. Боялся отойти. А теперь оказывается, что от меня не зависит вообще ничего. Не я тут главный. Можно гулять, можно оставлять открытой дверь. Все равно.
- Роджер, голубчик. Вы хотите сказать, что само ограбление пугало вас меньше, нежели опасность не справиться с задачей?
Умные слова. Я не знаю.
- Меня пугало, что я должен, а не могу. А теперь выясняется, что в любом случае не могу. А значит, и не должен.
Жена меня быстро простила. И белье мы купили. Красивое, белое, в золотой цветок.
|
|
(75 comments | comment on this)
|
| Monday, September 21st, 2009
| |
11:56 am - Диалогика
|
Дима варил рис для суши и поставил таймер на двенадцать минут. А я стала делать гренки и переправила таймер на семь, не заметив, что время на нем уже бежит. Потом, правда, сообразила и повинилась. Дима возмутился, поворчал, как-то наугад выполнил первый этап манипуляций с рисом и перешел ко второму, еще раз выставив таймер и громко провозгласив: "Я поставил таймер!".
Я сижу в кресле в обнимку с Мусей и рассуждаю:
- Все-таки мы с Мусей - приличные люди. Потому что мы ведь не пойдем сейчас к таймеру, чтобы еще раз понажимать тебе на кнопки.
Муся не соглашается:
- А по-моему, пойдем.
Я удивляюсь:
- Мусь, но ведь мы с тобой приличные люди?
- Да.
- Тебе что, хочется пойти сейчас к таймеру и понажимать на кнопки?
- Нет.
- То есть мы не пойдем сейчас к папиному таймеру нажимать на кнопки?
Вздыхает с видом человека, вынужденного заниматься нелюбимой работой.
- Пойдем.
- Точно пойдем?
- Да.
- Мусь, я не понимаю. Мы с тобой приличные люди, нам не хочется нажимать на кнопки папиного таймера, но мы все равно пойдем это делать? Да? А почему?
Дима, из кухни, сурово:
- Потому что приличные люди не всегда делают то, что им хочется.
|
|
(30 comments | comment on this)
|
| Wednesday, September 16th, 2009
| |
7:28 pm - Ладно, ладно, сентябрь. Мы пережили лето.
|
|
Очень давно не была в журнале. А сегодня Мусе исполняется восемь лет. По-моему, это хорошая причина начать потихоньку возвращаться сюда. Для хорошего дела любая причина неплоха, а тем более - такая славная. Мусь уже совсем большой человек, впрочем, через десять лет я, наверное, тоже так скажу. Мы все говорим про растущих детей: "какой он уже огромный", а ведь не огромный ничуть, какое "огромный" - маленький, в веснушках, с курносым носом, любит фей, танцует в балетном классе, читает на двух языках и на обоих неохотно, пишет письма, сочиняет сказки, отлично шутит, богат подружками и друзьями, делает уроки, высунув кончик языка, на день рождения получил нарядное платье, кулон, игру и огромный торт, говорит потрясенное "ой", когда чем-то ужасно доволен, и засыпает, обняв игрушку - мягкого розового слона. Где там "огромный". Я прихожу к родителям и мама, оглядывая меня перед уходом, сокрушается: "Маленькая, как ты похудела". Сначала мы радуемся, что они огромные, потом вздыхаем, насколько они еще дети. Вероятно, когда первое сменяется вторым, они и правда вырастают.
|
|
(82 comments | comment on this)
|
| Tuesday, June 30th, 2009
| |
7:35 am - Фотоальбом
|
Новый директор школы гораздо моложе,
Чем предыдущий. Старый сошел с ума:
Вообразил, что он - цирковая лошадь
И теперь гарцует у цыганского ресторана.
Кругом зима,
На улице ни души,
Скоро, наверное, у него заболит спина.
У половины учащихся обнаружены вши,
А у другой половины ни совести, ни стыда,
Что вообще-то странно.
Откуда берется совесть?
Наверное, в детстве её прививает мама.
Она говорит: какая печальная повесть
Про двух влюбленных. И плачет взахлеб сама,
Беда. Устала.
А сын глядит на картинку в книжке,
Где юная девушка умирает (о чем и плач),
И понимает - зря он признался Мишке,
Что любит Катю. Мишка такой трепач,
А в классе ветер. Директор толкает речь.
Старый директор умел говорить короче.
Есть зато плечи среди одинаковых плеч
На которые смотришь, и мир улетает прочь
До глубокой ночи.
Катя – не совесть, Катя – моя душа,
Я ее одену в свой полосатый плед.
Новый директор школы кричит, спеша
Сказать всё сразу. Ему не пятнадцать лет,
Он никогда не видел, как Катя пьёт,
Запрокинув голову, горлом идя к воде,
Как она смеется,
Как руку мне подаёт
И как потягивается, за партой устав сидеть.
А рядом стоят первоклашки,
Смешной народ.
Новый директор с ними еще не знаком,
Он их считает по головам, как барашков,
И каждого спрашивает, будет тот моряком
Или танкистом.
В семь невысоких лет
Я как-то задумал убить своего отца,
За то, что он сломал мне велосипед,
Паркуя задом лиловый Опель-Кадет
Возле крыльца.
Как неказисто
Выглядит человечек, глядящий вслед
Чему-то летящему, уходящему, беспредельному.
Катя смеется «на небе уроков нет»,
Велосипеды не продают без денег.
Новый директор школы упорный очень,
Трудится честно и даже с каким-то кайфом.
Он свою речь учил наизусть полночи,
А вторые полночи репетировал перед шкафом.
Он произносит слова и твердит «доколе»,
У него есть научная степень или две.
