|
|
Tuesday, June 30th, 2009
| |
7:35 am - Фотоальбом
|
Новый директор школы гораздо моложе,
Чем предыдущий. Старый сошел с ума:
Вообразил, что он - цирковая лошадь
И теперь гарцует у цыганского ресторана.
Кругом зима,
На улице ни души,
Скоро, наверное, у него заболит спина.
У половины учащихся обнаружены вши,
А у другой половины ни совести, ни стыда,
Что вообще-то странно.
Откуда берется совесть?
Наверное, в детстве её прививает мама.
Она говорит: какая печальная повесть
Про двух влюбленных. И плачет взахлеб сама,
Беда. Устала.
А сын глядит на картинку в книжке,
Где юная девушка умирает (о чем и плач),
И понимает - зря он признался Мишке,
Что любит Катю. Мишка такой трепач,
А в классе ветер. Директор толкает речь.
Старый директор умел говорить короче.
Есть зато плечи среди одинаковых плеч
На которые смотришь, и мир улетает прочь
До глубокой ночи.
Катя – не совесть, Катя – моя душа,
Я ее одену в свой полосатый плед.
Новый директор школы кричит, спеша
Сказать всё сразу. Ему не пятнадцать лет,
Он никогда не видел, как Катя пьёт,
Запрокинув голову, горлом идя к воде,
Как она смеется,
Как руку мне подаёт
И как потягивается, за партой устав сидеть.
А рядом стоят первоклашки,
Смешной народ.
Новый директор с ними еще не знаком,
Он их считает по головам, как барашков,
И каждого спрашивает, будет тот моряком
Или танкистом.
В семь невысоких лет
Я как-то задумал убить своего отца,
За то, что он сломал мне велосипед,
Паркуя задом лиловый Опель-Кадет
Возле крыльца.
Как неказисто
Выглядит человечек, глядящий вслед
Чему-то летящему, уходящему, беспредельному.
Катя смеется «на небе уроков нет»,
Велосипеды не продают без денег.
Новый директор школы упорный очень,
Трудится честно и даже с каким-то кайфом.
Он свою речь учил наизусть полночи,
А вторые полночи репетировал перед шкафом.
Он произносит слова и твердит «доколе»,
У него есть научная степень или две.
И думает он, слова говоря о школе,
Что хорошо бы сейчас гонять молодого колли,
Светло-рыжей шубой мелькающего в траве.
|
|
(54 comments | comment on this)
|
| Monday, June 8th, 2009
| |
10:43 am - Запрещается ходить по крышам школы
|
Две с половиной недели я ждала этой пятницы. Потому что в эту пятницу мне не надо будет вставать. Никуда.
День, в который я не планирую никуда вставать, является для меня чем-то вроде Святого Грааля: я готова подолгу терпеть его чисто теоретическую вероятность. Главное – знать, что где-то там, за туманными горизонтами нашей упоительно интересной жизни, он существует. Он иногда бывает. Он придет.
Он пришел. Накануне, учитывая райские перспективы, отбой был дан в районе пяти утра. Без десяти семь я встала собрать Мусю в школу. С небрежной щедростью богатого человека заплела ей две французские косички (в обычные дни меня хватает максимум на конский хвост), сделала дежурные бутерброды, поцеловала обаятельное дитя в макушку и помахала вслед. Меня ждала двуспальная кровать, огромное одеяло, удобная подушка, теплый спящий муж и домашняя тишина. За окном негромко щебетали птицы. Я нырнула в постель, с головой закуталась в одеяло и заткнула ухо краешком Диминого плеча. Светлые волны поплыли перед глазами и огромное, теплое, нежное нечто потянуло меня туда, где никто, никого, никуда, никогда, нигде…
Телефон звонил подряд минуты три. Я просто отказывалась верить, что он существует. Потом поняла, что дешевле будет ответить, чем поверить. Мой голос остался во сне, поэтому в трубке раздался хриплый стон.
- Ы?
- Мама, мама! – взволнованно запричитала трубка. – Мама, я ОЧЕНЬ тебя прошу!
В обычном виде я на такие пассажи отвечаю чем-нибудь вроде «тебя выгнали из школа за наркотики?» (ребенку семь с половиной лет). Но я не была в обычном виде. Я вообще не была.
- Ы?
- Мама, ну я тебя ОЧЕНЬ прошу! Ну пожалуйста, мама!
Я поняла, что придется на минуту сосредоточиться, иначе это не кончится никогда.
- Муся. Чего. Ты. Хочешь.
- У нас сегодня день семьи все пришли в школу с родителями а я без родителей мама пожалуйста я очень очень очень тебя прошу приди скорее в школу!!!
Придти. Скорее. В школу.
- Муся, об этом не может быть и речи. Я сплю. Муся, я никуда не пойду!
Слабину дала, слабину. Обращаясь к человеку по имени, поневоле втягиваешь его в диалог. Нужно было поставить автоответчик «я никуда не пойду», и пусть сам включается.
- Ну мамочка, пожалуйста, мне так нужно, чтобы ты пришла, здесь все с родителями, а я одна, и тебя тут нет…
Всю свою долгую и бесконечно счастливую жизнь я мечтала рано утром в пятницу встать и пойти на день семьи. В школу.
- Муся!
- Мама…
Голос по-прежнему не звучал.
- Хорошо. Я приду через пятнадцать минут. Но учти – у меня будет очень плохое настроение, я буду спать на ходу и меня всё будет раздражать. Сильно.
- Конечно, мамочка! – нежно сказала трубка. И я подумала, что, по крайней мере, ребенка мы воспитали правильно.
Школа встретила меня веселой музыкой, пустыми коридорами и Мусей, от нетерпения прыгающей в дверях.
- Ура! – она кинулась ко мне с такой страстью, будто мы не виделись неделю. – Пойдем быстрее, все уже поют!
Я знаю довольно мало людей, согласных петь с утра, я знаю еще меньше людей, согласных петь с утра в компании других людей, а уж таких, кто делал бы это по собственному желанию, я совсем никого не знаю.
- Я не буду петь.
В моем голосе не было железа. В моем голосе был бетон. Ребенок успокаивающе погладил меня по рукаву.
Мы зашли в класс, где за маленькие столы было втиснуто некоторое количество взрослых. Рядом с ними, под столами и на столах, сидели дети.
Диспозиция меня заинтересовала. В двух первых рядах расположились молодые израильские родители со свежими лицами людей, которым ничего не стоит в пятницу с утра смотаться в школу. Они нестройно, но старательно пели что-то типа «Голубого вагона», который бежит-качается на иврите. Дети подпевали. Кое-кто даже постукивал сандалией об пол.
На «камчатке», сбившись в печальную группу, сидели совсем другие люди. Мы узнаем друг друга по выражению лиц, возникающему у нас при первых звуках аккордеона. При первом взмахе дирижерской палочки в руках человека, на шее которого нам мерещится красный галстук. При стуке каблуков, встающих в строй. Андрей с пониманием посмотрел на меня и жестом предложил выйти покурить. Соблазн был велик, но я все-таки отказалась. Андрей пожал плечами и увел курить Свету с Олегом. Катя, оставшись одна, тихонько открыла под партой какую-то книгу. Я привалилась к стене и закрыла глаза.
К счастью, пение хором продлилось недолго. Видимо, оно и нужно-то было для того, чтобы пришедшие пораньше (хм) дождались тех, кто… В общем, меня. Меня дождались и можно было переходить к основной программе. Пробившись сквозь толпу энтузиастов к листу с расписанием Дня Семьи, я ознакомилась с перспективами.
Идея была в том, что все родители, взяв с собой детей, выбирали вид занятий и разбредались по группам. На выбор предлагался театральный кружок, хор, кружок народного танца, занятия студии мелодекламации, коллективный разбор недельной главы из Торы и еще что-то в том же роде. Я бы пошла на лепку (в детском садике, куда ходила Муся, до сих пор стоит сделанный мной как-то с утра подсвечник в виде змея с восемью разинутыми пастями), но лепка не предлагалась. Стало тоскливо.
- Муся, - спросила я без особой надежды. – А есть тут место, где можно просто тихо посидеть?
Я лично знаю такое место. Я в нем живу. И с удовольствием удалилась бы туда, забрав с собой своего ребенка. А ребенок жаждал коллектива. И как ему объяснить, что люди, с детства ушибленные этим самым коллективом, плохо воспринимают приглашение спеть хором утром в выходной?
Но не зря я воспитываю в клиенте убежденность, что из любого положения всегда найдется выход.
- Вот! – Муся радостно ткнула пальцем в малозаметный пункт программы. – Пойдем сюда!
Я всмотрелась. «Родители рассказывают детям о том, как они учились в школе». Хм. А это, пожалуй, мысль.
В комнате, куда мы пришли, было тихо. У входа сидел седоватый израильтянин с длиннющей бородой и маленьким сыном, который (я это знала) был у него младшим – девятым. Рядом с ними расположилась приятная англичанка средних лет, в строгом костюме и светлой шляпке с цветами. Дальше небрежно сидела красавица-француженка, с копной волос пшеничного цвета и близоруким прищуром. На нее посматривал суховатый израильский папа классического вида – узкое лицо, темные глаза, интеллигентный профиль и точно такой же сын, только светловолосый. Облокотившись на один из стульев, стояло что-то кудрявое и такое сонное, что я сразу ощутила к нему симпатию. Круг замыкала Мусина учительница Лиора – немолодая, в светлом платке и просторном синем платье. Лиора от природы отличается смуглой кожей и столько времени проводит на солнце, что стала совсем коричневой. «Как хорошо, что вы пришли», - сказала она, придвигая свободный стул.
Надо сказать, что у Муси довольно своеобразная школа. Наше знакомство возникло два года назад, когда я пришла туда в первый раз и с интересом читала свод Школьных Правил, висевших на стене. Первое правило гласило: «Запрещается ходить по крышам школы». Я украдкой посмотрела на эти крыши. Мысль по ним походить возникала как-то сама собой. Тот, кто сочинял правила, явно тоже про это думал.
Школа стоит на зеленой лужайке среди травы, качелей, песочниц и павлинов (рядом живой уголок). Элегически блеют козы, мимо окон время от времени цокают кони (конюшня неподалеку), а директор школы – отличная, кстати, директор – со спины похожа на ученицу шестого класса, а с лица на ученицу десятого, и от постоянных «ой, извините, а я подумал…» ее не спасает даже то, что школа – начальная. Когда у Муси болит живот, одолевает плохое настроение или ей просто грустно, она звонит мне из школьной канцелярии и жалуется на жизнь. Если бы я, в своей английской школе города Москвы, попыталась во время урока позвонить из канцелярии маме с целью сказать печальным тоном «я очень-очень по тебе скучаю» - я даже не могу предположить, что бы было, потому что такая мысль просто не пришла бы мне в голову. Когда Муся кашляет, учительница готовит ей чай – и не только ей, конечно, любому ученику. А когда кашляет учительница, то чай ей готовят дети. Уровень образования в этой школе, скажем так, неидеален (хотя вот в этом году вроде принимаются какие-то меры), поэтому в академическом плане мы третируем ребенка сами. Но атмосфера, зелень, павлины, маленькие классы, картинки на стенах, все это так кардинально отличается от гулких казематов нашего детства, что я радостно завидую Мусе. Впрочем, в детстве мы принимаем любую жизнь как данность и только потом начинаем задумываться, насколько распространенной и ультимативной эта данность, собственно говоря, была. Поэтому, мне кажется, в Мусиной школе и придумали тот урок.
- Я учился в строгой религиозной гимназии в Хайфе, - седобородый Иегуда покачивал сына на колене. – Классы были небольшие, а правила – железные. Если мы не делали уроков, нас наказывали.
- Как наказывали? – полюбопытствовал кто-то из детей.
- Физически. Били линейкой по рукам. Школа делилась на две половины, женскую и мужскую. Девочки учились в левом крыле небольшого здания, а мальчики – в правом. Если кто-то из мальчиков приходил без талита или забывал дома кипу, его объявляли девочкой и посылали на целый день стоять в углу на женскую половину. И называли женским именем целый день. Если тебя зовут Ариэль – то Ариэла, если Рон – то Рона.
- А если Давид?
- То Давида. Просто приделывали к имени «а» и так называли – все, и учителя, и ученики. Лучше уж было не приготовить уроки и получить по рукам линейкой, чем стоять перед девочками, которые еще и хихикали над тобой.
Девочки захихикали. Светловолосый пацан поджал худые губы. Иегуда погладил сына по голове.
- Теперь такого уже не бывает. Мы тогда знали, что школа – это такое место, где не будешь спорить. Будешь учиться, а если будешь учиться плохо, получишь линейкой. И дома жаловаться бесполезно, отец еще и добавит, если что.
- А моя учительница французского языка, - живо подхватила француженка Элизабет, - когда ты делал ошибку по правописанию, выбрасывала тетрадь в окно. Мы учились на третьем этаже, и нам давалось три минуты, чтобы найти тетрадь и принести обратно. Если ты не укладывался во время, тетрадь летела снова и у тебя было еще три минуты. Не уложился в третий раз – можешь гулять до конца уроков, а завтра придешь с родителями.
- Это помогало учиться правописанию? – поинтересовался Иегуда.
Элизабет засмеялась.
- Это помогало учиться бегать. К шестому классу любая девочка могла за полминуты сгонять туда-обратно с любого этажа.
Муся посмотрела на меня округлившимися глазами:
- Мама! А десятый этаж в этой школе был?
- Нет, школа была четырехэтажная, - откликнулась Элизабет. – Старое здание и в нем огромные коридоры. У меня были длинные-длинные волосы, мама завязывала их в два хвоста. Когда я плохо себя вела – а я довольно часто плохо себя вела - математичка мадам Паскаль хватала меня за один из моих двух хвостов, тянула вниз, чтобы я сгибалась, и в таком виде тащила по коридору. А один раз я пришла на математику и обнаружила у себя на парте нарисованную свастику. Чуть не задохнулась от удивления.
Родившийся в Израиле Иегуда переспросил:
- Почему от удивления?
Элизабет поправила волосы и строго посмотрела на него.
- Я училась в Париже в очень старой христианской школе. Традиции, история, устав. Во время второй мировой войны наша школа спасала еврейских детей. Учитель садился за кафедру и вел урок, а вокруг него, тесно-тесно, придвинувшись практически вплотную к учителю и друг к другу, сидели дети. Когда нацисты входили в классы в поисках еврейских учеников, они осматривали ровно-светлоглазые лица, задавали вопросы и видели, что в классе нет ни одного еврейского ребенка. А еврейские дети в это время тихо-тихо лежали под кафедрой, у учительских ног, скрытые сидящими учениками. После создания государства Израиль в школу приезжал новый израильский министр образования, благодарить. Документ с благодарностью от Израиля все мое детство висел в школьном коридоре. Я знала, что я еврейка, да никто этого и не скрывал, никого это особо не волновало. Когда все молились, нам – нескольким детям другого вероисповедания – было разрешено стоять и просто слушать, не читая молитвы. К этому все привыкли. И вдруг свастика? На парте?
Мадам Паскаль отменила урок и долго допытывалась, кто это сделал. Наконец, встал один мальчик и сказал, что это он. Мадам Паскаль приказала мальчику извиниться, мальчик сказал, что извиняться не будет, мадам Паскаль выгнала его из класса и велела придти к директору с родителями. Туда же позвали и меня. Директор долго говорила о том, что во время войны учителя и ученики жизнью рисковали ради того, чтобы сегодня евреи могли учиться в нашей школе, и потребовала, чтобы мальчик извинился передо мной. Или, если он не в состоянии это сделать, чтобы передо мной извинились его родители. А его отец, грузный и важный мужчина, встал и сказал:
- Мой сын не станет просить прощения перед еврейской тварью.
Элизабет замолкла, щурясь, и непонятно было, с каким ощущением она вспоминает эту сцену.
- Он извинился? – не выдержал кто-то из детей.
- Нет, - покачала головой Элизабет. – Никто так и не извинился и мальчика выгнали из школы. А мадам Паскаль еще шесть лет таскала меня за волосы по коридору.
- А нашу классную даму звали миссис Саймон, - вступила англичанка Мириам. – И каждое утро мы должны были ее приветствовать хором: «Гуд морнинг, миссис Саймон!». Хор должен был быть обязательно стройным, иначе нельзя. После уроков, тоже хором: «Гуд бай, миссис Саймон!». Больше всего на свете я боялась нарушить какое-нибудь правило. Этих правил было много и все железно соблюдались. Идя в школу, мы надевали костюмы с жилетками, галстучками и юбками в складку, а на голову – шляпку. Шляпку нужно было с левой стороны сдвигать на два сантиметра вниз. Каждое утро была линейка. Во время большой перемены девочки ходили парами по кругу. Каждый день назначалась дежурная, которая аккуратно поливала цветы. А один раз я совершила страшное преступление, нарушила одно из школьных правил. Мне очень не хотелось его нарушать, я плакала от ужаса. К счастью, никто не заметил – а то не знаю, что со мной бы было. Я бы, наверное, умерла.
- Господи, что ты сделала? – с большим интересом спросила Элизабет.
Мириам улыбнулась застенчивой улыбкой.
- Я зашла на спортивную площадку без кроссовок.
- А что… что…. – по тону маленькой Яэли слышно, что она предполагает самое худшее, - ЧТО случилось с твоими кроссовками?
В классе повисла напряженная тишина. Мириам покраснела.
- Я забыла кроссовки дома.
Элизабет, пожалуй, одержала среди нас победу по количеству школьных преступлений. Она, например, регулярно прогуливала уроки.
- Вот рисование. Это же издевательство какое-то: рисование! Поставили бы его посреди недели, никто бы и не заметил. Нет, надо было обязательно сделать его восьмым уроком в пятницу. Восьмым! А суббота и воскресенье – выходные. Перед рисованием была физкультура, нас водили в парк и там мы бегали вокруг пруда. Естественно, ни один нормальный человек не шел после этого на рисование. Мы шли есть мороженое на ту сторону пруда, и сидели там ровно час – чтобы вовремя придти домой с уроков. И вот я прихожу, такая вся принцесса, отучилась. А мне навстречу отец начинает кричать еще до того, как я переступлю порог. За этот час учительница рисования успевала обзвонить всех родителей.
- А вас наказывали? – детей интересует практическая сторона.
- О! – неожиданно становится слышнее французский акцент Элизабет. – Нас наказывали, да. Нас заставляли приходить в субботу, сидеть за партами и ничего не делать. Это было невыносимо: сидеть и ничего не делать. Суббота, у людей выходной, за окном солнце, и полкласса сидит. Отсиживает за урок рисования.
Я не выдержала.
- А на следующей неделе?
Собственно, ответ был очевиден.
- А на следующей неделе, - Элизабет кивнула, - мы, разумеется, снова прогуливали рисование.
Муся наклонилась к моему уху и спросила свистящим шепотом:
- Мама! А зачем?
Гилад в четыре года уже умел читать. К первому классу увлекся серьезной литературой.
- Учительница входила в класс, смотрела на мое скучающее лицо и говорила: «Ты уже все знаешь, иди в библиотеку». И я шел в библиотеку. Мои одноклассники читали «Мама мыла Милу, мыла было мало», а я глотал то, что стояло на полках с пометкой «старшие классы». Чтобы было удобней дотягиваться до этих полок, библиотекарь дал мне стремянку. А на переменах одноклассники, конечно, меня дразнили. Но мне везло - у меня хотя бы не было очков, поэтому их не разбивали. Моему другу Авиву били очки примерно раз в неделю. У нас была не очень хорошая школа, и мама Авива в конце концов решила, что перевести его в частную будет дешевле, чем раз в неделю делать новые очки.
- Я тоже носила очки! – проснулась кудрявая Рика. – А еще я все время опаздывала. Всегда, каждый день. Поэтому я не знаю, была у нас в школе утренняя линейка или нет. Я приходила минут через десять после звонка и шла напрямую к директору. Там получала нагоняй, стояла в коридоре до конца первого урока, а на второй заходила в класс.
Очередь рассказывать дошла до смуглой учительницы Лиоры, в которой меня давно изумляет какой-то нереальный уровень спокойствия. Ни разу не слышала, чтобы Лиора кричала. По-моему, нет такой вещи, которая бы вывела ее из себя.
- Я училась в Кирьят-Яме, маленьком приморском городке. И так получилось, что в старой школе не хватило места для первых классов – детей стало больше, они перестали помещаться. Поэтому нам сняли виллу на берегу. Красивые комнаты с высокими окнами, три учительницы и три первых класса, в каждом по десять учеников. А половина обучения проходила на море. Мы приходили в школу и каждое утро, в любую погоду, шли на побережье. Биологию, географию, природоведенье, даже математику - всё изучали там. Считали ракушки, выкладывали уравнения на песке, рисовали рыбок. В классах тоже занимались, но меньше. Хотя писать нас все-таки учили чернилами по бумаге, а не вилами по воде, - Лиора смеется.
В моей московской школе было пять этажей и двадцать классов – две параллели с первого по десятый, «А» и «Б». Каждое утро по направлению к серому зданию тек непрерывный поток детей. На входе стояли дежурные, а у подъема на лестницу – учителя и часто сама директор. Они проверяли сменную обувь. У меня этой сменной обуви регулярно не было, я забывала ее в трамвае. Очень страшно было идти в сапогах мимо директора школы. Я хорошо училась, поэтому меня особо не ругали, но страшно было все равно. Во время уроков в коридорах стояла мертвая тишина – ни одного человека, слышно, если муха пролетит. В Мусиной школе в роли мухи регулярно выступают особо активные мальчики, летающие по коридорам – их выпускают из класса побегать, чтобы не уставали сидеть подолгу и не начинали мешать остальным. Лиора учит наших детей вставать при входе учителя в класс, хотя в Израиле это не принято. Но Лиора считает, что оно дисциплинирует и в принципе хорошо.
В моей московской школе за шепот на уроках выгоняли из класса. Правда, мы все равно шептались. И Муся шепчется с подружками, мои гены. Но чтобы у них кого-то выгнали из класса, надо, по-моему, как минимум поджечь свой стул (да и то, будешь тушить, а не стыдиться в коридоре). И я не знаю, что лучше – воспитывать в детях дух свободы или дух противоречия. В Мусе воспитывают первое, в нас воспитали второе. Я часто благодарна моему духу противоречия. Элизабет, судя по всему, тоже. Но линейкой по пальцам – это, пожалуй, слишком.
- Кто-нибудь из детей хочет что-то сказать? – спросила Лиора в конце урока. Муся подумала и подняла руку.
- Я хочу вам пожелать, - сказала она, - чтобы если у вас в жизни еще раз случится школа, она была получше.
А на перемене девчонки потащили меня прыгать с ними в классики. Правила я усваивала на ходу. Слушайте. Они прыгают совсем не так, как мы.
|
|
(159 comments | comment on this)
|
| Sunday, March 22nd, 2009
| |
2:36 am - Налево сказку говорит
|
Иногда в день рождения у меня есть настроение писать Специальный Деньрожденный Текст, а иногда нет. В этом году как-то не выходит формулировать возвышенное и подводить итоги (какие итоги, клиент же еще живой). И тут я, благодаря посту Кирули, вспомнила старую армейскую байку, которую рассказывали у нас как раз когда я служила. Байка славная и по теме моей профессиональной деятельности, при этом целиком и в правильном варианте ее почему-то мало кто знает. Кстати, так получилось, что весь свой воскресный день рождения, с утра и до позднего вечера, я работаю. Без перерывов. И, по-моему, это хорошо. А байка - вот.
Речь о тех временах, когда русскоговорящих интервьюеров в израильских военкоматах еще не было, а русские призывники уже были. Из-за того, что они в большинстве своем плохо владели ивритом, девочки-интервьюеры часто посылали их на проверку к так называемым "офицерам душевного здоровья" (по специальности - психологам или социальным работникам), чтобы те на всякий случай проверяли, все ли в порядке у неразговорчивого призывника. Кстати, офицер душевного здоровья - "кцин бриют нефеш" - сокращенно на иврите называется "кабан". Хотя к его профессиональным качествам это, конечно же, отношения не имеет.
Офицер душевного здоровья в военкомате обычно проводит стандартные тесты - "нарисуй человека, нарисуй дерево, нарисуй дом". По этим тестам можно с легкостью исследовать внутренний мир будущего военнослужащего. В них ведь что хорошо - они универсальные и не зависят от знания языка. Уж дом-то все способны нарисовать. И вот к одному офицеру прислали очередного русского мальчика, плохо говорящего на иврите. Офицер душевного здоровья поздоровался с ним, придвинул лист бумаги и попросил нарисовать дерево.
Русский мальчик плохо рисовал, зато был начитанным. Он решил скомпенсировать недостаток художественных способностей количеством деталей. Поэтому изобразил дуб, на дубе - цепь, а на цепи - кота. Понятно, да?
Офицер душевного здоровья пододвинул лист к себе. На листе была изображена козявка, не очень ловко повесившаяся на ветке. В качестве веревки козявка использовала цепочку.
- Это что? - ласково спросил кабан.
Русский мальчик напрягся и стал переводить. Кот на иврите - "хатуль". "Ученый" - мад'ан, с русским акцентом - "мадан". Мальчик не знал, что, хотя слово "мадан" является наиболее очевидным переводом слова "ученый", в данном случае оно не подходит - кот не является служащим академии наук, а просто много знает, и слово тут нужно другое. Но другое не получилось. Мальчик почесал в затылке и ответил на вопрос офицера:
- Хатуль мадан.
Офицер был израильтянином. Поэтому приведенное словосочетание значило для него что-то вроде "кот, занимающийся научной деятельностью". Хатуль мадан. Почему козявка, повесившаяся на дереве, занимается научной деятельностью, и в чем заключается эта научная деятельность, офицер понять не мог.
- А что он делает? - напряженно спросил офицер.
(Изображение самоубийства в проективном тесте вообще очень плохой признак).
- А это смотря когда, - обрадовался мальчик возможности блеснуть интеллектом. - Вот если идет вот сюда (от козявки в правую сторону возникла стрелочка), то поет песни. А если сюда (стрелочка последовала налево), то рассказывает сказки.
- Кому? - прослезился кабан.
Мальчик постарался и вспомнил:
- Сам себе.
На сказках, которые рассказывает сама себе повешенная козявка, офицер душевного здоровья почувствовал себя нездоровым. Он назначил с мальчиком еще одно интервью и отпустил его домой. Картинка с дубом осталась на столе.
Когда мальчик ушел, кабан позвал к себе секретаршу - ему хотелось свежего взгляда на ситуацию.
Секретарша офицера душевного здоровья была умная адекватная девочка. Но она тоже недавно приехала из России.
Босс показал ей картинку. Девочка увидела на картинке дерево с резными листьями и животное типа кошка, идущее по цепи.
- Как ты думаешь, это что? - спросил офицер.
- Хатуль мадан, - ответила секретарша.
Спешно выставив девочку и выпив холодной воды, кабан позвонил на соседний этаж, где работала его молодая коллега. Попросил спуститься проконсультировать сложный случай.
- Вот, - вздохнул усталый профессионал. - Я тебя давно знаю, ты нормальный человек. Объясни мне пожалуйста, что здесь изображено?
Проблема в том, что коллега тоже была из России...
Но тут уже кабан решил не отступать.
- Почему? - тихо, но страстно спросил он свою коллегу. - ПОЧЕМУ вот это - хатуль мадан?
- Так это же очевидно! - коллега ткнула пальцем в рисунок.- Видишь эти стрелочки? Они означают, что, когда хатуль идет направо, он поет. А когда налево...
Не могу сказать, сошел ли с ума армейский психолог и какой диагноз поставили мальчику. Но сегодня уже почти все офицеры душевного здоровья знают: если призывник на тесте рисует дубы с животными на цепочках, значит, он из России. Там, говорят, все образованные. Даже кошки.
|
|
(661 comments | comment on this)
|
| Friday, March 20th, 2009
| |
1:40 am - Девяносто процентов населения входят в девяносто процентов населения
|
Времена года легче всего различать по тону городов. Иерусалим, скажем, общается весной совсем иначе, чем осенью или зимой. Зимой он становится задумчив почти как Европа, гордо делая вид, что дождь и ветер для него - обычное дело. Осенью разговаривает философски: развешивает прекрасные лозунги и наклейки, например, категоричную, ровно по пути твоего следования: "Тебе туда". Видела еще как-то на помойке надпись "Уравень образавания", или вот, на стенде для объявлений: "Девяносто процентов населения входят в девяносто процентов населения". Осенью с Иерусалимом трудно спорить.
Весной с ним тоже трудно спорить (с городами его возраста вообще приходится считаться), но уже по другой причине. Весной город сбрасывает с себя маску хоть какой-нибудь логичности и делается придурочно-ненормальным ("можно подумать, он раньше был нормальным", качают головами неспешно расцветающие на солнышке старушки). Мизансцены начинаются с нуля, из пустоты, из полного отсутствия причины, и заворачивают куда-то, где по определению ничего не было только что. Так и выстраивается весна. Вы когда-нибудь видели цветущий розовый миндаль? Вам не приходило в голову, что это, вообще-то, ненормально - так цвести?
В небольшом зеленом парке молодая женщина выгуливает черного терьера. Терьер расслаблен, ему тепло и приятно, и хочется валяться на траве. А женщине хочется выгуливать Настоящую Собаку - поэтому она обучает своего терьера облаивать кошек. Пособием работает огромный серый кот в полоску, местный патриарх и отец большинства шастающих по кустам котят. Этого кота тут знают все - он солиден, нетороплив и умеет производить впечатление. Его очень легко уговорить что-нибудь для вас сделать, к примеру, посидеть спокойно или подойти и дать себя погладить, но в тот момент, когда он делает то, что вы просили, у вас возникает странное ощущение, что это вы сейчас делаете то, о чем он вас просил. Кот сидит в траве на расстоянии одного кота от терьера и без выражения смотрит на собаку. Собака примерно также смотрит на кота.
- Фас! - говорит хозяйка собаки и дергает поводком. Над собакой пролетает бабочка. - Фас! - повторяет хозяйка недовольно. Собака молчит. Кот зевает.
- Развели собак.
- Что? - хозяйка терьера, вздрагивая, отшатывается от кота.
- Развели собак, говорю. А собаки, между прочим, гадят! А кто за ними будет убирать?
Мимо проходит девушка с длинными черными волосами. Судя по состоянию волос, в последний раз девушка причесывалась еще зимой. Хозяйке терьера немедленно нравится девушка, ее волосы, ее мнение и все происходящее. Она темпераментно отвечает что-то в стиле «не вы мне будете указывать», девушка, обрадованная свежестью подхода, возвращает мяч «а вы мне не затыкайте рот», дальше следует сцена, в своей последовательности и логичности не уступающая снежному кому. Уже удаляясь, девушка докрикивает:
- И перестаньте воображать, что вы можете диктовать мне, о чем говорить!
Хозяйка терьера пожимает красивыми плечами.
- Я еще буду кого-то спрашивать, где мне гулять, - бормочет она про себя.
В этот момент терьер выходит из летаргии и, не отрывая взгляда от кота, сообщает:
- Ваф.
Кот с видом «ну наконец-то» встает и уходит. И женщина с терьером уходит тоже, довольная своей Настоящей Собакой. С этим животным выйти на улицу невозможно. Кошкам прохода не дает.
Девяносто процентов населения, конечно, входят в девяносто процентов населения. А остальные десять процентов входят весной практически во всё. Я сижу на скамейке, а мимо шествует длинный мужчина в берете и с длинными дредами по плечам. Косится на лэптоп, лежащий у меня на коленях. Произносит строго, будто уча ребенка:
- Это – не Англия!
После чего добавляет интимным полушепотом:
- Это – Франция.
И уходит, веселый, с прямой спиной.
Погруженная в это откровение, иду по той улице, где стоит дом премьер-министра (или президента? я их путаю). Краем глаза отмечаю уличный газовый обогреватель - есть у нас такие, что-то типа столба с зонтиком на макушке, из-под которой вниз распространяется тепло. На обогревателе висит напечатанное объявление: «Не трогать! Не работает!», а снизу приписано от руки: «ну и не надо». Кстати, просьбу «не трогать» тут соблюдают: обогреватель так и стоит посреди улицы.
А еще посреди улицы вдруг возникает симпатичный молодой человек в костюме и галстуке, белая рубашка светится чистым воротником. Улыбается шире ушей. «Еще один ненормальный», - благожелательно думаю я, перебирая на ходу кнопочки музыкальной флешки.
- Привет, - здоровается молодой человек, не переставая улыбаться.
- Привет, - не спорю я, не переставая перебирать кнопочки. В ушах у меня наушники, в голове – очередной мыслительный процесс. Флешку я держу перед глазами, пытаясь найти нужный файл.
- Ты сейчас что фотографировала? – интересуется молодой человек в костюме.
- Что фотографировала? – интересуюсь я. В наушниках играет что-то эмоциональное.
- Я не знаю, - признается молодой человек. – Я тебя спрашиваю. Ты сейчас фотографировала?
- Я? Фотографировала?
Взаимный интерес растет с каждой минутой. Надо вынуть наушники, что ли. А то мы как-то плохо друг друга понимаем, а для того, чтобы расстаться с городским сумасшедшим, его нужно как минимум понять. К тому же у меня слабость к городским сумасшедшим, особенно весной.
Вынимаю наушники, показывая молодому человеку, что на ближайшие две минуты я принадлежу ему практически целиком.
- У тебя есть фотоаппарат? – спрашивает молодой человек.
Начинаю честно думать. Во флешке точно нет. И отдельно тоже нет, не ношу я с собой фотоаппарат. Но, кажется, есть в мобильном телефоне.
- Есть. Но не очень хороший, - честно предупреждаю я. – В телефоне. Тебе нужен фотоаппарат?
- Мне? – на секунду теряется молодой человек. – Мне не нужен. У меня есть.
Я искренне рада за молодого человека, у которого, как выясняется, даже есть фотоаппарат. Но остается совершенно непонятным, чего ему в таком случае требуется от меня. Может, капельку участия?
- А где твой фотоаппарат? – спрашиваю как можно ласковей, тоном давая понять, что не покушаюсь на ценное имущество.