И думает он, слова говоря о школе,
Что хорошо бы сейчас гонять молодого колли,
Светло-рыжей шубой мелькающего в траве.
|
|
(73 comments | comment on this)
|
| Monday, June 8th, 2009
| |
10:43 am - Запрещается ходить по крышам школы
|
Две с половиной недели я ждала этой пятницы. Потому что в эту пятницу мне не надо будет вставать. Никуда.
День, в который я не планирую никуда вставать, является для меня чем-то вроде Святого Грааля: я готова подолгу терпеть его чисто теоретическую вероятность. Главное – знать, что где-то там, за туманными горизонтами нашей упоительно интересной жизни, он существует. Он иногда бывает. Он придет.
Он пришел. Накануне, учитывая райские перспективы, отбой был дан в районе пяти утра. Без десяти семь я встала собрать Мусю в школу. С небрежной щедростью богатого человека заплела ей две французские косички (в обычные дни меня хватает максимум на конский хвост), сделала дежурные бутерброды, поцеловала обаятельное дитя в макушку и помахала вслед. Меня ждала двуспальная кровать, огромное одеяло, удобная подушка, теплый спящий муж и домашняя тишина. За окном негромко щебетали птицы. Я нырнула в постель, с головой закуталась в одеяло и заткнула ухо краешком Диминого плеча. Светлые волны поплыли перед глазами и огромное, теплое, нежное нечто потянуло меня туда, где никто, никого, никуда, никогда, нигде…
Телефон звонил подряд минуты три. Я просто отказывалась верить, что он существует. Потом поняла, что дешевле будет ответить, чем поверить. Мой голос остался во сне, поэтому в трубке раздался хриплый стон.
- Ы?
- Мама, мама! – взволнованно запричитала трубка. – Мама, я ОЧЕНЬ тебя прошу!
В обычном виде я на такие пассажи отвечаю чем-нибудь вроде «тебя выгнали из школа за наркотики?» (ребенку семь с половиной лет). Но я не была в обычном виде. Я вообще не была.
- Ы?
- Мама, ну я тебя ОЧЕНЬ прошу! Ну пожалуйста, мама!
Я поняла, что придется на минуту сосредоточиться, иначе это не кончится никогда.
- Муся. Чего. Ты. Хочешь.
- У нас сегодня день семьи все пришли в школу с родителями а я без родителей мама пожалуйста я очень очень очень тебя прошу приди скорее в школу!!!
Придти. Скорее. В школу.
- Муся, об этом не может быть и речи. Я сплю. Муся, я никуда не пойду!
Слабину дала, слабину. Обращаясь к человеку по имени, поневоле втягиваешь его в диалог. Нужно было поставить автоответчик «я никуда не пойду», и пусть сам включается.
- Ну мамочка, пожалуйста, мне так нужно, чтобы ты пришла, здесь все с родителями, а я одна, и тебя тут нет…
Всю свою долгую и бесконечно счастливую жизнь я мечтала рано утром в пятницу встать и пойти на день семьи. В школу.
- Муся!
- Мама…
Голос по-прежнему не звучал.
- Хорошо. Я приду через пятнадцать минут. Но учти – у меня будет очень плохое настроение, я буду спать на ходу и меня всё будет раздражать. Сильно.
- Конечно, мамочка! – нежно сказала трубка. И я подумала, что, по крайней мере, ребенка мы воспитали правильно.
Школа встретила меня веселой музыкой, пустыми коридорами и Мусей, от нетерпения прыгающей в дверях.
- Ура! – она кинулась ко мне с такой страстью, будто мы не виделись неделю. – Пойдем быстрее, все уже поют!
Я знаю довольно мало людей, согласных петь с утра, я знаю еще меньше людей, согласных петь с утра в компании других людей, а уж таких, кто делал бы это по собственному желанию, я совсем никого не знаю.
- Я не буду петь.
В моем голосе не было железа. В моем голосе был бетон. Ребенок успокаивающе погладил меня по рукаву.
Мы зашли в класс, где за маленькие столы было втиснуто некоторое количество взрослых. Рядом с ними, под столами и на столах, сидели дети.
Диспозиция меня заинтересовала. В двух первых рядах расположились молодые израильские родители со свежими лицами людей, которым ничего не стоит в пятницу с утра смотаться в школу. Они нестройно, но старательно пели что-то типа «Голубого вагона», который бежит-качается на иврите. Дети подпевали. Кое-кто даже постукивал сандалией об пол.
На «камчатке», сбившись в печальную группу, сидели совсем другие люди. Мы узнаем друг друга по выражению лиц, возникающему у нас при первых звуках аккордеона. При первом взмахе дирижерской палочки в руках человека, на шее которого нам мерещится красный галстук. При стуке каблуков, встающих в строй. Андрей с пониманием посмотрел на меня и жестом предложил выйти покурить. Соблазн был велик, но я все-таки отказалась. Андрей пожал плечами и увел курить Свету с Олегом. Катя, оставшись одна, тихонько открыла под партой какую-то книгу. Я привалилась к стене и закрыла глаза.
К счастью, пение хором продлилось недолго. Видимо, оно и нужно-то было для того, чтобы пришедшие пораньше (хм) дождались тех, кто… В общем, меня. Меня дождались и можно было переходить к основной программе. Пробившись сквозь толпу энтузиастов к листу с расписанием Дня Семьи, я ознакомилась с перспективами.
Идея была в том, что все родители, взяв с собой детей, выбирали вид занятий и разбредались по группам. На выбор предлагался театральный кружок, хор, кружок народного танца, занятия студии мелодекламации, коллективный разбор недельной главы из Торы и еще что-то в том же роде. Я бы пошла на лепку (в детском садике, куда ходила Муся, до сих пор стоит сделанный мной как-то с утра подсвечник в виде змея с восемью разинутыми пастями), но лепка не предлагалась. Стало тоскливо.