Молодой человек поднимает руку и показывает на огромную камеру над входом в дом премьер-министра:
- Вот.
«Ну точно, сумасшедший, - думаю я, - пора сваливать».
- Если тебе не нужен мой фотоаппарат, тогда я пойду, хорошо?
- Ты можешь мне показать свой фотоаппарат? – упорствует молодой человек. – Я хочу понять, что ты фотографировала.
Стараюсь говорить как можно мягче.
- Я не фотографировала.
Надо же, а такой симпатичный мальчик. Может, он хочет, чтобы я его сфотографировала? Кокетничает так?
Молодой человек секунду думает.
- А это, в таком случае, у тебя что?
- Это? Музыка. Флешка. Наушники, видишь? От фотоаппарата обычно не идут наушники.
- И фотоаппарата в этой флешке нет?
Снова здорово.
- Нет.
У молодого человека, между прочим, у самого наушник в ухе. Он поправляет его и с неослабевающим интересом смотрит на меня.
Я на секунду отвлекаюсь от своего восхищения ситуацией и тут до меня доходит. Дом премьер министра, молодой человек в костюме с наушником в ухе, его фотоаппарат – камера над входом, фотографировать запрещено…
Кажется, весну тому молодому человеку декорировали мной. Теперь будет рассказывать, что одна ненормальная предлагала ему фотоаппарат в музыкальной флешке.
А мне весну регулярно декорирует один знакомый ретривер. Это очень красивый пес, золотой, с настолько шелковистой шерстью, что ее явно кто-то вычесывает. Ретривер живет где-то неподалеку от моей клиники и регулярно пасет сам себя на лужайке перед входом. Я ему радуюсь, он машет мне хвостом. Тут недавно прихожу и вижу, обмирая – ретривер умер! Лежит, лапы жалкие, оскал, глаз не видно… Труп собаки в полный рост. Приближаюсь, чтобы посмотреть поближе, может, только заболел? Завидев меня, безнадежно мертвая собака вскидывается, радостно машет хвостом, делает несколько кругов по лужайке и снова валится наземь. Уже третий раз умирает за эту неделю. И я каждый раз покупаюсь. Не поручусь, но по-моему, ему это нравится. Он даже улыбаться начал, когда мертвый там лежит.
Весенний город отзывается на всё. В магазине, где продаются карнавальные костюмы, перед Пуримом стоит, конечно, шум и гам. Стройные девочки примеряют хвосты и рожки, по проходу бегает хасид с пачкой цветных кринолинов, коляски загромоздили все углы, блестки блестят, дудки дудят, гудки гудят (дети проверяют товар на качество), продавщица в черно-белом ведьминском парике вытирает потный лоб и считает сдачу, ее помощница с нимбом на голове ругается с поставщиком, чад, как в аду.
Вдруг раздается дикий крик:
- Эмуна! Эмуна! Эмуна-а-а!
А «Эмуна» (ударение на «а») на иврите – это «вера». И есть такое женское имя, не настолько популярное, как Вера в России, но совершенно с тем же смыслом. И вот на весь магазин, среди блесток и колясок, несется нервное:
- Э-м-у-наааа!!!
Народ начинает оглядываться и смотреть себе под ноги, кто-то тоже повторяет это «Эмуна», даже беганье по коридору на секунду приостанавливается.
И тут в проход выходит крошечное существо лет двух, с восемью короткими косичками на голове. У существа серьезные карие глаза и толстые щеки. Существо крепко держит в руке леденец и осведомляется деловитым басом:
- Чего?
На лужайке лежит без труда оживающий пес, обогрев не работает (ну и не надо), по улицам ходят красавцы в костюмах, спрашивая у прохожих фотоаппараты, коты дрессируют собак, а вера идет на зов. Какая разница, кто из нас ненормальный.
|
|
(88 comments | comment on this)
|
| Saturday, February 14th, 2009
| |
9:18 am - Вариант
|
И ладно бы постучался, хотя бы из вежливости. Ладно бы заглянул в окно: можно, мол, мне зайти? А он идет, как к себе домой, молчит, как немой, не здоровается, как не мой, пропусти, впусти. Ты у себя дома, а он – в пути, тебе до него еще расти и расти, у него даже шарф из седой шерсти и в глазах черти, чего его зря трясти. Иди, говорю, руки мой.
А руки у него холодней зимы, ты бы еще попросила у него денег взаймы, ты бы еще попросила его полы подмести, глупости. И он садится за стол, устал, а ты ставь на стол, чего Бог послал, он не будет есть, но ты достань салфетки, тарелки, противень. Он не спросит «что у тебя, пирог?», ему все равно – что творог, что горох, а ты поставь еду, как сдают урок – и садись напротив.
Он выплевывает слова, он их давно носил, он давно молчал из последних сил, он их выдыхает, рассказывает, вздыхает, воздух вдыхает, весел, и, кажется, отдыхает от всего, что его окружает – и бесит. А меня не бесит, я же не у него внутри, я в игре замри, я в глаза смотри, а главное, время не пропусти, когда он скажет: умри. Отпусти.
Я тогда встаю, подхожу к краю, воздуха в грудь набираю – и умираю. А он за мной, летит, как шальной, смеется, как заводной, он на небе не добрый, не злой – он там свой, как облако над скалой. Как рассвет в горах, как журавль в руках, как огромное больше неба «ах», он там всегда один, как монах, а я рядом с ним, рукавами путаясь в собственных снах.
А если бы ты, кричит, не умерла тогда, то до сих пор пасла бы свои стада, доставала бы сметану со льда, еда, страда и прочая ерунда. А я киваю – конечно, да, рукава закатаю сейчас, не беда, лечу-летаю, собой горда, а потом спрашиваю тихонько: «назад – когда?»
А он услышал и как воздух выпустили. Как из пушки палили-палили, да все ядра вылетели. Было много всех, а теперь все ушли и только мы остались, одинокие корабли. И он говорит - да пожалуйста, только потом, предупреждает, не жалуйся, назад не просись, не оправдывайся – мол, смелая была, да вышла вся. Летит, как с листа, распоряжается, и я знаю уже – обижается, расстраивается, снижается – иди, говорит, пожалуйста.
И снова кухня моя и мука в горсти, и тут меня начинает трясти. Только бы он еще раз сумел зайти, только бы еще раз меня выпустил. Мне-то не привыкать выть на звезды, мне пока рано летать, а ему поздно, у меня дом в мирах, а у него воздух, мне еще рано во мрак, а ему поздно, он уже был в бездне, ему дом небо, он только во мне ни разу не был, а ведь мне совсем недолго осталось здесь. Пусть только помнит, что я у него есть.
|
|
(93 comments | comment on this)
|
| Saturday, December 13th, 2008
| |
6:03 pm - Хореография
|
Вспомнила в разговоре, записываю сюда. Мы с Димой на днях сильно задержались в городе по дороге домой (машина сломалась). Муся же в этот момент была как раз недалеко дома, на уроке хореографии. Учительница там тоже из нашего поселения, Муся дружит с ее девятилетней дочерью Ханой, которая тоже занимается хореографией. Я позвонила и попросила учительницу (урок Мусиной группы был у нее последним за день) взять нашу кралю, вместе со своей, к себе домой до нашего прихода. Не вопрос, говорят, конечно, возьмем.
Добрались мы с Димой, приходим забирать ребенка. Там идиллия - Муся с Ханой играют, на столе пироги, Ханина мама чай пьет под симфонический концерт по телевизору. Нас зовет к столу. А на холодильнике, прямо напротив входа, висит рисунок: какой-то кудрявый цветок и надпись: "ХАНА! КРОМЕ УЛЫПКИ НИЧГО НЕ ПМОЖЕТ".
Ну, я по жизни любитель точных формулировок. Заинтересовалась - это у вас тут что?
А это, говорят мне, твоей дочери работа. Год назад наша Хана поссорилась с еще одной их общей подружкой, Михалью. И Муся захотела ей как-то помочь. Чем-нибудь поддержать, что ли. И написала это письмо - где сформулировала то, что считала важным. Хана после этого (то ли при помощи совета, то ли сама по себе) с Михалью немедленно помирилась, а Ханина мама повесила рисунок с цветком и фразой про "улыпку" на холодильник. Ни за что, говорит, не сниму.
Рисунок так и остался на холодильнике, а фразу в голове я утащила с собой. И теперь иногда повторяю себе, когда печально. Но меня зовут не Хана, поэтому я ставлю ударение на последний слог. И передергиваю затвор своей грусти.
Хана. Кроме улыпки, ничго не пможет.
|
|
(73 comments | comment on this)
|
| Friday, December 5th, 2008
| |
12:43 pm - Правильный подход к задаче
|
Когда человек не без труда воскресает из уютного, теплого, крепкого сна - человеку очень хочется кофе. Горячего, крепкого кофе со специями, после которого у человека получится хотя бы теоретически представить себе дальнейший день. До кофе мысль о дальнейшем дне не то что не радует - скорее, просто не возникает. А сон-то кончился все равно.
Кофе есть. Специи тоже есть. И даже есть муж, готовый этот кофе сварить и подать в постель. Но нет газа.
Поскольку мы живем в поселении, газ у нас распределяется в индивидуальном порядке. В каждом доме есть подводка и два баллона, каждого баллона хватает - не знаю, на сколько. Довольно надолго. А когда газ в баллоне заканчивается, нужно (тем временем подключив второй баллон) заказать новый, который тебе в течение пары дней привезут домой. Никаких проблем.
Но это теория. А практика в семьях типа нашей заключается в том, что, когда заканчивается газ в первом баллоне, мы радостно подключаем второй, говорим "надо будет заказать газ" и забываем об этом до того момента, когда синий цветок под вкусно булькающей кастрюлей начинает кашлять, хиреть и печально затухает. "Ну конечно", - осеняет нас в этот момент, "мы же забыли заказать газ". А завтра при этом почему-то всегда выходной.
Это, в принципе, тоже нефатально. Поднимается телефонная трубка, заказывается газ на послезавтра, содержимое вкусно булькающей кастрюли к тому моменту, как правило, уже готово (или его можно довести до ума, испепеляя взглядом), а провести день-другой без газа даже полезно. Тем более, что есть духовка, чайник, холодильник и лысый кот куча книг. Поэтому голодать не придется и всегда найдется, чем заняться до утра.
Но с утра возникает проблема кофе. Горячего, крепкого кофе, без которого и далее по тексту. А газа нет. Было бы лето, спустились бы в ближайшую пустыню и сварили бы кофе в раскаленном песке. Но зима.
- Ладно, - говорю. - Сделай "кофе по-польски", завари кипятком.
- Нннет, - сжимает зубы Дима, - сие есть продукт вторичный, его пить нельзя. Это оскорбляет нас и кофе. Я тебе сварю.
- Ура. Вари. А как?
- Ну... Я электроплитку найду!
Да, у нас была такая плитка. На одну кастрюльку плитка, она со мной когда-то ездила в командировку и там сломалась. Я привезла ее обратно, в надежде, что Дима ее починит, Дима сказал "да-да", но не починил. Или выяснил, что починить невозможно, или пришел к выводу, что чинить не нужно. Зато теперь выкопал откуда-то эту плитку, убедился, что при включении в сеть на плитке загорается красная лампочка и обрадовался. Стоит, варит. Все по рецепту: кофейник нагрел, кофе нагрел, специи положил, тоже нагрел и даже водой залил. Ждем. Через полчаса начинаем проявлять признаки беспокойства. Кофе, мол, э?
- Да, - говорит Дима, - как-то он не того. Плитка работает, но плохо, где-то процентов на десять своей мощности. В смысле - греет, но несильно.
- То есть, - спрашиваю я, - это если теплой летней ночью ее включить возле кровати, то она тебя немножко согреет перед сном?
- Да, - отвечает Дима, - если засунуть ее под одеяло. А так нет.
- А кофе, - интересуюсь я, - как? Может, все-таки кипятком?
- Нет! - не сдается наш гордый варяг. - Я... я... я на свечке сварю!
Берет свечку, плоскую "таблетку". Находит небольшой каменный цилиндр, в котором живут подставки под чашки. Сами подставки - просто тяжелые каменные круги, зато домиком у них толстостенный каменный стакан, как раз чтобы сверху кофейник поставить. Дима вынимает подставки, на дно их домика кладет зажженую свечку, ставит кофейник на круглый бортик. Ждем.
Проходит еще какое-то время. Мы пока что завтракаем, болтаем, валяемся, нам хорошо. Через полчаса задумываемся про кофе. Который стоит себе спокойно и совершенно никуда не торопится.
- О, - вспоминает Дима, - у меня сухой спирт есть!
Зажигает в том же каменном стакане сухой спирт. Спирт горит на ура, но воняет тоже на ура. Даже лучше, чем на ура, воняет. Воняет так, что я немедленно соглашаюсь умереть без кофе, лишь бы это прекратить.
- Я во дворе сварю! - берется Дима. Уносит свой сухой спирт, крутится во дворе, возвращается...
- Ну? Чего там с кофе?
- Да он как-то там... Я не знаю, в общем, но в целом не очень так...
И откашливается, откашливается.
Кофе он в результате все-таки сварил. Отличный кофе, ароматный и вкусный. Где сварил? В духовке.
- Главное, - говорит, угощая меня райским напитком, - правильно подойти к задаче.
Я с ним согласна, насчет правильного подхода. Тут у Димы недавно с утра не завелась машина. Он попытался что-то с этим сделать (а времени в обрез, починка машины в утренний график не входила), в результате каким-то шаманством завел и уехал. Позже выяснилось, что неисправен недавно купленный аккумулятор, и его по этому поводу без звука заменили на новый в магазине. Но в процессе починки и спешки Дима бегал по дому с гаечным ключом на тринадцать миллиметров, который в процессе сам же и потерял. Положил куда-то в запарке - и все, не видит. Я сквозь сон (мой день начинается позже) предложила встать поискать, "не надо", - говорит, - "я уже везде сам искал, спи". Воспользовался каким-то другим инструментом (кажется, все-таки не ломом) и испарился на работу. Днем я встала и, прибирая дом, нашла, конечно, этот ключ. Довольно быстро нашла, он был совсем на виду. Надо, думаю, человеку находку показать, он вернется раньше меня, будет опять искать - надо ему этот ключ так разместить, чтобы он его точно заметил. Повешу ключ на люстру.
Взяла один из своих вязаных бисерных жгутов, длинную гематитовую "змею". Мы с Димой оба любим этот жгут - он из треугольных гематитовых бусинок и действительно похож на змею в чешуе. Без замка, просто длинная такая веревка, чтобы по-всякому ее завязывать. Я нанизала ключ на жгут, повесила жгут на люстру, оплела его концами всю конструкцию и закрепила снизу резиночкой, чтоб держалось. Получилась инсталляция: на люстре, покачиваясь, висит гаечный ключ на тринадцать миллиметров, сверкая гематитовым шнуром с гранатовыми кисточками на концах. А у шнура-змеи два хвоста закручены с двух стороны вокруг ее же овала, то есть получается такая двойная обвязка. Приходит Дима, находит ключ, радуется, вечером прихожу я - ключ висит. Мы под ним ужинаем. А после ужина Дима подходит к люстре и говорит:
- Смотри, ты неправильно закрутила концы шнура. Надо вот этот (раскручивает один из концов и мне показывает) закрутить в обратную сторону (перекручивает, демонстрирует) - тогда линии обвязки будут симметричны.
И аккуратно закрепляет концы резиночкой. Чтоб держалось.
|
|
(79 comments | comment on this)
|
| Wednesday, November 12th, 2008
| |
12:42 pm - На что я люблю смотреть на улице
|
На людей, похожих между собой. Это всегда чудо: идут два человека, а в их лицах есть что-то общее. Мама и сын. Она - женщина, с длинными волосами и накрашенными губами, а он - мальчик в спортивной майке, с упрямым лицом и выражением "не хочу". А лицо общее, одно на двоих. И когда она улыбается, видно, что в детстве ее принимали за мальчишку. Он не улыбается, ему четырнадцать лет, в этом возрасте рядом с мамой не улыбаются. И все равно видно, что на лбу у него хохолок, и, когда мама нежничает с ним перед сном, она легонько тянет за этот хохолок, а он отбивается, но ему приятно.
А бывает, что три похожих человека идут, или даже больше. Идет семья. Папа с упрямым подбородком, прямой, как копченый сиг, мама маленькая, большеглазая, за ним семенит, и трое детей. И у каждого в лице что-то от мамы, а что-то - от папы. Видно, как их природа рисовала: старшей девочке дала мамины губы и папин нос, средней - тоже как-то так, а младший мальчик получил вдруг мамины глаза с папиным подбородком, и это неожиданно так красиво, что сестры этому мальчику наверняка завидуют.
На рыжих. Некрасивых рыжих не бывает. Огненные волосы, золотые брови. Всех людей сделали черно-белыми, а этим дали цвет.
На близнецов: двуединство. Когда близнецы идут по улице, за ними машинально все следят глазами. Близнецы возмущаются: не цирк! А цирк тут ни при чем. Просто многим хочется, чтобы у них был близнец, а у них нет.
На монахинь. Вообще на женщин с покрытой головой. В этом есть какая-то тайна, причем непонятно, какая, не в шапке же и не в головном платке эта тайна, но где-то есть. Женщину с покрытой головой сразу хочется представить с непокрытой головой. Это не то же самое, что представлять женщин голыми, например. Голое тело - эротика, напряжение, обнажение, что-то совсем о другом. А представить, как выглядят эти волосы без плотно прилегающей шапочки - как время назад прокрутить. Теперь её с непокрытой головой только муж видит, если она замужняя. Или никто, если она монахиня. Или все-таки кто-нибудь видит? А кто?
На сценки, разыгрывающиеся прямо на ходу. Люди общаются взахлеб, им интересно, у них руки сцеплены слегка и покачиваются от разговора, им семнадцать, сейчас они вдруг поссорились, и небо сразу потемнело, а вот помирились, и солнце вынырнуло из-под облаков. А вот девочка лет шестнадцати потягивается на пороге дома. Выгнула спину, ногу отставила назад, майка на боку задралась, и видна золотистая кожа. Рядом играют дети, и автобус мимо едет с молодым и очень плечистым водителем. Водитель поворачивается вслед этому дому, поворачивается, поворачивается, уже проехал давно, а он все поворачивается, и говорит чуть смущенно в никуда: "играют дети..."
На влюбленных. Я как-то видела немолодую пару в питерском метро. Он стоял на платформе, она - в вагоне, между ними была открытая дверь и сантиметров двадцать расстояния. Они разговаривали. "Осторожно, двери закрываются", сказал диктор, двери зашипели и за секунду до того, как они закрылись, мужчина отдал женщине розу. У него в руке, оказывается, была роза. Двери закрылись, поезд поехал, женщина перехватила розу поудобней и прошла в вагон. А мужчина пошел по перрону к выходу из метро.
На беременных. Беременная женщина сама на себя все время смотрит, и ей это нравится. Был такой старый мультфильм, там маленький бегемот нашел солнышко и спрятал его. И бегал, приговаривая "а я солнышко нашел... а я солнышко нашел... что-то, что-то, что-то, что-то, что-то есть у бегемота: а я солнышко нашел!". Беременные все ходят с такой песенкой внутри. Что-то есть у бегемота, а я солнышко нашел.
Мы когда-то с подругой одновременно были беременными и как-то вместе поехали в гости. А по дороге там продавали арбузы, совершенно изумительные какие-то арбузы, не арбузы, а полосатое зеленое счастье. Мы купили такой арбуз. Шли из магазина вперед животами, неся арбуз в прозрачном пакете за две ручки, и арбуз качался в такт шагам.
На очень маленьких детей. У них в лицах еще нет нашего общего уличного выражения "ой, я на людях". Они смотрят вокруг абсолютно изнутри, без осознания себя. Самые красивые люди - это те, кто смотрит вокруг без осознания себя. Среди взрослых их почти нет.
На пожилые пары. Легко представлять себе, какими они были молодыми. Как вот этот высокий седой старик ухаживал за этой полненькой улыбчивой бабушкой, которую тогда звали, наверное, Лиза (или, может быть, Ася?), а она смеялась тем же смехом, только более звонким, и в какой-то момент сказала ему "да", и он надел ей вот это обручальное кольцо, которое теперь слегка врезается в мягкий белый палец, а тогда, наверное, было чуть-чуть велико.
На подростков. Они ходят по улице, неся на лице выражение "я - это я", и выглядят счастливыми и несчастными одновременно. Замыкаются в себе, мрачнея лицами, и вдруг неожиданно расцветают, увидев друг друга. Девочки-лисички, с длинными волосами, руками и ногами и значительным взглядом над пластинками на зубах. Мальчики-супермены, лаково натянутая кожа, еще узкие плечи, уже большие кисти. Подростки - немного инопланетяне, никто, кроме них самих, их до конца не понимает, а они друг друга понимают слишком хорошо и оттого слегка стыдятся. Угрюмый мальчик с ярко-зелеными волосами видит девочку в облегающих джинсах, выпрямляется и сообщает почти в никуда: "Привет!" А девочка на него совсем не смотрит, но вдруг улыбается и сразу делается видно, какой красивой она станет через десять лет.
На высоких. Они над всеми, и очень хочется спросить: вам там как? Высокий человек - это не просто "длинный маленький", это иной взгляд на мир. Нам тут не видно то, что видно им, мы не можем померить это на себя, зато мы можем смотреть на высоких и читать на их лицах, как им там. Судя по их лицам, им там - нормально.
А еще можно ходить по улицам и удивляться, что у каждого человека есть нос. Переводить взгляд с одного лица на другое, и на каждом - на каждом, представляете? - обнаруживать нос, снова и снова. Это же сколько носов сотворила природа, а. Волосы разные, рост разный, голоса разные, характеры разные, а нос - абсолютно у всех. И у всех виден. Если подумать, очень удивительно получается. А иногда смешно. Идут люди, потоком, серьезные, взрослые, а у самих нос на лице. И все делают вид, что так и надо.
Интересно представлять про чужих людей, что они - родные братья. Или сестры. Или брат с сестрой. Как только представишь себе такое про двоих, сразу видно, как они похожи. Любые два человека похожи, да. Допустим, тебе только что сказали: эта девушка - дочка вон того негра. И все. И сразу видно, что у них одинаковый разрез глаз и что когда она смеется, у нее такие же морщинки возле рта.
А еще я люблю смотреть на улице на нас в разные времена. Те два солдата, мальчик и девочка, идущие вдоль дороги, сжимающие друг другу руки, спорящие взахлеб, ссорящиеся, мирящиеся - это же мы. И две подруги в кафе - тоже мы, одна рыдает, нет, успокоилась уже. Высокий парень в форме морского кадета. Мрачная школьница с распахнутым рюкзаком за спиной. И маленькая девочка, на нетвердых еще ногах, подходит ко мне и смотрит с интересом. Привет, говорю я ей. Это же я. Мне был год, и я очень любила общаться с незнакомыми людьми. А еще - это моя дочь. Ей было два, и, когда она как-то убрела от меня на пляже, я нашла ее довольно далеко в компании двух пожилых англичан. Милая девочка заняла их шезлонг и с удовольствием принимала дары в виде яблок и дружеского общения. Когда я прибежала с целью извлечь своего ребенка с чужого места и из чужой жизни, мне пришлось преодолеть довольно бурные протесты. Нет, не дочери. Англичан.
Маленькая девочка машет мне рукой. К ней подходит мама и подхватывает сзади, она устала, ей хочется спать, тишины и уйти с моего экрана, и это тоже я. Я узнала.
|
|
(132 comments | comment on this)
|
| Friday, November 7th, 2008
| |
6:05 pm - Одноклассники
|
Жениться нужно было на той, изящной, без косметики, без каблуков. Теперь ты понял, дубина? Вон как она выглядит, через двадцать лет. А Кирюха уехал в Америку, уехал и был таков, а у Андрея машина, впрочем, машины у кого теперь только нет. Мальчики растолстели, девочки вышли замуж, девочки демонстрируют кольца и вырезы модных кофт. Кто-то родил тогда еще, а ведь кто-то еще тогда уже надеялся, что бездетен. Особенно из мужиков.
Половина родили девочек, половина не ладят с соседями, половина ушли в религию, хорошо хоть, не все в одну. Но даже и захотели бы, все равно не дружили бы семьями, мы ж не можем выбрать одну на всех - ладно школу, а то страну. В переодетых мадоннах пойди узнай девочек в белых фартуках. Какого черта ты тогда не женился на той, изящной? Какая была синица в руках! Стой теперь, рот разевай на чужой каравай, простая задача для школьника. А не ходил бы ты в школьниках – ходил бы в дворниках.
Бывший очкастый мальчик, ты лучше взбирайся в горы, или проветривай темя в автомобиле длинном, но не пересекайся с теми, кто помнит тебя летящего по школьному коридору цвета убитой глины. Тебя не позвали в кино в воскресенье, натравили собаку в субботу, в среду скинули без разрешенья в очень холодный сугроб, и ты бежишь, отплевываясь от собственного сопенья, откашливая терпение с жалобной рвотой взахлёб.
И прошло уже столько времени, ты осилил науку нежности, ты осилил науку странности и немного науку старости, а в том коридоре по-прежнему ты бежишь как дурак от горести, освещая дорогу пламенем оглушительной детской ярости. А тебя приглашают, радушные, не помня, что переброшены обиды горючие самые через твое плечо - и они ведь правы, послушай, они, да и та, хорошенькая, что вышла в итоге замуж за кого-то еще.
Половина родили мальчиков, половина гуляют за полночь, половина жалуется на горе: статистика теплых тел. И никто не может тебе помочь, потому что тебе уже не помочь, ты же умер в том коридоре, умер, пока летел. И сегодняшнее хотение, и сегодняшние сплетения согревают тебя настоящего, он-то вполне живой. А вот если бы та, хорошенькая, без каблуков, изящная, стала твоей тогда еще - была бы теперь вдовой.
А теперь и она не вдова никак, и тебе хорошо, ты давно не враг ни своих друзей, ни чужих собак, и не прячешь дневник на своем столе и не плачешь с утра "доколе". Только носишь под майкой товарный знак, как глубокий ожог, как командный флаг, как зрачок в глазу, как шрам на скуле, как сердечко, испачканное в золе, как татуировку "возьмем Рейхстаг", как коронный удар для дворовых драк: «я когда-то учился в школе».
|
|
(196 comments | comment on this)
|
| Friday, October 31st, 2008
| |
8:18 am - Амплуа
|
Она монументально встала на автобусной остановке и с неприязнью посмотрела вдаль. Потом с неприязнью посмотрела на меня и произнесла свою первую реплику:
- Отобус. Университа. Эйх? (как?)
Седоватая, пожилая.
Я сказала:
- Я говорю по-русски.
Она посмотрела на меня с усилившейся неприязнью. Перешла на русский:
- Ну так вы поняли, что я спросила.
Прослушав объяснение, какой автобус идет до университета, задумалась. Потом недовольно уточнила:
- А вы где живете?
- В поселении, - ответила я.
Она нахмурилась.
- В каком это поселении? Это где живут эти… поселенцы?
Спорить было сложно.
- Дочь у меня вообще живет в Тель-Авиве, - с отвращением призналась моя собеседница. Судя по тону, данный факт был позором её семьи.
Я промолчала. Передо мной был мастер явно высокого класса.
- Тель-Авив, конечно, большой город, - продолжила моя собеседница, - но разве там можно жить?
Я не живу в Тель-Авиве, поэтому не являюсь подходящей аудиторией для опроса. Первая скрипка обошлась без моей поддержки.
- Если бы моя дочь хотя бы жила как человек, - неприязненно сказала скрипка. – А то ведь…
Тут, по законам жанра, нужно было спросить «а то ведь что?». Я не спросила. Меня штормило восторгом от персонажа.
Женщина на остановке вздохнула и добавила:
- Впрочем, не жила бы в Тель-Авиве, жила бы тоже где-нибудь… в поселении. А кто там в принципе живет? Беднота…
Галерка захлопала.
- Вы сколько платите за жилье? – требовательно спросила женщина. Ее глаза заранее показывали несогласие с тем, сколько я плачу. Выбор у меня был невелик – либо мне бы сказали, что я плачу слишком мало, как и все дармоеды из поселений, либо – что слишком много, как все фраера оттуда же. Я решила не выбирать. Хотелось послушать авторскую интерпретацию.
- Наверняка копейки, - недовольно сказала женщина, помолчала и добавила: - Впрочем, сарай в деревне большего и не стоит.
Если бы у меня под рукой была роза, я бы бросила ее на сцену.
Женщина огляделась вокруг с неприязнью.
- Тель-Авив – это помойка, - последовала еще одна фраза. – А Иерусалим - тюрьма, - последовала другая.
Автобус все не шел.
- Тридцатый точно идет до университета? – недовольно уточнила моя собеседница. Мне стало ясно, что от нас троих – от меня, от тридцатого и от университета - ничего хорошего не ждут.
- Точно.
Дама поджала губы.
- А почему его до сих пор нет? Что же это такое, уже сколько времени здесь стоим.
Мои надбровные дуги выразили сочувствие.
- Надо иметь машину, - наставительно сказала дама, разогреваясь. – Тогда и не придется на холодной остановке стоять. У вас есть машина?
Вспыхнул свет. Мяч со свистом летел к моим воротам. Я подставила штангу:
- Есть.
- Одна машина, - моя собеседница сделала логический вывод и обвела меня по краю. – А надо две. Вторая – маленькая. У женщины должна быть маленькая машина, чтобы ездить по делам. А не ждать автобус.
Гол.
- У моей дочери нет машины, - добавила оппонентка.
Я подумала, что мы с её дочерью нашли бы общий язык.
Дама вздохнула.
- Сколько у вас в месяц уходит на машину?
Это уже был явный офсайд.
- Машина – очень дорогое удовольствие, - неприязненно сообщили мне. - А у моей дочери трое детей.
Мне захотелось попробовать взять подачу.
- Дети – это прекрасно, - мой голос был нейтральным.
- Не сказала бы, - отрезала дама, и я поняла, что проиграла по очкам.
- Ну что это такое, - клиент продолжил возмущаться, - где этот ваш тридцатый автобус? И, кстати (я сидела вполоборота, но физически ощутила, как меня ткнули взглядом в спину), по какому маршруту он идет?
Мне стало неудобно за нас с тридцатым автобусом. Мы с ним, в принципе, славные парни, если относиться к нам без предубеждения.
- Он через два светофора сворачивает налево, какое-то время кружит, а после этого выезжает на…
- О Господи, - сморщилась моя собеседница, - он еще и кружит.
Всё, мужик, мысленно сказала я тридцатому автобусу. Не могу больше наслаждаться этим одна. Бросай всё и дуй сюда.
Тридцатый автобус тут же честно подошел.
- Вот он, - кивком не одобрила его женщина и потребовала: - Пойдите узнайте, где именно он сворачивает.
У меня хорошее патриархальное воспитание. Поэтому я пошла и узнала. Потом вернулась и доложила.
- Это плохо, - было мне ответом. – Это значит, что он кружит минимум полчаса.
С этими словами женщина поднялась в автобус. Я зашла за ней. В двух шагах от меня разыгрывалась сцена «новая репатриантка пытается объяснить водителю, что цены на проезд для пенсионеров неоправданно высоки». Отыграв свой выход, новая репатриантка оплатила проезд и направилась в салон. Мне водитель был откровенно рад.
- Ты видала? – кивнул он в спину пассажирке. – Я ее в разных автобусах уже несколько раз возил.
Я не изумилась «и запомнил?». Такое не забывается.
- Чему она тебя учила? – поинтересовалась я у водителя.
- Меня – водить автобус, - признался он. – А тебя?
- Жить, - я вздохнула. – Потрясающая дама.
- Бриллиант чистой воды, - согласился водитель.
Идя по проходу, я услышала, как бриллиант чистой воды интересовался у своего читающего газету соседа, почему в русских газетах пишут такие глупости. Пискнуло радио, обещая выпуск новостей.
- Вот, - сосед моего бриллианта кивнул в сторону динамика, - вы говорите «глупости в газетах». Но есть же радио!
- Я не слушаю радио, - оскорблено сказал бриллиант.
- А зря, - наставительно сообщил сосед. – Если недавно приехал в страну, надо как-то входить в ритм ее жизни. А то из тебя получается дармоед. Вот у вас, например, какая пенсия?
Я затаила дыхание и застыла в проходе.
- У меня не пенсия, у меня позор для этого государства, - отрезало мое сокровище. – А вы наверняка давно приехали и успели себе самое лучшее отхватить.
Зал аплодировал стоя.
|
|
(163 comments | comment on this)
|
| Tuesday, October 28th, 2008
| |
11:05 pm - Дневник наблюдений
|
Я люблю холода. И каждые новые холода заново об этом вспоминаю. Летом я помню об этом теоретически, потому что летом моя любовь к холодам - это, скорее, нелюбовь к жаре и усталое "когда же это кончится". "Это" у нас не кончается практически никогда, нам завидуют жители северных стран. А для меня жара - постоянное требование, непрестанная слежка. Жаре от тебя все время чего-то надо, солнце встало - и всё, ты уже на работе. Неважно, лежишь ты при этом в постели или делаешь утреннюю зарядку на сеновале (покажите мне в Израиле сеновал). Солнце у нас девять месяцев в году встает в шесть утра, и, что бы ни говорили те, у кого оно девять месяцев в году почти не встает, наш вариант налагает некоторую ответственность. Оно уже встало, а ты еще валяешься. Оно уже жарит, а ты еще сопишь. Оно уже да, а ты еще нет, и неважно, что оно и ты - в общем, разные величины, важно то, что оно должно и ты тоже должен. Мы как-то ездили встречать восход на Мертвое море. Оказалось, что солнце, чье восхождение на небо ты наблюдал с утра, целый день воспринимается тобой кем-то вроде приятеля. Или прохожего, с которым довелось вместе пережить что-нибудь эмоциональное, и теперь вас, в сущности незнакомых, связывает некоторая абстрактная близость. Я целый день понимающе подмигивала светилу. Ты, мол, там ага? Ну и я тут ага. А классно было с утра, скажи?