- Муся, - спросила я без особой надежды. – А есть тут место, где можно просто тихо посидеть?
Я лично знаю такое место. Я в нем живу. И с удовольствием удалилась бы туда, забрав с собой своего ребенка. А ребенок жаждал коллектива. И как ему объяснить, что люди, с детства ушибленные этим самым коллективом, плохо воспринимают приглашение спеть хором утром в выходной?
Но не зря я воспитываю в клиенте убежденность, что из любого положения всегда найдется выход.
- Вот! – Муся радостно ткнула пальцем в малозаметный пункт программы. – Пойдем сюда!
Я всмотрелась. «Родители рассказывают детям о том, как они учились в школе». Хм. А это, пожалуй, мысль.
В комнате, куда мы пришли, было тихо. У входа сидел седоватый израильтянин с длиннющей бородой и маленьким сыном, который (я это знала) был у него младшим – девятым. Рядом с ними расположилась приятная англичанка средних лет, в строгом костюме и светлой шляпке с цветами. Дальше небрежно сидела красавица-француженка, с копной волос пшеничного цвета и близоруким прищуром. На нее посматривал суховатый израильский папа классического вида – узкое лицо, темные глаза, интеллигентный профиль и точно такой же сын, только светловолосый. Облокотившись на один из стульев, стояло что-то кудрявое и такое сонное, что я сразу ощутила к нему симпатию. Круг замыкала Мусина учительница Лиора – немолодая, в светлом платке и просторном синем платье. Лиора от природы отличается смуглой кожей и столько времени проводит на солнце, что стала совсем коричневой. «Как хорошо, что вы пришли», - сказала она, придвигая свободный стул.
Надо сказать, что у Муси довольно своеобразная школа. Наше знакомство возникло два года назад, когда я пришла туда в первый раз и с интересом читала свод Школьных Правил, висевших на стене. Первое правило гласило: «Запрещается ходить по крышам школы». Я украдкой посмотрела на эти крыши. Мысль по ним походить возникала как-то сама собой. Тот, кто сочинял правила, явно тоже про это думал.
Школа стоит на зеленой лужайке среди травы, качелей, песочниц и павлинов (рядом живой уголок). Элегически блеют козы, мимо окон время от времени цокают кони (конюшня неподалеку), а директор школы – отличная, кстати, директор – со спины похожа на ученицу шестого класса, а с лица на ученицу десятого, и от постоянных «ой, извините, а я подумал…» ее не спасает даже то, что школа – начальная. Когда у Муси болит живот, одолевает плохое настроение или ей просто грустно, она звонит мне из школьной канцелярии и жалуется на жизнь. Если бы я, в своей английской школе города Москвы, попыталась во время урока позвонить из канцелярии маме с целью сказать печальным тоном «я очень-очень по тебе скучаю» - я даже не могу предположить, что бы было, потому что такая мысль просто не пришла бы мне в голову. Когда Муся кашляет, учительница готовит ей чай – и не только ей, конечно, любому ученику. А когда кашляет учительница, то чай ей готовят дети. Уровень образования в этой школе, скажем так, неидеален (хотя вот в этом году вроде принимаются какие-то меры), поэтому в академическом плане мы третируем ребенка сами. Но атмосфера, зелень, павлины, маленькие классы, картинки на стенах, все это так кардинально отличается от гулких казематов нашего детства, что я радостно завидую Мусе. Впрочем, в детстве мы принимаем любую жизнь как данность и только потом начинаем задумываться, насколько распространенной и ультимативной эта данность, собственно говоря, была. Поэтому, мне кажется, в Мусиной школе и придумали тот урок.
- Я учился в строгой религиозной гимназии в Хайфе, - седобородый Иегуда покачивал сына на колене. – Классы были небольшие, а правила – железные. Если мы не делали уроков, нас наказывали.
- Как наказывали? – полюбопытствовал кто-то из детей.
- Физически. Били линейкой по рукам. Школа делилась на две половины, женскую и мужскую. Девочки учились в левом крыле небольшого здания, а мальчики – в правом. Если кто-то из мальчиков приходил без талита или забывал дома кипу, его объявляли девочкой и посылали на целый день стоять в углу на женскую половину. И называли женским именем целый день. Если тебя зовут Ариэль – то Ариэла, если Рон – то Рона.
- А если Давид?
- То Давида. Просто приделывали к имени «а» и так называли – все, и учителя, и ученики. Лучше уж было не приготовить уроки и получить по рукам линейкой, чем стоять перед девочками, которые еще и хихикали над тобой.
Девочки захихикали. Светловолосый пацан поджал худые губы. Иегуда погладил сына по голове.
- Теперь такого уже не бывает. Мы тогда знали, что школа – это такое место, где не будешь спорить. Будешь учиться, а если будешь учиться плохо, получишь линейкой. И дома жаловаться бесполезно, отец еще и добавит, если что.
- А моя учительница французского языка, - живо подхватила француженка Элизабет, - когда ты делал ошибку по правописанию, выбрасывала тетрадь в окно. Мы учились на третьем этаже, и нам давалось три минуты, чтобы найти тетрадь и принести обратно. Если ты не укладывался во время, тетрадь летела снова и у тебя было еще три минуты. Не уложился в третий раз – можешь гулять до конца уроков, а завтра придешь с родителями.
- Это помогало учиться правописанию? – поинтересовался Иегуда.
Элизабет засмеялась.
- Это помогало учиться бегать. К шестому классу любая девочка могла за полминуты сгонять туда-обратно с любого этажа.
Муся посмотрела на меня округлившимися глазами:
- Мама! А десятый этаж в этой школе был?
- Нет, школа была четырехэтажная, - откликнулась Элизабет. – Старое здание и в нем огромные коридоры. У меня были длинные-длинные волосы, мама завязывала их в два хвоста. Когда я плохо себя вела – а я довольно часто плохо себя вела - математичка мадам Паскаль хватала меня за один из моих двух хвостов, тянула вниз, чтобы я сгибалась, и в таком виде тащила по коридору. А один раз я пришла на математику и обнаружила у себя на парте нарисованную свастику. Чуть не задохнулась от удивления.
Родившийся в Израиле Иегуда переспросил:
- Почему от удивления?
Элизабет поправила волосы и строго посмотрела на него.
- Я училась в Париже в очень старой христианской школе. Традиции, история, устав. Во время второй мировой войны наша школа спасала еврейских детей. Учитель садился за кафедру и вел урок, а вокруг него, тесно-тесно, придвинувшись практически вплотную к учителю и друг к другу, сидели дети. Когда нацисты входили в классы в поисках еврейских учеников, они осматривали ровно-светлоглазые лица, задавали вопросы и видели, что в классе нет ни одного еврейского ребенка. А еврейские дети в это время тихо-тихо лежали под кафедрой, у учительских ног, скрытые сидящими учениками. После создания государства Израиль в школу приезжал новый израильский министр образования, благодарить. Документ с благодарностью от Израиля все мое детство висел в школьном коридоре. Я знала, что я еврейка, да никто этого и не скрывал, никого это особо не волновало. Когда все молились, нам – нескольким детям другого вероисповедания – было разрешено стоять и просто слушать, не читая молитвы. К этому все привыкли. И вдруг свастика? На парте?
Мадам Паскаль отменила урок и долго допытывалась, кто это сделал. Наконец, встал один мальчик и сказал, что это он. Мадам Паскаль приказала мальчику извиниться, мальчик сказал, что извиняться не будет, мадам Паскаль выгнала его из класса и велела придти к директору с родителями. Туда же позвали и меня. Директор долго говорила о том, что во время войны учителя и ученики жизнью рисковали ради того, чтобы сегодня евреи могли учиться в нашей школе, и потребовала, чтобы мальчик извинился передо мной. Или, если он не в состоянии это сделать, чтобы передо мной извинились его родители. А его отец, грузный и важный мужчина, встал и сказал:
- Мой сын не станет просить прощения перед еврейской тварью.
Элизабет замолкла, щурясь, и непонятно было, с каким ощущением она вспоминает эту сцену.
- Он извинился? – не выдержал кто-то из детей.
- Нет, - покачала головой Элизабет. – Никто так и не извинился и мальчика выгнали из школы. А мадам Паскаль еще шесть лет таскала меня за волосы по коридору.
- А нашу классную даму звали миссис Саймон, - вступила англичанка Мириам. – И каждое утро мы должны были ее приветствовать хором: «Гуд морнинг, миссис Саймон!». Хор должен был быть обязательно стройным, иначе нельзя. После уроков, тоже хором: «Гуд бай, миссис Саймон!». Больше всего на свете я боялась нарушить какое-нибудь правило. Этих правил было много и все железно соблюдались. Идя в школу, мы надевали костюмы с жилетками, галстучками и юбками в складку, а на голову – шляпку. Шляпку нужно было с левой стороны сдвигать на два сантиметра вниз. Каждое утро была линейка. Во время большой перемены девочки ходили парами по кругу. Каждый день назначалась дежурная, которая аккуратно поливала цветы. А один раз я совершила страшное преступление, нарушила одно из школьных правил. Мне очень не хотелось его нарушать, я плакала от ужаса. К счастью, никто не заметил – а то не знаю, что со мной бы было. Я бы, наверное, умерла.
- Господи, что ты сделала? – с большим интересом спросила Элизабет.
Мириам улыбнулась застенчивой улыбкой.
- Я зашла на спортивную площадку без кроссовок.
- А что… что…. – по тону маленькой Яэли слышно, что она предполагает самое худшее, - ЧТО случилось с твоими кроссовками?
В классе повисла напряженная тишина. Мириам покраснела.
- Я забыла кроссовки дома.
Элизабет, пожалуй, одержала среди нас победу по количеству школьных преступлений. Она, например, регулярно прогуливала уроки.
- Вот рисование. Это же издевательство какое-то: рисование! Поставили бы его посреди недели, никто бы и не заметил. Нет, надо было обязательно сделать его восьмым уроком в пятницу. Восьмым! А суббота и воскресенье – выходные. Перед рисованием была физкультура, нас водили в парк и там мы бегали вокруг пруда. Естественно, ни один нормальный человек не шел после этого на рисование. Мы шли есть мороженое на ту сторону пруда, и сидели там ровно час – чтобы вовремя придти домой с уроков. И вот я прихожу, такая вся принцесса, отучилась. А мне навстречу отец начинает кричать еще до того, как я переступлю порог. За этот час учительница рисования успевала обзвонить всех родителей.
- А вас наказывали? – детей интересует практическая сторона.
- О! – неожиданно становится слышнее французский акцент Элизабет. – Нас наказывали, да. Нас заставляли приходить в субботу, сидеть за партами и ничего не делать. Это было невыносимо: сидеть и ничего не делать. Суббота, у людей выходной, за окном солнце, и полкласса сидит. Отсиживает за урок рисования.
Я не выдержала.
- А на следующей неделе?
Собственно, ответ был очевиден.
- А на следующей неделе, - Элизабет кивнула, - мы, разумеется, снова прогуливали рисование.