Но каждый день встречать восход у меня в принципе не выходит. Я сова и даже тот восход встречала потому, что спать не легла, а не потому, что рано встала. А для сов ежедневное солнце - не знакомец, а конвой. С конвоем не дружат. Девять месяцев в году солнце как штык стоит над головой и напоминает, что надо жить. Я люблю жить, но, когда прямо в макушку светит солнце, любовь не имеет значения: "надо" сильнее любви. Вытянулся, отдал пионерский салют, пошел, побежал. Страна жаркая, люди быстрые, все кипит. Я тоже киплю. А потом задувает пахнущий травами ветер, налетают пушистые облака, прекращается прогревание крыш горячим светом и я физически чувствую: отпустило. Отпустило, отстало, дало передышку, можно жить. Города затихают с дождями, улицы становятся менее страстными (даже страсть иногда утомляет) и на на три коротких месяца отступает натёршая ноги горячая суета.
Строго говоря, в Израиле есть всего два времени года: лето и нелето. Нелето короткое и отличается от лета тем, что хоть чем-то от него отличается. По погоде наше нелето похоже то на суровый питерский август, то на удачный московский октябрь. Но мы делаем вид, что у нас ТОЖЕ есть сезоны, а полторы недели между летом и нелетом гордо называем "осенью". Осень - это когда купаться еще можно, но уже не хочется, дождя скорее всего не будет, но теоретически он мог бы и пойти, праздники кончились, до новых еще далеко и "возьми куртку, вечером похолодает" - уже не шутка.
Свежесть и влажность, свобода воздуха, расслабившегося, наконец, после сжатой пружины жары. Запах цитрусовых корок от моих желтеющих мандариновым соком рук, запах крема для мягкости кожи (сыро), запах хлеба, живущий вокруг хлебозавода и теплой ладонью ласкающий обветренное лицо, запах дождя, земли, холодов, покоя. Свобода, свобода, нас отпустили, шуршат листья, нестройно валясь на землю. Большая часть деревьев не осыпается на зиму - новые листья растут быстрее, чем изнашиваются старые. Но осенью даже деревьям удается слегка распустить корсеты. Южная природа ко многому обязывает и их: нужно успеть отрастить все, что нужно, за короткий сезон дождей, а потом торжественно засохнуть, честно подставив солнцу молитвенно-жесткие сучья. Тем, кто цветет, нужно цвести, тем, кто зеленеет, нужно зеленеть, нужно, нужно, нужно, беги, время, беги. Лето - постоянное напоминание о времени: все пройдет, все сгорит. А осень - это перерыв. Может, все и сгорит, но не сегодня.
Некоторое время назад я потеряла паспорт. Сложно сказать, где именно я его потеряла, мне до сих пор кажется, что он где-то дома, а то, что я никак не могу его найти - проблема исключительно моей ненаходчивости, а никак не его отсутствия. Было это довольно давно, я привыкла говорить "пару лет назад", но, если честно, я так говорю уже лет пять. Собственную личность в Израиле можно по закону подтверждать как внутренним паспортом (теудат-зеутом), так и внешним, с которым ездят заграницу (дарконом). Вот с таким дарконом я уже "пару лет" и живу. Это немного удивляет, к примеру, служащих поликлиники или работников банка, но закон есть закон: проблем обычно не возникает. До последних выборов теудат-зеут был ультимативно необходим для того, чтобы проголосовать, но недавно и это изменили, теперь с дарконом голосовать тоже можно. В общем, мне неплохо. Все, кто в курсе ситуации, время от времени спрашивают меня, когда я собираюсь пойти и сделать новый паспорт, я честно говорю "пойду, пойду", и в целом не тороплюсь. Не то что даже не тороплюсь, просто руки не доходят. Будет время - обязательно пойду.
Стою сегодня в очереди на почту, передо мной получает посылку изящный старичок.
- Ой, - слышу смех девочки-приемщицы, - у вас совсем новый теудат-зеут...
Вытягиваю шею. Теудат-зеут у старика - года создания государства Израиль. Израильский паспорт первого официального образца. Желтая бумага гармошкой, черно-белая фотография совсем молодого человека с лихими турецкими усами.
- Вам надо его поменять, - говорит приемщица. - Он уже сто лет как устарел!
- Поменяю, поменяю, - кивает старик. - Будет время - обязательно поменяю. - И протягивает в окошко квитанцию. - Мне посылку, пожалуйста.
Он поправляет немолодую шляпу, забирает посылку и выходит с почты, представленный удостоверением личности сорок восьмого года выдачи. У него легкая походка и нет времени поменять теудат-зеут. Осень.
current mood:  calm
|
|
(77 comments | comment on this)
|
| Friday, October 24th, 2008
| |
11:58 am - Индийский колорит
|
Сама я в Индии, к сожалению, не была. Но в Индию съездила на гастроли моя подруга, театральный режиссер Саша Синай, со своей детской театральной студией. Я уже писала, как эта компания ездила в Германию на фестиваль - а ведь Германией их зарубежная жизнь не началась и не закончилась. В Индии они тоже выступили с большим успехом, после спектаклей погуляли по стране и в целом остались в большом восторге и от страны, и от поездки. А в частностях им пришлось не очень легко - все-таки совсем незнакомый край, да еще и дети у Сашки не самые простые. Студия у нее с хорошей репутацией, стоит внятных денег, а главное - находится в Герцлии, которая, в свою очередь, граничит с Герцлией-Питуах, где живут наиболее важные и наиболее обеспеченные из всех семей Израиля. Они посылают детей в театральную студию, не предполагая, что дети получат в этой студии какой бы то ни было экстремальный опыт. А зря.
Индийская жизнь израильской команды началась с молодежного хостела. В Индии есть два вида туристических услуг - "индиан стайл" и "юропиан стайл". Второе - это привычные нам безликие (или роскошные, для более обеспеченных посетителей) гостиницы, похожие на все европейские отели мира. Ехать в Индию и жить в европейских условиях Сашку не тянуло, тем более, что ей и не предлагали - индийские гостиницы "юропиан стайл", даже не самый роскошные, стоят дорого, и детские театральные фестивали - не их целевая аудитория.
А хостел оказался отличным местом, которое в Израиле или в Америке назвали бы "плавильный котел": разноцветная куча детей и взрослых жила большой толпой в чем-то вроде общежития, включающим в себя все, что только может предложить индийский колорит. Особых извращений индийский колорит не предлагал.
Питались гости фестиваля, и маленькие, и взрослые, в столовой. На индийский взгляд, наверное, столовая была обычной - но Сашка и ее дети поначалу несколько удивились. Даже не самые избалованные из нас как-то привыкли, что любая комната из чего-то состоит. Шифоньер в углу, буфет в другом, рояль на подиуме. Какая-то минимальная индивидуальность. Индивидуальность у столовой молодежного хостела, безусловно, была. Еще там были голые стены и голый пол. Больше в столовой ничего не было.
Собственно процесс питания выглядел так: из кухни приносят тарелки, каждая тарелка накрыта лепешкой, на лепешке горками лежат рис и подливки-добавки. Берешь свою тарелку, садишься на пол и приятного аппетита. В Индии нет трех вещей, в наших глазах наиболее тесно связанных с едой: стульев, столов и столовых приборов. То есть, возможно, где-то в Индии они и есть, но их еще нужно найти, а еда в тарелке - вот она, и лучше не раздумывать слишком долго, потому что на пол вот-вот придет вторая смена. Кстати, любая женщина оценит удобства уборки подобного помещения: пол подмел, помыл и чистота. Нет бесконечного мытья приборов, нет нудного протирания столов. Европейцы все-таки слишком сложно подходят к вопросам этикета, думала Саша, с материнским умилением наблюдая, как ее цивилизованные дети, не умея есть руками и не капать на себя, трогательно кормили друг друга с рук, пальцами подхватывая соус.
Дети - существа, в принципе, адаптивные, а вот товарищ режиссер в какой-то момент от общежития слегка устал. Саше захотелось побаловать себя чем-нибудь во-первых, вкусным, во-вторых, личным (то есть чтобы сто детей не сидели рядом на полу), а в-третьих... нет, даже говорить неудобно... в общем, чтобы во время еды на стуле посидеть. И не то что бы это было так необходимо, просто непривычная задняя часть побаливает слегка. Вечером, уложив детей спать, Сашка отправилась в ресторан. Причем ресторан специально выбрала не для туристов (впрочем, "для туристов" в той пригородной зоне и не было ничего), а для местных, индийский, сама с собой рассуждая, что там-то самое вкусное и самое настоящее ее и будет ждать.
В ресторане оказалось, действительно, прекрасно (и стулья были). Сашка назаказывала всякого индийского-интересного, ей его принесли. Благоухающее! В тарелке. И мисочки с соусами: берешь лепешку, отрываешь кусок, заворачиваешь в него рис, макаешь в соус, потом во второй и ам! - в рот. Но это кто умеет. А кто не умеет, тому сложней: этот сволочной рис, он же падает в соус и там же потом остается! И пойди его из соуса вылови, лепешкой-то.
Сашка мучалась-мучалась и пошла на кухню, ложку добывать. Это же, думает, все-таки не общежитие, здесь должны быть какие-то завоевания глобализации. На кухне - индусы, ужасно вежливые. Что-то не так, мэдэм? Чем помочь?
Мэдэм говорит:
- Мне, пожалуйста, ложку. Спун. Вот такую.
И руками показывает, какую.
- Сорри мэдэм, - извиняются индусы, - вы про что?
- Ну, про такое я, круглое... Чтоб поесть!
- Тарелку? Вам не дали?
- Дали, дали. Но есть - чем?
- Лепешку? Надо еще одну?
- Да нет же, спун! Вот такой!
И рисует на салфетке ложку: палочку и кружочек. Не понимают. Сашка рисует ложку подробно, с выемкой, ручкой и чуть ли не художественными тенями. Не понимают.
Ладно, думает театральный режиссер, пойдем путем примеров.
- Чем вы, - спрашивает строго, как государственный контроллер, - размешиваете еду?
И круговой жест показывает над кастрюлей, этюд "повариха над котлом".
Ей приносят большую палку.
- Вот, - говорят. - Размешиваем - этим.
Она не сдается.
- А в тарелки накладываете чем?
- Дык это, - улыбаются повара, - накладываем - рукой... Горстью вот, смотрите, набираем, и шмяк в тарелку... Что не так, мэдэм?
Нашли ей все-таки во всем ресторане одну-единственную ложку, неизвестно как попавшую на этот остров свободы. Сам главный повар лично отыскал. Эту ложку потом специально хранили на кухне для Саши, она еще несколько раз ходила в тот ресторан обедать. Ей там очень понравилось: и вкусно, и обслуживание замечательное, и даже стулья ложка есть. И повара ее полюбили, улыбались, показывали друг другу: глядите, ребята, как смешно эти белые едят. А перед отъездом торжественно поднесли в подарок ту самую ложку. Видимо, не предполагали, что в их ресторане когда-нибудь может оказаться еще один столь же избалованный человек.
Израильские дети, кстати, к еде руками в результате привыкли вполне, ничего. Сложнее оказалось с туалетом. В Индии существует два вида туалетов (да, вы уже догадались) - привычный нам "юропиан тойлет" и "индиан тойлет", специальная дырка в полу: ноги с двух сторон ставят на две платформы и, сидя на корточках, делают в дырку свои дела. Неверно, впрочем, предполагать, что "индиан тойлет" - это такое примитивное устройство, знакомое уроженцам СССР по модели "сортир вокзальный". Для "индиан тойлетс" в специальных магазинах есть разная керамика и разные варианты дырок: сиреневые с лиловыми платформами, белые с желтыми, в цветочек... В общем, это не бедность духа, а принципиально иной подход к задаче. В общественных местах "юропиан тойлет" встречается нечасто, разве что в наиболее шикарных гостиницах, а на всех остальных просторах - дырки и платформы. Которые, может быть, и знакомы отчасти уроженцам СССР, но которых категорически нет в Герцлии-Питуах.
Саша провела открытый урок. Она поставила своих интеллигентных девочек в кружочек, посередине разместилась сама, штаны снимать не стала, но дала подробные объяснения - что делать, куда делать и на что обращать внимание. А обращать внимание надо на то, что в Индии нет такого понятия, как "туалетная бумага" - вообще нет, его не существует. А есть кувшинчик. Ты сливаешь воду на те части тела, которые этого требуют (зачерпывая ее из специального бачка), а потом встаешь. Нюанс заключается в том, что, пока ты не слил воду, ты, как бы это сказать... без штанов. А бак с водой - чуть поодаль, а ты как нависал, так и нависаешь над дыркой, индиан тойлет. То есть ты стоишь над дыркой, стреноженный штанами, и из этой малоустойчивой позы тянешься к баку, представляя собой конструкцию не только вызывающую жалость, но и опасную в смысле возможного падения на пол.
Так можно же заранее кувшинчик налить?
Теоретически - да. А практически, когда тебе тринадцать лет и ты не привык что бы то ни было наливать до того, как пойти в туалет, а пойти в этот туалет тебе может быть нужно срочно, и ты бежишь туда, теряя тапки, и не держишь в голове, что предварительно там что-то куда-то нужно наливать... И ладно даже пол зальешь водой, но жалко ноги. Саша сказала: девочки. Не выпендриваться категорически! У нас есть своя туалетная бумага. Никаких кувшинчиков! Никуда не тянуться! Каждый берет рулон бумаги и носит с собой. Идешь в туалет - пользуешься бумагой. Всё.
И вот как-то в пятницу вечером пошла девочка Тали в том общежитии в туалет. Тали - чудесная, тоненькая, красивая девочка с косичками по плечам (как раз из Герцлии-Питуах). Способная, в студии на главных ролях, умница и интеллигентный человек. Но так получилось, что взять с собой туалетную бумагу она забыла - забегалась, с обеда вышла, не ходить же повсюду с рулоном. Пошла без бумаги, про воду, которую надо заранее налить в кувшинчик, забыла тоже, и, пытаясь дотянуться до бака с кувшинчиком и снятыми штанами, поскользнулась и провалилась ногой туда, над чем стояла. В дыру.
Нога застряла.
Тали дергает ногу раз, другой, расстраивается, достает мобильный телефон и спешно набирает смс. Маме, в Герцлию-Питуах.
- Мама, - пишет Тали смс из Нью-Дели, - мама, как делают в дырку? Я застряла в дырке ногой, а мне надо помыться и вынуть ногу. Мама, я не умею делать в дырку! Что мне делать?
Отправив маме смс и этим слегка успокоив нервы, Тали позвонила Саше, которая была в столовой. Саша пришла и вытянула ребенка из дыры. Помылись, успокоились, разобрались. А через полтора часа зазвонил телефон.
- Саша, - раздался в трубке сдержанный мужской баритон, - с вами говорит консул Израиля в Нью-Дели.
- Здравствуйте, - вежливо сказала Саша.
- У меня есть к вам несколько вопросов, - продолжил консул Израиля в Нью-Дели. - Почему вы не научили детей пользоваться туалетом, почему Тали Ауэрбах застряла в нем ногой и ПОЧЕМУ в вашем хостеле нет нормальных унитазов?!?
- Я научила детей пользоваться туалетом, - пролепетала Саша, - я уже вытащила Тали Ауэрбах и я не знаю, почему в этом чертовом хостеле нет нормальных унитазов. Наверное, потому, что мы в Нью-Дели...
Конкретно эту деталь консул, очевидно, знал и сам.
А дело было так. Мама Ауэрбах, получив смс, позвонила послу Израиля в Индии - она его знает, потому что она знает всех. Время, напомним, пятница вечер. Все уважающие себя израильтяне (включая израильтян, уважающих себя заграницей) сидят с семьей за субботней трапезой. Мама Ауэрбах оторвала посла от его субботней трапезы и потребовала срочно узнать судьбу её несчастной дочери, Тали Ауэрбах, и так же срочно предпринять что-нибудь относительно состояния хостеля, в котором нет унитазов и порядка. Посол позвонил консулу в Нью-Дели и потребовал разобраться. Консул оторвался от своей субботней трапезы, поехал в посольство, оторвал от субботней трапезы секретаршу, вызвал ее на работу, нашел вместе с ней телефон отвечающей за детскую делегацию Саши Синай и позвонил. Тон у него был суховатый.
Когда Саша и консул отдышались, они сошлись на том, что с хостелем ничего не поделаешь, а Нью-Дели в смысле сантехники - не Герцлия-Питуах, успокоили маму Ауэрбах, что Тали больше не сидит с ногой, застрявшей в туалете, и расстались друзьями. Тали после этого носила рулон туалетной бумаги чуть ли не на цепочке на шее, а Саша вспоминала ее смс при каждом заходе в туалет. И теперь у нее есть хороший знакомый - консул Израиля в Нью-Дели. Хотя вот у мамы Ауэрбах в приятелях ходит сам посол, а это, конечно, круче.
* * *
Одним из исторических наследий Британской империи в Индии является, как известно, левостороннее движение. Сашка, будучи нормальным израильским водителем, очень этим движением интересовалась. Но, передвигаясь по стране, она неожиданно обнаружила, что левостороннесть - далеко не самое интересное на индийских дорогах.