Муся наклонилась к моему уху и спросила свистящим шепотом:
- Мама! А зачем?
Гилад в четыре года уже умел читать. К первому классу увлекся серьезной литературой.
- Учительница входила в класс, смотрела на мое скучающее лицо и говорила: «Ты уже все знаешь, иди в библиотеку». И я шел в библиотеку. Мои одноклассники читали «Мама мыла Милу, мыла было мало», а я глотал то, что стояло на полках с пометкой «старшие классы». Чтобы было удобней дотягиваться до этих полок, библиотекарь дал мне стремянку. А на переменах одноклассники, конечно, меня дразнили. Но мне везло - у меня хотя бы не было очков, поэтому их не разбивали. Моему другу Авиву били очки примерно раз в неделю. У нас была не очень хорошая школа, и мама Авива в конце концов решила, что перевести его в частную будет дешевле, чем раз в неделю делать новые очки.
- Я тоже носила очки! – проснулась кудрявая Рика. – А еще я все время опаздывала. Всегда, каждый день. Поэтому я не знаю, была у нас в школе утренняя линейка или нет. Я приходила минут через десять после звонка и шла напрямую к директору. Там получала нагоняй, стояла в коридоре до конца первого урока, а на второй заходила в класс.
Очередь рассказывать дошла до смуглой учительницы Лиоры, в которой меня давно изумляет какой-то нереальный уровень спокойствия. Ни разу не слышала, чтобы Лиора кричала. По-моему, нет такой вещи, которая бы вывела ее из себя.
- Я училась в Кирьят-Яме, маленьком приморском городке. И так получилось, что в старой школе не хватило места для первых классов – детей стало больше, они перестали помещаться. Поэтому нам сняли виллу на берегу. Красивые комнаты с высокими окнами, три учительницы и три первых класса, в каждом по десять учеников. А половина обучения проходила на море. Мы приходили в школу и каждое утро, в любую погоду, шли на побережье. Биологию, географию, природоведенье, даже математику - всё изучали там. Считали ракушки, выкладывали уравнения на песке, рисовали рыбок. В классах тоже занимались, но меньше. Хотя писать нас все-таки учили чернилами по бумаге, а не вилами по воде, - Лиора смеется.
В моей московской школе было пять этажей и двадцать классов – две параллели с первого по десятый, «А» и «Б». Каждое утро по направлению к серому зданию тек непрерывный поток детей. На входе стояли дежурные, а у подъема на лестницу – учителя и часто сама директор. Они проверяли сменную обувь. У меня этой сменной обуви регулярно не было, я забывала ее в трамвае. Очень страшно было идти в сапогах мимо директора школы. Я хорошо училась, поэтому меня особо не ругали, но страшно было все равно. Во время уроков в коридорах стояла мертвая тишина – ни одного человека, слышно, если муха пролетит. В Мусиной школе в роли мухи регулярно выступают особо активные мальчики, летающие по коридорам – их выпускают из класса побегать, чтобы не уставали сидеть подолгу и не начинали мешать остальным. Лиора учит наших детей вставать при входе учителя в класс, хотя в Израиле это не принято. Но Лиора считает, что оно дисциплинирует и в принципе хорошо.
В моей московской школе за шепот на уроках выгоняли из класса. Правда, мы все равно шептались. И Муся шепчется с подружками, мои гены. Но чтобы у них кого-то выгнали из класса, надо, по-моему, как минимум поджечь свой стул (да и то, будешь тушить, а не стыдиться в коридоре). И я не знаю, что лучше – воспитывать в детях дух свободы или дух противоречия. В Мусе воспитывают первое, в нас воспитали второе. Я часто благодарна моему духу противоречия. Элизабет, судя по всему, тоже. Но линейкой по пальцам – это, пожалуй, слишком.
- Кто-нибудь из детей хочет что-то сказать? – спросила Лиора в конце урока. Муся подумала и подняла руку.
- Я хочу вам пожелать, - сказала она, - чтобы если у вас в жизни еще раз случится школа, она была получше.
А на перемене девчонки потащили меня прыгать с ними в классики. Правила я усваивала на ходу. Слушайте. Они прыгают совсем не так, как мы.
|
|
(175 comments | comment on this)
|
| Sunday, March 22nd, 2009
| |
2:36 am - Налево сказку говорит
|
Иногда в день рождения у меня есть настроение писать Специальный Деньрожденный Текст, а иногда нет. В этом году как-то не выходит формулировать возвышенное и подводить итоги (какие итоги, клиент же еще живой). И тут я, благодаря посту Кирули, вспомнила старую армейскую байку, которую рассказывали у нас как раз когда я служила. Байка славная и по теме моей профессиональной деятельности, при этом целиком и в правильном варианте ее почему-то мало кто знает. Кстати, так получилось, что весь свой воскресный день рождения, с утра и до позднего вечера, я работаю. Без перерывов. И, по-моему, это хорошо. А байка - вот.
Речь о тех временах, когда русскоговорящих интервьюеров в израильских военкоматах еще не было, а русские призывники уже были. Из-за того, что они в большинстве своем плохо владели ивритом, девочки-интервьюеры часто посылали их на проверку к так называемым "офицерам душевного здоровья" (по специальности - психологам или социальным работникам), чтобы те на всякий случай проверяли, все ли в порядке у неразговорчивого призывника. Кстати, офицер душевного здоровья - "кцин бриют нефеш" - сокращенно на иврите называется "кабан". Хотя к его профессиональным качествам это, конечно же, отношения не имеет.
Офицер душевного здоровья в военкомате обычно проводит стандартные тесты - "нарисуй человека, нарисуй дерево, нарисуй дом". По этим тестам можно с легкостью исследовать внутренний мир будущего военнослужащего. В них ведь что хорошо - они универсальные и не зависят от знания языка. Уж дом-то все способны нарисовать. И вот к одному офицеру прислали очередного русского мальчика, плохо говорящего на иврите. Офицер душевного здоровья поздоровался с ним, придвинул лист бумаги и попросил нарисовать дерево.
Русский мальчик плохо рисовал, зато был начитанным. Он решил скомпенсировать недостаток художественных способностей количеством деталей. Поэтому изобразил дуб, на дубе - цепь, а на цепи - кота. Понятно, да?
Офицер душевного здоровья пододвинул лист к себе. На листе была изображена козявка, не очень ловко повесившаяся на ветке. В качестве веревки козявка использовала цепочку.
- Это что? - ласково спросил кабан.
Русский мальчик напрягся и стал переводить. Кот на иврите - "хатуль". "Ученый" - мад'ан, с русским акцентом - "мадан". Мальчик не знал, что, хотя слово "мадан" является наиболее очевидным переводом слова "ученый", в данном случае оно не подходит - кот не является служащим академии наук, а просто много знает, и слово тут нужно другое. Но другое не получилось. Мальчик почесал в затылке и ответил на вопрос офицера:
- Хатуль мадан.
Офицер был израильтянином. Поэтому приведенное словосочетание значило для него что-то вроде "кот, занимающийся научной деятельностью". Хатуль мадан. Почему козявка, повесившаяся на дереве, занимается научной деятельностью, и в чем заключается эта научная деятельность, офицер понять не мог.
- А что он делает? - напряженно спросил офицер.
(Изображение самоубийства в проективном тесте вообще очень плохой признак).
- А это смотря когда, - обрадовался мальчик возможности блеснуть интеллектом. - Вот если идет вот сюда (от козявки в правую сторону возникла стрелочка), то поет песни. А если сюда (стрелочка последовала налево), то рассказывает сказки.
- Кому? - прослезился кабан.
Мальчик постарался и вспомнил:
- Сам себе.
На сказках, которые рассказывает сама себе повешенная козявка, офицер душевного здоровья почувствовал себя нездоровым. Он назначил с мальчиком еще одно интервью и отпустил его домой. Картинка с дубом осталась на столе.
Когда мальчик ушел, кабан позвал к себе секретаршу - ему хотелось свежего взгляда на ситуацию.
Секретарша офицера душевного здоровья была умная адекватная девочка. Но она тоже недавно приехала из России.
Босс показал ей картинку. Девочка увидела на картинке дерево с резными листьями и животное типа кошка, идущее по цепи.
- Как ты думаешь, это что? - спросил офицер.
- Хатуль мадан, - ответила секретарша.
Спешно выставив девочку и выпив холодной воды, кабан позвонил на соседний этаж, где работала его молодая коллега. Попросил спуститься проконсультировать сложный случай.
- Вот, - вздохнул усталый профессионал. - Я тебя давно знаю, ты нормальный человек. Объясни мне пожалуйста, что здесь изображено?
Проблема в том, что коллега тоже была из России...
Но тут уже кабан решил не отступать.
- Почему? - тихо, но страстно спросил он свою коллегу. - ПОЧЕМУ вот это - хатуль мадан?
- Так это же очевидно! - коллега ткнула пальцем в рисунок.- Видишь эти стрелочки? Они означают, что, когда хатуль идет направо, он поет. А когда налево...
Не могу сказать, сошел ли с ума армейский психолог и какой диагноз поставили мальчику. Но сегодня уже почти все офицеры душевного здоровья знают: если призывник на тесте рисует дубы с животными на цепочках, значит, он из России. Там, говорят, все образованные. Даже кошки.
|
|
(729 comments | comment on this)
|
| Friday, March 20th, 2009
| |
1:40 am - Девяносто процентов населения входят в девяносто процентов населения
|
Времена года легче всего различать по тону городов. Иерусалим, скажем, общается весной совсем иначе, чем осенью или зимой. Зимой он становится задумчив почти как Европа, гордо делая вид, что дождь и ветер для него - обычное дело. Осенью разговаривает философски: развешивает прекрасные лозунги и наклейки, например, категоричную, ровно по пути твоего следования: "Тебе туда". Видела еще как-то на помойке надпись "Уравень образавания", или вот, на стенде для объявлений: "Девяносто процентов населения входят в девяносто процентов населения". Осенью с Иерусалимом трудно спорить.
Весной с ним тоже трудно спорить (с городами его возраста вообще приходится считаться), но уже по другой причине. Весной город сбрасывает с себя маску хоть какой-нибудь логичности и делается придурочно-ненормальным ("можно подумать, он раньше был нормальным", качают головами неспешно расцветающие на солнышке старушки). Мизансцены начинаются с нуля, из пустоты, из полного отсутствия причины, и заворачивают куда-то, где по определению ничего не было только что. Так и выстраивается весна. Вы когда-нибудь видели цветущий розовый миндаль? Вам не приходило в голову, что это, вообще-то, ненормально - так цвести?
В небольшом зеленом парке молодая женщина выгуливает черного терьера. Терьер расслаблен, ему тепло и приятно, и хочется валяться на траве. А женщине хочется выгуливать Настоящую Собаку - поэтому она обучает своего терьера облаивать кошек. Пособием работает огромный серый кот в полоску, местный патриарх и отец большинства шастающих по кустам котят. Этого кота тут знают все - он солиден, нетороплив и умеет производить впечатление. Его очень легко уговорить что-нибудь для вас сделать, к примеру, посидеть спокойно или подойти и дать себя погладить, но в тот момент, когда он делает то, что вы просили, у вас возникает странное ощущение, что это вы сейчас делаете то, о чем он вас просил. Кот сидит в траве на расстоянии одного кота от терьера и без выражения смотрит на собаку. Собака примерно также смотрит на кота.