Израильскую делегацию возил специальный автобус, постоянно один и тот же. И в этом автобусе рядом с водителем все время сидел молодой человек, тоже постоянно один и тот же. Без него автобус ни разу не приезжал. Сашка гадала - охранник? Помощник? Консультант? Неужели индийский автобус - настолько сложное устройство, что для его вождения требуются двое? На вид вроде не космический корабль, но мало ли...
Оказывается, в Индии так принято. Пока ты едешь прямо - все нормально, никаких проблем. Нужно свернуть - высовываешь руку в окно и машешь изо всех. Хей-хоп, я сворачиваю! Всем всё понятно, сворачивай себе на здоровье, легко и удобно. Но это если тебе нужно повернуть направо. А если, не приведи Бог, налево? Вот для этого и нужен мальчик. Когда тебе дозарезу понадобится левый поворот, ты открываешь дверь автобуса, мальчик подходит к ней, высовывает свою руку и бурно машет. Хей-хоп! И автобус сворачивает налево. И чего тут не понимать?
А еще два человека в экипаже необходимы, если нужно сдать назад. В этом случае мальчик выходит из автобуса, заходит за него и начинает изо всех сил колотить по автобусу палкой. Это такой условный знак, пока колотит, можно ехать. Перестал колотить - остановились, что-то там не так. Саша тайком подошла и проверила, работают ли у автобуса поворотники и огни заднего хода. Работают... И зеркала у него тоже есть. Но зеркала в Индии - вещь декоративная, в них никто не смотрит. Чуть позже Саша ехала на такси, а такси всю дорогу гудело, ни на секунду не прерываясь. Полчаса. Сашка озверела и взмолилась водителю - мужик, зачем так гудеть? Голова гудит! Водитель объяснил: видишь, говорит, мы всю дорогу едем за грузовиком? Грузовик - он большой, то есть он на дороге главный. Если ему по каким-то его личным причинам нужно вместо вперед начать ехать назад, он просто берет и едет назад. А сзади у него мы! Вот мы и гудим, чтобы нас было слышно. Пока водитель слышит гудение, он знает - за ним кто-то есть, назад ни-ни, езжай давай вперед. Видишь, едет?
- Вижу, - послушно сказала Саша. - Едет.
- Ну и вот, - вздохнул водитель, устав от такого длинного объяснения. - А ты говоришь "голова гудит". На дороге главное - безопасность, а не голова!
С этим Саша не могла не согласиться.
* * *
Всех туристов по десять раз предупреждают: в Индии. Никому. Никогда. Ничего. Не давать!
И объявления везде висят: не будьте идиотами, не давайте никому ничего. А если дадите – не жалуйтесь потом.
Саша поднималась на гору к храму Ханумана. По дороге на гору она встретила стайку местных детей, продающих орешки - храм знаменит тем, что вокруг него живут обезьяны, и орешки нужны, чтобы можно было не только на тех обезьян посмотреть, но еще и с ними как-нибудь пообщаться. Сашка взяла пакетик, ей говорят: десять рупий, а она по израильской привычке поторговаться решила, давай, говорит, два на десять. Юный продавец согласился, отдал пакетики, Сашка взяла – и тут ей стало стыдно.
- Ну чего я, - думает, - делаю. Десять рупий – это шекель. Что я на шекель у него выторговываю, взрослый человек! Лучше бы помогла чем-нибудь.
И достала из сумочки-кошелька на животе комок этих самых рупий, «рупи», как их называют местные жители на своем английском. Комок рупий был очень толстым и большим, и весь целиком составлял где-то десять долларов. Оглядев столпившихся вокруг чумазых, хорошеньких, глазастых детей, Саша стала оделять их деньгами. И тебе на, и тебе, и тебе тоже на. Все получили. Уф.
Одарила всех, раздала все деньги и, довольная собой, пошла себе на гору. Но не тут-то было.
С дикими воплями «Мэдэм! Рупи! Джапати!» за ней поспешили дети. «Джапати» - это та самая лепешка, которую в Индии все едят и используют вместо ложки, вместо салфетки, а если бедные – так и вместо всего обеда. Дети спешили за Сашей, показывали себе на рот, себе на живот, дергали ее за кошелек и очень громко кричали:
- Мэдэм! Рупи! Джапати! Джапати, мэдэм! Рупи, джапати, рупии, джапати, рупи, рупи, рупи, рупи, джапати, джапати, мэдэм мэдем мэдееееееееееемммммммм!!!!!!!
Денег у Саши с собой уже не оставалось. Объяснить это детям не представлялось возможным, а главное - целесообразным. Выхватив из сумочки на животе фотоаппарат и камеру (которые могли просто вывалиться от дерганья за сумку), она побежала наверх. За ней вопящей толпой помчались дети.
Сверху шли два индуса и с интересом на всё это смотрели. Саша гневно обратилась к ним с тирадой, мол, что за дела, у вас тут индуизм и духовность, а при этом такое безобразие происходит! Подставив этим ловким маневром индусов под своих преследователей, она задержала и тех, и других, выиграла две минуты, опередила детей и, отдуваясь, забралась на гору.
Где обнаружила, что ей навстречу энергично движется большая стая обезьян.
Обезьяны надвигались целеустремленно, как хоккейная команда в нападении и быстро, как лавина. Они заворожено смотрели на блестящий фотоаппарат в Сашиной руке. Всех туристов (ох уж эти туристы) десять раз предупреждают: никаких блестящих вещей в руках при обезьянах! Они как сороки, они хуже! Но Сашка же вынула фотоаппарат, когда бежала - и теперь на него нацелился недружелюбный и очень плечистый вожак, а также его не менее плечистые подданные. Банда, идущая на разборки, выглядела бы менее убедительно.
А сзади приближались дети, и их пронзительные крики были хорошо слышны.
- Мэдэм! Рупи! Джапати! Мэдэм, джапати, рупи, рупи, ру…
Ровно в этот момент мэдэм увидела, как с последней боковой дорожки, занимая оставшееся свободное пространство, прямо на неё неторопливо идет коровье стадо. У Саши мелькнула мысль о вознесении на небо, но логика подсказала, что в данном идеологическом пространстве это вряд ли произойдет.
Пришлось выбирать из трех опций одну по принципу "другие хуже": мэдэм глубоко вздохнула и со словами "привет, Буренки" вторглась в общество коров. Изобразила из себя ледокол "Папанин", вошла в самую середину стада и медленно-медленно, как в известном анекдоте, спустилась с горы.
Дети в стадо не сунулись. А обезьян стадо просто смыло.
- Именно тогда, - сказала Саша мне потом, - я признала корову священным животным.
Вот что значит правильно организованная религиозная пропаганда.
* * *
Последним кадром в Сашкиной Индии была собака. Представьте себе: вокзал в Нью-Дели. Огромный, в разы больше какого-нибудь европейского вокзала. В Индии населения - миллиард, ну и вокзалы соответствующие. Текут людские реки, во всех направлениях движутся толпы, а посреди всех этих направлений лежит собака. Пузом кверху. Спит.
Еще раз. Вокзал. Центр зала. Толпы бредут, не разбирая дороги, во все стороны, не протолкнуться. Миллиард! И на полу спит мягкий зверь, подергиваясь во сне.
Сашка подошла к собаке, нагнулась к ней и говорит:
- Собак, ты чего? Ты охренела, вообще? Ты где легла? Ты соображаешь или нет?
Собака открыла один глаз, посмотрела на Сашку и закрыла глаз обратно.
Сашка присмотрелась и увидела, что вся толпа, весь миллиард, деловито и не убавляя шага обходит эту спящую собаку. Которая спит так, будто она на диване у бабушки. Ей нормально.
- Ну смотри, - сказала Сашка. – Тебе видней.
- Да ладно, - сказала собака и заснула снова.
|
|
(91 comments | comment on this)
|
| Tuesday, October 21st, 2008
| |
9:57 am - Озверин дел
|
В честь праздника Суккот деятельная Муся увлечена идеей строительства. Она и по жизни очень интересуется именно архитектурными, инженерными процессами - воздвигает всякие конструкции, сейчас бы сказали "инсталляции", устраивает целые улицы и города. А в Суккот строят, естественно, шалаши. Украсив наш домашний шалаш до такой степени, что он превратился практически в новогоднюю елку (и только мои решительные протесты помешали поставить саму елку прямо посреди шалаша), Муся перекинулась на моих родителей - благо, в их квартире есть большой салон. Точнее, был.
На данный момент в квартире моих родителей на месте салона стоит огромное размашистое строение, созданное из подушек, одеял, дивана, стульев и прочих подручных материалов. Дима утверждает, что с инженерной точки зрения все сделано правильно и логично. "Дом бедности нашей" украшен бусами, фруктами, газовыми косынками с люрексом и павлопосадскими платками. Над входом водружен плакат, на русском языке.
Шалаш на иврите - "сукка", с ударением на второй слог. На мусином плакате это слово было написано русскими буквами, с одним "к". И к нему было приписано имя создателя - Таир. Я смутилась.
Пишет и читает она, бедолага, со всех сторон сразу. Умудрилась написать мне по-русски длинную и нежную поздравительную открытку, всю целиком - в зеркальном отражении. Я читала ее, глядя в зеркало. Бедного ребенка окружают два языка, причем на одном из них пишут и читают слева направо, на другом - справа налево, и никто не может толком объяснить - почему так решили и как их в принципе различать. Поэтому человек пока отличается некоторой избыточной волюнтарностью в вопросе "с какой стороны писать". Впрочем, это не только наш человек, это многие похожие на него человеки. Муся тут познакомилась и подружилась в гостях с девочкой, своей ровесницей. Расставаясь, подруги обменялись телефонами, который Авигайль написала для Таир на бумажке. Правда, пишет Авигайль довольно своеобразно, поэтому цифры были написаны справа налево, половина - наоборот, а другая половина, скажем так, на другой наоборот. Для меня это было бы серьезным препятствием к звонку по этому телефону - но Таир все прекрасно поняла, потому что на читает точно также, как Авигайль пишет. Из чего мы заключаем, что главное - найти правильную коммуникационную нишу. А дальше уже неважно, что название книги Чуковского в этой нише машинально читается как "Нофелет".
Незашоренность восприятия изрядно облегчает жизнь. Как-то мы с Таир разрисовывали чашку - был у нас такой набор, белая фарфоровая чашка и краски для нее. "Сделай сам". Таир по большей части рисует самостоятельно, но временами просит моего локального вмешательства. Наконец, на чашке остается всего одно маленькое незаполненное место - остальное зарисовано цветами, листьями, облаками, солнышками, дождем и прочей эклектикой.
- Нарисуй мне здесь что-нибудь маленькое, - просит Таир. - О, я знаю. Нарисуй мне маленькую лейку! А то здесь столько всего растет, а поливать нечем.
Скажем прямо: произведение мне не удается. Меньше всего оно похоже на маленькую лейку. Больше всего оно похоже на маленького синего инопланетянина.
- Муся, - говорю я печально. - Увы. У меня не получилась лейка. У меня получился маленький синий инопланетянин.
- Но мама, - радостно отвечает ребенок, - маленький синий инопланетянин - это ТОЖЕ очень хорошо!
В последнее время клиент интересуется сотворением мира и всем божественным. Задает все классические вопросы - а кто создал Бога, если он создал все, а не было ли ему скучно одному, а где он находится, а как его увидеть и т.д. Спрашивает как-то:
- А как так может быть, что все-все люди произошли от Адама и Евы? Их же было только двое, а людей вон сколько. Как же они сумели всех родить? И для этого пришлось бы сестрам и братьям заводить детей, а это ведь нельзя...
Подаем идеи. Дима, будучи по природе скорее исследователем, нежели адептом, последовательно прививает ребенку такое понятие, как "теория". Поэтому, помимо классического варианта (что людей, действительно, было только двое, и именно от них все и произошли), он рассказывает:
- Есть еще теория, что людей было создано гораздо больше - просто только двое из них жили в Раю, и только с двумя у Бога был прямой диалог. Он, скажем так, проверял на них уровень человеческой расы.
Муся хмурится.
- А где жили все остальные люди?
- Ну как "где". Земля большая, на земле и жили.
- И всем им тоже хотелось попасть в рай?
- Им бы, может, и хотелось, - отвечает Дима. - Но они не знали про Рай и не могли туда попасть.
- Почему? Они не могли туда просто случайно зайти?
- Есть разные версии. Может быть, Рай был невидим. А может быть - сам Рай вообще был в каком-нибудь другом мире. Не на земле.
- В другом мире? - обдумывает Муся. - Но тогда туда могли зайти другие люди...
На следующий день вздыхает:
- Как бы мне хотелось встретить Бога!
- А что бы ты у него попросила? - дежурно интересуюсь я. Взрослые все-таки очень стереотипно мыслят.
- Попросила? - удивляется Муся. - Почему "попросила"? Я бы хотела ему подарить какой-нибудь маленький подарочек...
Подарочки она охотно дарит не только Богу, но и вообще всем. Нахожу тут у нее два стеклянных шарика, а я их собираю - у меня в клинике этих шариков целая корзинка стоит. Мусь, говорю, отдай их мне на работу. Ладно, говорит, бери. У тебя же их много, да? (Она заходила как-то ко мне в клинику). Да, отвечаю, ты видела, у меня их целый зоопарк. А у бабушки, отвечает Муся, тоже когда-то был озверин стеклянных шариков. А потом они все куда-то растерялись.
Она перепутала "озверин" и "зверинец". А что. Здорово ведь говорить, к примеру: "у меня сегодня озверин дел". Или "озверин посуды надо мыть". Много, в смысле. Озверин.
С некоторыми представителями настоящего "озверина", то есть зверинца, у Муси сложились довольно близкие отношения. Она уже второй год занимается верховой ездой и нежно дружит с компанией пони. Вернулась с очередного урока, рассказывает впечатления:
- Я ездила на Нутелле, но она немножко плохо себя вела. У нее есть близкая подруга, вот как у меня Михаль. И сегодня на занятии Нутеллу выбрали, а ее подругу нет. Поэтому, мне кажется, Нутелла меня и не слушалась.
Я уточняю:
- Нутелла скучала по своей подруге?
Муся, подумав:
- Не знаю. Я не знаю, по кому она скучает. Лошадь же не знает, по кому скучаю я...
Будучи по характеру существом довольно пасторальным, Таюша время от времени проявляет яркое семейное ехидство. А иногда это выходит вроде случайно, и я так до конца и не знаю, имел ли клиент что-нибудь в виду. Мы недавно записывались с ней к врачу. Координаты врача я записала на какой-то бумажке, которую положила где-то, о чем не помнила. К врачу мы сходили, сориентировавшись наизусть, после чего я обнаружила на столе ту самую бумажку, с координатами. Покрутила ее в руках (адрес и никаких пояснений - это вообще что?), высказала вслух недоумение. Подскочившая Таюша попросила бумажку "на почитать" и принялась ее разглядывать. Я, отдав ей документ и тут же про это забыв, удалилась к себе в кабинет, где принялась искать что-то страшно нужное. Не помню уже, что именно, но монолог в поисках звучал примерно так:
- Я помню, что это. И помню, куда я это положила. Но я помню, что положила это туда до того, как снова оттуда взяла. А вот куда я положила это после того, как взяла это оттуда в первый раз? И куда мне с таким подходом?
Из-за спины раздается озаренный идеей детский голос:
- Мама! Это - к врачу...
Впрочем, в целом ее вера в родителей безгранична. Пересматриваем как-то концерт ансамбля "Риверданс", тот состав, в котором солирует неповторимый Колин Данн. Когда он, стуча каблуками, выкатывается на сцену, Муся привычно восторженно ахает. Я говорю:
- Да, этот умеет...
(Данн даже в книгу рекордов Гиннеса занесен, как танцор, делающий максимальное количество движений ногой в секунду - кажется, семь. "Самые быстрые ноги мира").
- Ага, - вторит мне дочь, зачарованно глядя на экран, - он танцует лучше, чем тот, из другого состава. И чем те, которые танцуют с остальными девочками. Он танцует лучше всех в мире. (после паузы, с нажимом и некоторым сожалением) Он танцует ДАЖЕ лучше тебя и папы.
* * *
Летом я болела воспалением легких. У меня был очень сильный кашель, который никак не ослабевал, а только все время улучшался - в смысле, усиливался. Я пыталась как-то лечиться, лечение не помогало, в какой-то момент у меня поднялась и отказалась падать температура и кашель вообще перестал переставать - в общем, вечером Дима сгреб меня в охапку и потащил в ночную поликлинику. Ни сил, ни времени срочно пристраивать куда-нибудь Муся у нас уже не оставалось, поэтому Мусь поехал тоже. Ночная поликлиника от нас недалеко.
И вот - тяжелый горячий вечер. Темнота, духота. Мы паркуемся не с той стороны, ищем вход, который, оказывается, куда-то перенесли, обходим здание, я кашляю, не переставая, на нас оглядываются прохожие, я продолжаю кашлять, пошатываюсь, веду Муську за руку, перехожу с ней дорогу, мы находим, наконец, вход в поликлинику, белые двери, коридор, зеркала. В поликлинике пусто, чисто, бело, я опять захожусь от кашля, кашель разносится по всему этажу, стены гладкие, эхо гулкое, я еле держусь на ногах, Дима аккуратно заталкивает меня внутрь, я продолжаю кашлять, на нас оглядываются дежурные в регистратуре, к нам спешит медсестра - и в тот момент, когда кашель на секунду прекращается и я перевожу дыхание во внезапно наступившей тишине, раздается очень серьезный голос моего ребенка.