- Фас! - говорит хозяйка собаки и дергает поводком. Над собакой пролетает бабочка. - Фас! - повторяет хозяйка недовольно. Собака молчит. Кот зевает.
- Развели собак.
- Что? - хозяйка терьера, вздрагивая, отшатывается от кота.
- Развели собак, говорю. А собаки, между прочим, гадят! А кто за ними будет убирать?
Мимо проходит девушка с длинными черными волосами. Судя по состоянию волос, в последний раз девушка причесывалась еще зимой. Хозяйке терьера немедленно нравится девушка, ее волосы, ее мнение и все происходящее. Она темпераментно отвечает что-то в стиле «не вы мне будете указывать», девушка, обрадованная свежестью подхода, возвращает мяч «а вы мне не затыкайте рот», дальше следует сцена, в своей последовательности и логичности не уступающая снежному кому. Уже удаляясь, девушка докрикивает:
- И перестаньте воображать, что вы можете диктовать мне, о чем говорить!
Хозяйка терьера пожимает красивыми плечами.
- Я еще буду кого-то спрашивать, где мне гулять, - бормочет она про себя.
В этот момент терьер выходит из летаргии и, не отрывая взгляда от кота, сообщает:
- Ваф.
Кот с видом «ну наконец-то» встает и уходит. И женщина с терьером уходит тоже, довольная своей Настоящей Собакой. С этим животным выйти на улицу невозможно. Кошкам прохода не дает.
Девяносто процентов населения, конечно, входят в девяносто процентов населения. А остальные десять процентов входят весной практически во всё. Я сижу на скамейке, а мимо шествует длинный мужчина в берете и с длинными дредами по плечам. Косится на лэптоп, лежащий у меня на коленях. Произносит строго, будто уча ребенка:
- Это – не Англия!
После чего добавляет интимным полушепотом:
- Это – Франция.
И уходит, веселый, с прямой спиной.
Погруженная в это откровение, иду по той улице, где стоит дом премьер-министра (или президента? я их путаю). Краем глаза отмечаю уличный газовый обогреватель - есть у нас такие, что-то типа столба с зонтиком на макушке, из-под которой вниз распространяется тепло. На обогревателе висит напечатанное объявление: «Не трогать! Не работает!», а снизу приписано от руки: «ну и не надо». Кстати, просьбу «не трогать» тут соблюдают: обогреватель так и стоит посреди улицы.
А еще посреди улицы вдруг возникает симпатичный молодой человек в костюме и галстуке, белая рубашка светится чистым воротником. Улыбается шире ушей. «Еще один ненормальный», - благожелательно думаю я, перебирая на ходу кнопочки музыкальной флешки.
- Привет, - здоровается молодой человек, не переставая улыбаться.
- Привет, - не спорю я, не переставая перебирать кнопочки. В ушах у меня наушники, в голове – очередной мыслительный процесс. Флешку я держу перед глазами, пытаясь найти нужный файл.
- Ты сейчас что фотографировала? – интересуется молодой человек в костюме.
- Что фотографировала? – интересуюсь я. В наушниках играет что-то эмоциональное.
- Я не знаю, - признается молодой человек. – Я тебя спрашиваю. Ты сейчас фотографировала?
- Я? Фотографировала?
Взаимный интерес растет с каждой минутой. Надо вынуть наушники, что ли. А то мы как-то плохо друг друга понимаем, а для того, чтобы расстаться с городским сумасшедшим, его нужно как минимум понять. К тому же у меня слабость к городским сумасшедшим, особенно весной.
Вынимаю наушники, показывая молодому человеку, что на ближайшие две минуты я принадлежу ему практически целиком.
- У тебя есть фотоаппарат? – спрашивает молодой человек.
Начинаю честно думать. Во флешке точно нет. И отдельно тоже нет, не ношу я с собой фотоаппарат. Но, кажется, есть в мобильном телефоне.
- Есть. Но не очень хороший, - честно предупреждаю я. – В телефоне. Тебе нужен фотоаппарат?
- Мне? – на секунду теряется молодой человек. – Мне не нужен. У меня есть.
Я искренне рада за молодого человека, у которого, как выясняется, даже есть фотоаппарат. Но остается совершенно непонятным, чего ему в таком случае требуется от меня. Может, капельку участия?
- А где твой фотоаппарат? – спрашиваю как можно ласковей, тоном давая понять, что не покушаюсь на ценное имущество.
Молодой человек поднимает руку и показывает на огромную камеру над входом в дом премьер-министра:
- Вот.
«Ну точно, сумасшедший, - думаю я, - пора сваливать».
- Если тебе не нужен мой фотоаппарат, тогда я пойду, хорошо?
- Ты можешь мне показать свой фотоаппарат? – упорствует молодой человек. – Я хочу понять, что ты фотографировала.
Стараюсь говорить как можно мягче.
- Я не фотографировала.
Надо же, а такой симпатичный мальчик. Может, он хочет, чтобы я его сфотографировала? Кокетничает так?
Молодой человек секунду думает.
- А это, в таком случае, у тебя что?
- Это? Музыка. Флешка. Наушники, видишь? От фотоаппарата обычно не идут наушники.
- И фотоаппарата в этой флешке нет?
Снова здорово.
- Нет.
У молодого человека, между прочим, у самого наушник в ухе. Он поправляет его и с неослабевающим интересом смотрит на меня.
Я на секунду отвлекаюсь от своего восхищения ситуацией и тут до меня доходит. Дом премьер министра, молодой человек в костюме с наушником в ухе, его фотоаппарат – камера над входом, фотографировать запрещено…
Кажется, весну тому молодому человеку декорировали мной. Теперь будет рассказывать, что одна ненормальная предлагала ему фотоаппарат в музыкальной флешке.
А мне весну регулярно декорирует один знакомый ретривер. Это очень красивый пес, золотой, с настолько шелковистой шерстью, что ее явно кто-то вычесывает. Ретривер живет где-то неподалеку от моей клиники и регулярно пасет сам себя на лужайке перед входом. Я ему радуюсь, он машет мне хвостом. Тут недавно прихожу и вижу, обмирая – ретривер умер! Лежит, лапы жалкие, оскал, глаз не видно… Труп собаки в полный рост. Приближаюсь, чтобы посмотреть поближе, может, только заболел? Завидев меня, безнадежно мертвая собака вскидывается, радостно машет хвостом, делает несколько кругов по лужайке и снова валится наземь. Уже третий раз умирает за эту неделю. И я каждый раз покупаюсь. Не поручусь, но по-моему, ему это нравится. Он даже улыбаться начал, когда мертвый там лежит.
Весенний город отзывается на всё. В магазине, где продаются карнавальные костюмы, перед Пуримом стоит, конечно, шум и гам. Стройные девочки примеряют хвосты и рожки, по проходу бегает хасид с пачкой цветных кринолинов, коляски загромоздили все углы, блестки блестят, дудки дудят, гудки гудят (дети проверяют товар на качество), продавщица в черно-белом ведьминском парике вытирает потный лоб и считает сдачу, ее помощница с нимбом на голове ругается с поставщиком, чад, как в аду.
Вдруг раздается дикий крик:
- Эмуна! Эмуна! Эмуна-а-а!
А «Эмуна» (ударение на «а») на иврите – это «вера». И есть такое женское имя, не настолько популярное, как Вера в России, но совершенно с тем же смыслом. И вот на весь магазин, среди блесток и колясок, несется нервное:
- Э-м-у-наааа!!!
Народ начинает оглядываться и смотреть себе под ноги, кто-то тоже повторяет это «Эмуна», даже беганье по коридору на секунду приостанавливается.
И тут в проход выходит крошечное существо лет двух, с восемью короткими косичками на голове. У существа серьезные карие глаза и толстые щеки. Существо крепко держит в руке леденец и осведомляется деловитым басом:
- Чего?
На лужайке лежит без труда оживающий пес, обогрев не работает (ну и не надо), по улицам ходят красавцы в костюмах, спрашивая у прохожих фотоаппараты, коты дрессируют собак, а вера идет на зов. Какая разница, кто из нас ненормальный.
|
|
(90 comments | comment on this)
|
| Saturday, February 14th, 2009
| |
9:18 am - Вариант
|
И ладно бы постучался, хотя бы из вежливости. Ладно бы заглянул в окно: можно, мол, мне зайти? А он идет, как к себе домой, молчит, как немой, не здоровается, как не мой, пропусти, впусти. Ты у себя дома, а он – в пути, тебе до него еще расти и расти, у него даже шарф из седой шерсти и в глазах черти, чего его зря трясти. Иди, говорю, руки мой.
А руки у него холодней зимы, ты бы еще попросила у него денег взаймы, ты бы еще попросила его полы подмести, глупости. И он садится за стол, устал, а ты ставь на стол, чего Бог послал, он не будет есть, но ты достань салфетки, тарелки, противень. Он не спросит «что у тебя, пирог?», ему все равно – что творог, что горох, а ты поставь еду, как сдают урок – и садись напротив.
Он выплевывает слова, он их давно носил, он давно молчал из последних сил, он их выдыхает, рассказывает, вздыхает, воздух вдыхает, весел, и, кажется, отдыхает от всего, что его окружает – и бесит. А меня не бесит, я же не у него внутри, я в игре замри, я в глаза смотри, а главное, время не пропусти, когда он скажет: умри. Отпусти.
Я тогда встаю, подхожу к краю, воздуха в грудь набираю – и умираю. А он за мной, летит, как шальной, смеется, как заводной, он на небе не добрый, не злой – он там свой, как облако над скалой. Как рассвет в горах, как журавль в руках, как огромное больше неба «ах», он там всегда один, как монах, а я рядом с ним, рукавами путаясь в собственных снах.
А если бы ты, кричит, не умерла тогда, то до сих пор пасла бы свои стада, доставала бы сметану со льда, еда, страда и прочая ерунда. А я киваю – конечно, да, рукава закатаю сейчас, не беда, лечу-летаю, собой горда, а потом спрашиваю тихонько: «назад – когда?»
А он услышал и как воздух выпустили. Как из пушки палили-палили, да все ядра вылетели. Было много всех, а теперь все ушли и только мы остались, одинокие корабли. И он говорит - да пожалуйста, только потом, предупреждает, не жалуйся, назад не просись, не оправдывайся – мол, смелая была, да вышла вся. Летит, как с листа, распоряжается, и я знаю уже – обижается, расстраивается, снижается – иди, говорит, пожалуйста.
И снова кухня моя и мука в горсти, и тут меня начинает трясти. Только бы он еще раз сумел зайти, только бы еще раз меня выпустил. Мне-то не привыкать выть на звезды, мне пока рано летать, а ему поздно, у меня дом в мирах, а у него воздух, мне еще рано во мрак, а ему поздно, он уже был в бездне, ему дом небо, он только во мне ни разу не был, а ведь мне совсем недолго осталось здесь. Пусть только помнит, что я у него есть.
|
|
(97 comments | comment on this)
|
|
|
|
|