- Мама. Я хотела тебя спросить. Откуда берутся дети?
Каюсь. Давясь кашлем и смехом одновременно, я впервые в жизни сказала, категорично махнув руками:
- Заяц. Мы поговорим с тобой об этом НЕ СЕЙЧАС!!!
Заяц у нас вообще мастер выстраивать мизансцены. С темой детей и откуда они берутся мы чуть позже все-таки разобрались - но приз в номинации "Самый подходящий момент задать вопрос" в моих глазах однозначно выигран.
А недавно мы ездили к морю. На море, кстати, в полной мере проявляется таирский талант архитектора: если на нее находит подходящее настроение, она может несколько часов упоенно и в полном одиночестве строить песочные города. С бассейнами, коридорами, стенами, озерами и морями - впрочем, кто из нас этого не делал. Если предложить Таир помочь, она с радостью согласится. Если нет, будет так же радостно творить одна.
И вот я иду по песку (настало время предупреждать, что через пятнадцать минут мы начнем собираться домой) и наблюдаю.
Южный пляж. Горячее солнце стоит над разноцветными головами. Переливается теплое море, блестят загорелые торсы, сияет вода, ноги тонут в горячем песке. Возле кромки воды состредоточенно возится девочка с веснушками и медовыми волосами. На девочке - яркий розово-сиреневый купальник, у неё золотистая загорелая кожа и песок, кажется, даже на лбу. Девочка строит песочную стену, смахивает с верхней губы капли соленой морской воды и монотонно напевает:
- Ма-аленькой... ё-олочке... хо-лод-но зимо-о-ой....
|
|
(91 comments | comment on this)
|
| Wednesday, September 10th, 2008
| |
2:04 pm - "Йошкин дом" в Израиле
|
Я обещала, что оно когда-нибудь будет, и оно когда-нибудь есть.
В ближайшее воскресенье, 14 сентября, в семь часов вечера будет презентация моей книги "Йошкин дом" в Тель-Авиве, в "Доме книги" (ул. Алленби, 95).
Презентация будет двойная - совместно с книжкой  Дмитрия Дейча "Сказки для Марты".
Повидаемся, почитаем, поговорим - все как обычно.
И книги продаваться тоже будут, само собой.
current mood:  hopeful
|
|
(65 comments | comment on this)
|
| Wednesday, August 20th, 2008
| |
7:19 pm - Миньян
|
|
| |
7:12 pm - Миньян
|
|
| |
7:05 pm - Миньян
|
Миньян (буквально "счет", "подсчет", "число") - группа из десяти взрослых мужчин, необходимая для общественного богослужения и ряда религиозных церемоний. Талмуд устанавливает число "десять", ссылаясь на ряд библейских стихов.
Еврейская энциклопедия
Часть первая
- А Рахель, дочка Элиэзера-рыжего, потом вышла замуж за сына Миры. Ты помнишь рыжего Элиэзера, Менаше? Он торговал коврами на той улице, по которой никогда не ходила хромая Нехама, у нее там сын погиб в драке, помнишь? Драку-то ты должен помнить, о ней весь город говорил. Сын Нехамы напал с ножом на резника Иоава, нападать с ножом на резника – ты не находишь, что это идиотизм? Но он напал. И Иоав его зарезал, а кто бы его не зарезал на месте Иоава, если сын Нехамы сначала увел у него жену, а потом пришел его убивать? На мой взгляд, это глупость – сначала уводить у человека жену, а потом приходить его убивать. Если уж увел, сиди тихо, нет? Но сын Нехамы, ты же знаешь, он всегда был, бедолага, недалек…
Роза глубоко вздыхает и наклоняется, чтобы потрогать Менаше лоб.
- По-моему, опять жар, - озабоченно говорит она и нажимает на красную кнопку возле кровати. Никто не приходит. Роза встает, опираясь на палку.
- Опять болтают у себя. Вот скажи мне, Менаше, почему молодые женщины так любят поговорить? Что им уже есть сказать? Говорить должны старые, у них опыт и много свободного времени… Подожди минутку, я позову кого-нибудь.
В коридоре тихо. На полу ковер, поэтому Розино шарканье не очень слышно. На стенах висят картины, изображающие птиц.
- Птицы, - бормочет Роза, шаркая по коридору, - птицы, звери, гады морские… Хоть бы одного приличного человека нарисовали.
Она доходит до двери с табличкой «Дежурная сестра» и палкой стучится в дверь.
- Ау! Вы меня слышите там, или все уже насмерть заговорились?
Дверь распахивается, и на пороге возникает, потягиваясь, заспанная румяная Мири в мятом белом халате.
- Роза, Роза, чего ты кричишь? Ты знаешь, который час?
- Я-то знаю, который час, - отвечает Роза, - а вот тебе до этого не должно быть никакого дела. У тебя работа такая – не знать, который час. У Менаше снова температура.
- Опять? – Мири становится серьезней. – Сколько? Ты измеряла?
Роза презрительно пожимает плечами.
- Стану я измерять. Я рукой знаю.
Мири заходит в комнату и выходит снова, выкатывая за собой столик с лекарствами и шприцами.
- Роза, ты просто скандалистка, - весело говорит она. – Ты уже тут достала всех. То ты рукой знаешь температуру, то сердцем чуешь воспаление…
- А что, - Роза задирает подбородок вверх, - а и чую. Мой муж, не твой. У тебя-то самой муж есть?
- Как не быть. Есть.
- Да, ты сдобная, - одобрительно говорит Роза, оглядывая Мири с ног до головы, - мужу с тобой должно быть хорошо. Так неужели ты не чувствуешь, когда у него температура или что болит?
Мири катит тележку по коридору. Тележка катится мягко, стеклянные пузырьки неподвижны, только изредка легонько позвякивают.
- Я про сына такое чувствую. И про дочку. А про мужа – чего ему? Он здоров.
Роза идет за Мири так быстро, как может, но все равно отстает.
- Мужчина, Мири, - говорит она, - для женщины как ребенок. Ты все о нем знаешь, даже если он не говорит.
- Я работаю, - отвечает Мири, ввозя тележку с лекарствами в комнату, где лежит Менаше. - Мне не до того, чтобы ладонью температуру здоровому мужику измерять.
Мири берет Менаше за руку и, шевеля губами, считает пульс. Потом трогает ему лоб и ставит термометр. Через три минуты термометр пищит.
- Горит! – сообщает Роза. – Я же говорила.
- Да не то что бы горит, - пожимает плечами Мири, глядя на термометр, - но и не то что бы нет. Я дам жаропонижающее.
- Сделай укол, как в прошлый раз, - просит Роза. - От того лекарства, которое было до того, у него потом синяк был.
- Ладно, - соглашается Мири и распечатывает шприц.
После укола Менаше дышит спокойней.
- Эй, - окликает Роза в спину уходящую Мири, - спасибо тебе.
- Не за что, - оборачивается Мири от дверей, - спокойной ночи. Ты опять всю ночь тут будешь сидеть, или к себе пойдешь?
- Температура упадет – пойду, - обещает Роза. – Всю ночь сидеть не буду, не тот у меня возраст – ночами сидеть.
Мири выходит, прикрыв дверь. Роза гладит худую руку Менаше, лежащую на простыне.
- Никуда я не уйду, не бойся, - говорит она. – Утренняя смена придет, тогда пойду. С тобой Дита посидит. Я же не досказала тебе. Когда Рахель выходила замуж, она должна была в этом ее странном белом платье, совершенно нескромном, спуститься прямо к жениху со ступенек магазина своего отца. Так? А Нехама – она же была сестрой двоюродного брата невесты. И что ей, по-твоему, было делать? Если на этой улице, значит, погиб ее сын, и она по ней, разумеется, никогда не ходит – но по этой же улице пойдет под хупу ее племянница, и куда ей деться? Так Нехама вот что придумала. Она всегда была ненормальная, поэтому и придумывала выход из любого положения, ты же понимаешь. Она сказала – «не пойду по улице», и она по ней не пошла. Она пошла по ковру! Пришла к своему брату, рыжему Элиэзеру, и говорит: «Дай мне два ковра!». Он сначала не понял, он всей семье регулярно дарил ковры, ты что, спрашивает, хочешь их сменить? А она ему отвечает – нет, я на свадьбу твоей дочери пойду по твоим коврам… Так и шла. Она шла, а двое ее детей от второго брака, Амир и Рони, перетаскивали эти ковры один за другим, чтобы хромая Нехама могла не ступать на землю. И все бы ничего, Менаше, но вот ты мне скажи: как она могла после всего этого спокойно забрать те ковры к себе домой и постелить в салон?
* * *
Ночь почти прошла. Скоро придет утренняя смена.
Мири зевает и тянется к расписанию – проверить, кто их меняет. Ага, Иланит и Нили. Иланит – это хорошо. А Нили молоденькая слишком.
- Я ее прошу вчера, - говорит Мири, продолжая изучать расписание, - подойди к этой парочке, Розе с Менаше, дай Розе попить, жарко. Так она меня спрашивает, представляешь: а разве Роза относится к нашему отделению? Она же вроде к ортопедии приписана, может, там и попьет?
Седая Полина, напарница Мири, качает головой.
- Бедная Роза, - говорит она. – Так и сидит с ним целыми днями, а?
- Сидит, - кивает Мири. – Спускается с утра на лифте из своего отделения и сидит. Разговаривает.
- Да, поговорить она мастер, – Полина ладонью массирует себе виски и трет глаза, - будто не видит, что он не понимает ничего.
Мири собирает в сумку мобильный телефон, зеркальце и губную помаду.
- А кто знает, понимает, не понимает? Он же не говорит. Кто его разберет.
- Когда я еще работала в России, - говорит Полина, не отрывая ладони от лица, - у нас была одна старая врач. Так она по выражению глаз полностью парализованного человека могла понять, что он чувствует.
- Я со своим сыном так могу, - Мири достает из сумки расческу и причесывается перед небольшим зеркалом, висящим на стене. – Он спит, а я из соседней комнаты знаю, что у него заболело что-нибудь. Ладно, полседьмого. Пойдем меняться. Пора.
* * *
Солнечный коридор еще пустой. Это «шахматный коридор» - пол в нем выложен черно-белой плиткой. По коридору туда-сюда, перешагивая длинными ногами через три-четыре клетки, ходит и кашляет Исайя.
- Реб Шае! – из-за угла коридора появляется тощий Меир. – Молиться пойдешь?
- Нет, - не оборачиваясь, отвечает Исайя, продолжая измерять шагами коридор.
- Реб Шае, нехорошо! – укоряет Меир, осторожно переступая по клеткам. – Десятый нужен, миньяна нет.
- Доктора попросите.
- Доктор в вечернюю смену. С утра сегодня бабы.
Исайя закашливается, Меир пережидает. Как только наступает тишина, вступает снова:
- Реб Шае, пойдем молиться. Тебе же хорошо будет потом, доброе дело сделаешь – и себе, и нам. День без молитвы – что это за день? То ли жил, то ли нет. Мы ведь не дикие звери, без молитвы жить.
- Не витийствуй попусту, - надменно говорит Исайя. – Я занят.
Меир бросает быстрый взгляд в сторону лестницы.
- А я тебе скажу кое-что, - он понижает голос. – Ты пообещаешь пойти со мной молиться, а я тебе скажу кое-что.
- Что? – останавливается Исайя. – Ты ее видел, да? Ты видел Шейлу?
- Да, - кивает Меир, вставая на цыпочки, чтобы Исайя его лучше слышал. – Да, я ее видел.
- Когда?
- Вчера. И она сказала…
Меир прикрывает ладонью рот и смеется.
- Вот пообещаешь пойти с нами помолиться, тогда скажу.
- Так не могу я уйти-то, - почти миролюбиво объясняет Исайя, - я же ее пропущу.
- Не пропустишь, - шепчет Меир, сгибаясь так, что высокому Исайе приходится низко нагнуться к нему, - она с утра в парикмахерскую пошла.
Лицо Исайи выражает непонимание.
- В парикмахерскую? Зачем?
Меир хихикает тоненько, и шея его дрожит.
- Ты старый, Шае. Ты совсем старый пень. Зачем женщина ходит в парикмахерскую? Чтобы стать красивой!
- Ей не надо, - уверенно говорит Исайя. – Она и так красивая.
- Ты не только старый, ты еще и глупый. Любая женщина хочет стать красивее, чем она есть на самом деле. Ты что, забыл? У тебя что, жены не было никогда?
- Была, - признается Исайя. – Умерла. Пятнадцать лет назад.
- За пятнадцать лет у тебя высохли остатки мозга, - Меир сокрушенно качает головой, тихонько направляя Исайю в сторону лестницы. – Женщина пошла в парикмахерскую. Женщина хочет стать красивой. Что это означает?
- Что это означает? – Исайя смотрит на Меира сверху вниз и хмурит брови.
- Это означает две вещи. Во-первых, что ближайший час она сюда точно не придет. А во-вторых, что ты ей нравишься, глупый хрен!
- Нравлюсь?
- Нравишься.
- Я?
- Ты.
- А вот это мне абсолютно все равно, - величественно произносит Исайя, разворачиваясь в сторону лестницы. – Бог с тобой, религиозный фанатик. Пошли молиться. Может, вымолим себе чего-нибудь.
* * *
Шейла Майер смотрит в большое зеркало. Жаннин в длинном белом халате укладывает ей волосы феном.
- Не слишком пышно, - просит Шейла. – Я свои волосы знаю. Чуть переборщишь с феном – сразу клубятся, как взбитые сливки. А я делаюсь похожей на продажную женщину.
- Ну что вы, миссис Майер, - с горячностью спорит Жаннин, - вы у нас самая элегантная. И кожа, посмотрите, какая кожа. Почти никаких морщин.
Шейла складывает губы бантиком, посылая сама себе в зеркало воздушный поцелуй. И уточняет:
- На дешевую продажную женщину.
- У вас изумительные волосы, миссис Майер, - говорит Жаннин. – Я бы тоже хотела такие.
- У тебя не хуже. А если будешь делать два раза в день гимнастику для лица, то и морщин не будет.
Жаннин отводит руку с феном и с тревогой всматривается в свое отражение.
- У меня вроде пока и нет морщин.
- Ой, извини, ради Бога, - смеется Шейла. – Я хотела сказать – в моем возрасте.
Жаннин причесывает ее маленькой расческой.
- Брови подправь, - напоминает Шейла.
- У вас сегодня что, свидание? – интересуется Жаннин.
- Посмотрим, - Шейла загадочно улыбается. – Если повезет, то да.
- А если не повезет?
- Значит, повезет завтра.
Жаннин заканчивает работу и под конец опрыскивает Шейлу духами.
- Вот и всё, можете идти на свое свидание.
- Кто же ходит на свидания с утра. Я вечером пойду.
Жаннин ахает.
- А режим?
Шейла смеется.
- А режим не пойдет.
Она идет по коридору, напевая про себя.
- Как вы легко ступаете, миссис Майер, - говорит ей проходящая мимо Иланит. – Как балерина.
- Я была большим начальником, - отвечает Шейла. – Начальники должны легко ступать. Иначе все будут думать, что у них нечистая совесть.
Отдалившись от Иланит, Шейла заворачивает в коридор мужской половины отделения и проходит мимо комнаты номер двадцать семь. Дверь комнаты закрыта.
Шейла тихонько идет до конца коридора. Разворачивается, идет в обратную сторону, притормаживает напротив двадцать седьмой комнаты и очень осторожно, придерживая себя за спину, садится на пол. И охает во весь голос.
Дверь моментально распахивается и рядом с Шейлой вырастает Исайя.
- Шейла! Господи, что с тобой?
Она улыбается высокому Исайе снизу вверх.
- Привет. Я тут мимо шла. И, представляешь, упала.
- Ужас какой, - говорит Исайя и сияющими глазами смотрит на нее.
* * *
Кровать Менаше поставлена так, что до полудня солнечные лучи из окна ложатся ему на грудь.
- Он, когда спит, иногда хрипит. А если нет - то дышит настолько тихо, что мне приходится ему к губам зеркало подносить, - негромко говорит Роза вошедшей Дите. Дита крупная, она тяжело ступает, пол под ней скрипит и Роза смотрит с неодобрением.
- Ты шумишь.
- Глупости, - басом отмахивается Дита. - Кому я тут мешаю.
- Нам, - кротко говорит Роза, поглаживая плечо Менаше. – Мы спим.
Дита усаживается на стуле и вынимает вязание.
- Роза, на тебе лица нет. Ты когда спала в последний раз?
- Я каждую ночь сплю! – возмущается Роза.
- Вот я попрошу кого-нибудь тебе давление померить, - Дита звучит так, будто угрожает, но смотрит она тревожно. – Ты те таблетки пьешь?
- Пью, - моментально отвечает Роза. – Каждый день.
- Сколько раз в день?
- Четыре.
- Сколько-сколько?
- Ну… два.
- Роза… - в голосе Диты слышится усталость, - Роза, какого цвета те таблетки?
- Какие таблетки, Дита?
- О которых мы говорим. Которые ты пьешь каждый день.
Роза задумывается. Думает она долго, Дита успевает развернуть вязание, вынуть спицы и немного провязать.
- Синие. То есть нет. Белые.
- Ты уверена?
- В чем?
- В том, что они – синие. Или белые.
- Кто синий, Дита?
Дита начинает смеяться. От смеха у нее трясутся полные щеки и она делается похожей на лающего бульдога. Роза смеется вместе с ней.
- Ты… - с трудом выговаривает Роза сквозь смех, - ты, когда смеешься… похожа… на лающего бульдога…
- Почему на лающего? – обижается Дита. – На смеющегося уж тогда.
Роза успокаивается, бледными пальцами вытирая слезящиеся глаза.
- Бульдоги не умеют смеяться. Они собаки.
- Собаки, Роза, всё умеют, - нравоучительно говорит Дита, снова берясь за спицы. – У тебя просто никогда не было собак.
- Не было, - соглашается Роза. – Но зато у нас была собственная лягушка. Она жила в саду.
- Так, все, с меня хватит. – Дита машет рукой. – Сейчас ты скажешь, что эта лягушка умела разговаривать, а через пять минут я поверю, что ты её поцеловала и она превратилась в принца. Иди спать.
- Иду, - соглашается Роза. – Но лягушка у нас действительно была.
- А что с ней стало потом? – с подозрением спрашивает Дита и косится на Менаше. – Ты же не хочешь сказать мне, что он…
Роза останавливается в дверях и тоже смотрит на Менаше.
- Я бы с радостью тебе это сказала, - говорит она неожиданно грустно. – Но она жила у нас через шестьдесят два года после того, как мы с Менаше поцеловались в первый раз.
* * *
В десять – обход. Дежурит доктор Фаина - подтянутая, прямая, с красивым немолодым лицом. С ней ходят высокая размашистая Иланит и Нили, у которой на груди, над кармашком белого халата, вышито «Нили» зеленым мулине.
- Доброе утро, - здоровается доктор Фаина.
- И тебе, - басом соглашается Дита, шевеля спицами и губами считая петли.
- Что ты вяжешь? – спрашивает доктор, приближаясь к кровати, на которой лежит Менаше.
- Свитер, - неохотно отвечает Дита и сворачивает вязанье. – Проверь, что там с ним, ладно? Роза говорила, ночью температура была.
Доктор Фаина кивает и приближается к Менаше.
- Пролежни лечим, - подходит Иланит, - но пока безуспешно.
- Вижу, - вздыхает доктор Фаина, открывая Менаше и разглядывая ярко-красные пятна у него на боку. – Не помогает. Ладно. Я выпишу ему другую мазь.
Она диктует, Иланит записывает, Дита слушает, приоткрыв рот. Доктор Фаина прикрывает Менаше простыней и поворачивается к двери.
- А что мне ей сказать? – останавливает ее Дита. – Она же спросит.
- Скажи… - доктор Фаина мнется. - Скажи, чтоб зашла ко мне. Она когда придет?
- Днем должна. Я ее спать отправила, она не спит совсем.
- Не спит – это плохо, - задумчиво говорит доктор Фаина, глядя мимо Диты, - может, ей снотворное выписать? Чтоб спала?
Дита сокрушенно качает головой.
- Ты, конечно, можешь выписать. Но пить его она не будет.
- Почему?
- А я знаю? – Дита пожимает обширными плечами. – Она не верит в таблетки. Говорит, пока жив Менаше, я не умру. А потом – какая разница?
Нили негромко вздыхает. Зеленое вышитое «Нили» поднимается и опускается на ее груди.
- Передай ей, пусть зайдет ко мне, - повторяет доктор Фаина и выходит.
Стоит ей зайти за угол коридора, к ней подходит Роза, тяжело подволакивая ноги.
- Доброй утро, - осторожно говорит она.
- Доброе утро, - здоровается доктор. – Ты почему не спишь?
- А почему я должна спать? – кротко удивляется Роза. – Я же не сова, чтобы спать днем.
Доктор Фаина берет Розу под локоть.
- Ты как себя чувствуешь в последнее время?
- Отлично, - заверяет ее Роза, - а вот Менаше ночью, ты знаешь…
- Знаю, да. Я видела. У него пролежни не проходят, уже начали образовываться пузыри.
- Ты не видела, какие пузыри были у моего дяди Яцека, - оживляется Роза, - я как сейчас их помню. Он двадцать лет лежал в постели, у него был диабет и не было обеих ног. Так вот, таких пузырей, какие были у него, я никогда в жизни не видела. И на боках, и на животе, и…
- Роза, - мягко говорит доктор Фаина, - это очень нехорошие пузыри.
- А я что говорю, хорошие, что ли? Я и говорю тебе, двадцать лет у моего дяди Яцека были такие вот нехорошие пузыри, и все двадцать лет…
- Ты таблетки пьешь, которые я тебе выписала? – спрашивает доктор Фаина.
Роза с готовностью кивает, смотрит на доктора секунду и отвечает:
- Нет.
- Вот за что я тебя люблю, Роза, - говорит доктор Фаина, - это за то, что ты никогда не врешь.
- Выпиши ему какую-нибудь другую мазь, - просит Роза. – У него температура, ему больно. Из-за этого ему снятся плохие сны.
- Я не думаю, что ему снятся плохие сны. Но мазь выпишу, хорошо. А ты все-таки иди поспи.
- Пойду, ага, - соглашается Роза.
- Правда?
- Кривда.
Доктор Фаина смеется.
- В этом доме только от тебя и услышишь такие слова.
- Ужас, да? Меня Менаше всю жизнь за язык ругает. Роза, говорит, ты со своим языком когда-нибудь доберешься до ада. А знаешь, что я ему отвечаю?
- Что?
- Что уж в аду-то мне точно найдется, с кем поговорить…
* * *
У Ханы боли с утра, и она лежит в постели. Рядом Стив, читает ей вслух английский детектив. Он, как обычно, сидит с прямой спиной и держит книгу далеко от глаз.
- Хорошо знать иностранные языки, - говорит Мири, ввозя тележку с лекарствами и поправляя волосы при виде Стива. – Я вот даже французского толком не знаю, хотя мои родители и пытались меня научить. А уж английский, так вообще…
- А у меня с ивритом до сих пор проблемы, - извиняющимся тоном говорит худощавый Стив. – И еще у меня акцент. Сразу видно, что я – американ.
- Американец, - смеется Мири. – «Американ» звучит как «орангутан».
- Что такое «орангутан»? – интересуется Стив.
Хана открывает глаза.
- Стив, орангутан – это такая обезьяна, - говорит она и закрывает их снова.
- Большая? – интересуется Стив.
Мири задумывается.
- Да, довольно-таки большая.
- Тогда ладно, - соглашается Стив. – В конце концов, все мы более или менее большие обезьяны.
- Я – нет! – Мири встряхивает пышными волосами.
- Ты – маленькая обезьяна, - не спорит Стив. – И хорошенькая.
Мири меряет Хане давление и делает укол.
- Боли с утра ослабевали? – спрашивает она вполголоса у Стива.
- Нет, - говорит Стив прежним извиняющимся тоном. – И обезболивающего осталась последняя ампула.
- Я скажу врачу.
Мири выкатывает тележку. Стив смотрит на часы и наклоняется к лежащей Хане.
- Хана… Мне пора.
Хана опять открывает глаза.
- Ты так часто сюда приходишь, Стив. Ты устал.
- Я не устал, - протестует Стив. – Это не работа – приходить и читать тебе английский детектив. Это удовольствие. Кайф.
- Тоже мне, кайф – сидеть с умирающей старухой.
- Хана, перестань. Когда ты станешь умирающей старухой, я приду и скажу тебе об этом. А пока ты просто болеешь, в этом нет никаких трагик.
- Трагедий.
- Трагедий тоже нет.
Мири катит тележку по коридору. Нили идет за ней.
- Мири, а этот американец – кто он нашей Хане? Она же не американка.
- Приемный сын, - машинально отвечает Мири, занятая своими мыслями.
- Как интересно! – изумляется Нили. – Он сирота?
Мири оборачивается. Волосы у нее снова растрепались.
- Нет, просто когда ему было семнадцать лет, он приехал один учиться и жить в Израиль. Это было в семьдесят втором году. Вся его семья осталась в Америке, а Хана с мужем жили в кибуце и стали ему «усыновляющей семьей». Ты же понимаешь, когда парень один живет в стране, это тяжело. Ему некуда ездить на субботу из университета и все такое. Стив ездил к Хане. Вот так и ездит, как видишь, до сих пор.
- А другие родственники у нее есть?
- Муж умер, есть сестра. Да ты ее видела – Мириам.
- Это та, что все время рыдает, что ли? – неодобрительно уточняет Нили. – Та зануда?
- Родственники разные бывают, - уклончиво отвечает Мири. – Ты укол Шварцман делала?
- Которой? Доре делала, Гите нет.
- Пойди сделай. Надо до пяти.
- Слушай, а почему у них одна фамилия, у Доры и у Гиты? Родственницы?
- Да нет, просто однофамилицы. Они, по-моему, даже не знакомы. Ты идешь?
- Иду, иду, - отмахивается Нили, оставаясь на месте.
Стив держит Хану за руку, прощаясь.
- В следующий раз я испеку ореховый пирог. Такой, как ты любишь. Может, ты хоть тогда повеселеешь.
- Необязательно тебе так напрягаться, - устало говорит Хана. – Необязательно печь мне пироги.
- Обязательно, - упрямится Стив. – Я обещаю.
- Не обещай, - требует Хана. – Ничего не обещай. Вдруг у тебя не выйдет на этой неделе, а на следующей я уже умру?
- Обещаю, - настаивает Стив. – Придется тебе не умирать до следующей недели.
- Я не могу тебе этого обещать. Поэтому и ты не обещай мне ничего.
- Обещаю, - повторяет Стив. – И не говори глупостей, - говорит он с порога и быстро выходит.
- Как ты думаешь, сколько ей осталось? – шепотом спрашивает Нили у доктора Фаины, делающей записи в журнале за стойкой.
- Нили, пойди сделай укол Гите Шварцман, - громко говорит Фаина. – До свиданья, Стив.
- До свиданья, доктор, - отвечает Стив.
- Завтра придешь?
- Завтра нет. Завтра очередь Мириам. Я приду послезавтра и принесу ореховый пирог.
- Ты умеешь печь пироги? – восхищается Нили. Ей нравится Стив.
- Да, - он приветливо улыбается. – А еще – стирать белье, гладить брюки и стрелять в цель.
- Звучит как реклама. Собираешься сделать мне предложение? – хихикает Нили.
- К сожалению, не могу, - учтиво отзывается Стив. – Я гей, и у меня есть бойфренд. Всего хорошего, доктор. Счастливо, Нили.
И аккуратно прикрывает дверь.
* * *
Обходы, уколы, родственники, разговоры. В середине месяца становится прохладно, сидящие в парке старушки кутаются в шали.
Доктор Фаина уходит на вечерний обход. С ней идут Мири и пришедший на ночную смену доктор Шауль Штайнер. Нили ждет в комнате медсестер.
До конца обхода она успевает смыть косметику с глаз и снова их накрасить.
- Серебристые тени были лучше, - замечает Мири, включая чайник. – А от коричневых у тебя такой вид, будто под глазами синяки.
- Это стиль такой, - протестует Нили. – Называется «женщина с горчинкой».
- Я бы назвала его «женщина с морщинкой», - Мири кладет чайные пакетики в две одинаковые чашки, добавляет сахар. Одну чашку ставит перед Нили, другую оставляет себе, садится в кресло и с удовольствием отпивает горячий чай. Вытягивает ноги.
- Слава Богу, сегодня тихо. А то у меня уши уже болят. Вчера я с утра работала, так там такое было.
- Какое было? – удивляется Нили. – Мне ничего не рассказали.
- Не успели, ты же только что пришла. А вот если бы пошла со мной на обход, вместо того, чтобы глаза тут красить…
- Ну расскажи уже! – требует Нили.
Мири делает еще глоток.
- Шварцман с утра умерла.
- Дора?
Мири кивает.
- В том-то и дело, что Дора. Она умерла под утро, в восемь пришел раввин, приехали ребята из похоронной конторы, врачи, персонал, ну ты понимаешь. Беготня. А вчера тут была дочка другой Шварцман, Гиты. Она передавала матери одежду и забыла отдать шерстяную кофту. Ну не вынула из сумки, бывает. А Гита вечно мерзнет и жалуется на сквозняки. И вот с утра, перед работой, ее дочь решила заскочить и закинуть эту чертову кофту сюда. Времени у нее почти не было, и потом, ты же знаешь Гиту Шварцман – к ней на пять минут зайдешь, через пять часов выйдешь. Она любит поговорить. А у ее дочери не было перед работой пяти часов, да они еще и виделись накануне. Поэтому дочь забежала в холл, поймала уборщика, отдала ему кофту и сказала «передай это Шварцман, хорошо?». Уборщик сказал «хорошо» и гитина дочь убежала.
- И что он сделал с этой кофтой?
- Он её взял, пошел на второй этаж и спрашивает: «У вас тут Шварцман есть?» А ее хоронят с утра! Толпа стоит, кто-то плачет, Дору еще не увезли. Тут притаскивается уборщик с шерстяной кофтой и сует ее, мол, срочно просили передать. Дежурила Иланит, и она почему-то решила, что кому-то в семье страшно важно, чтобы Дору увезли хоронить именно в этой тряпке.
- Так в похоронном бюро все равно разденут! – удивляется Нили.
- Ну, там-то разденут, но дотуда ее нужно в чем-то довезти. Она в халате была. А уборщик не стал разбираться, ему сказали «кофта», «Шварцман» и «второй этаж», он и сделал все как сказали: взял кофту и отнес ее Шварцман на второй этаж. И не его вина, что там балаган - Шварцман умерла, ей передали кофту, умерла не она, но ее хоронят…
- И чего?
- Чего-чего. Кофту надели, Дору увезли. А днем в отделение звонит Гитина дочь. К телефону подходит Иланит и на вопрос «где та кофта, которую передали Шварцман» честно отвечает - в похоронном бюро.
Гитина дочь пугается, но пытается держать себя в руках и задает логичный вопрос: почему кофта в похоронном бюро? А Иланит отвечает ей – так ведь вы просили именно в этой кофте отвезти маму хоронить…
Нили хихикает, расплескивает чай и взвизгивает, хватаясь за коленку.
- Я из-за тебя обожглась!
- Из-за меня? – фыркает Мири. – Ладно, пей свой чай.
- А что дальше-то было? – Нили трет коленку.
- Примчалась Гитина дочь, шумит, гремит, где мама, что случилось, почему похоронное бюро… Кричит в коридоре на Иланит, рыдает, ругает наше отделение, требует директора… К маме, что характерно, не заходит. Сразу к директору, ага. А на ее голос выходит Гита. Она как раз прилегла передохнуть и её разбудили вопли дочери, которая рыдает, почему без нее похоронили маму.
- С ума сойти, - Нили смеется в голос, - ну она успокоилась хотя бы, когда увидела, что Гита вполне жива?
- Если бы. – вздыхает Мири. – Она заорала еще громче. Потому что её по-прежнему интересовали два вопроса. Первый – почему в отделении творится такой кошмар?
- А второй?
Мири хмыкает и глотает чай.
- А второй - где мамина новая шерстяная кофта…
Нили потягивается и смотрит на себя в зеркало, морща нос.
- Телевизора не нужно, честное слово. Всё есть.
- Не нужно, ага, - соглашается Мири. – Ты еще не знаешь, чем все кончилось.
- Неужели еще не конец?
- Почти конец. Вечером позвонила дочь Доры.
- А ей-то что было надо?
- Она хотела узнать, как получилось так, что ее мать оказалась в похоронном бюро в чужой одежде.
* * *
Исайя осторожно берет Шейлу за талию. И закашливается.
- Ты простужен? – пугается Шейла. – Я аллергик, мне нельзя болеть.
- Нет, нет, - машет рукой Исайя, - я здоров. У меня просто астма.
Шейла гладит ладонью его лицо.
- Как тебя называла мама? – спрашивает она.
- Шайка, - отвечает Исайя. – Нас было двое братьев, я и мой младший брат Иегошуа. Его она называла Шуйка. Наша мама была из России и объясняла нам, что «шайка» по-русски - это команда бандитов. Как мы.
Шейла улыбается, показывая блестящие белые зубы.
- А Шуйка?
- А Шуйка – это мой дурацкий младший брат. Он погиб в войне за Независимость в сорок восьмом году. Я жутко ревновал его к маме, знаешь.
- Почему? Мама больше его любила?
- Да нет, не думаю. Просто он погиб, понимаешь? И мама с тех пор гораздо больше думала о нем, чем обо мне. А тебя как мама в детстве называла?
Шейла вздыхает.
- Шейнделе. При рождении меня назвали Шейндл. А уже потом, в Америке, я переделала имя на Шейла – в университете Шейндл звучало странновато. Но мама меня так и звала всю жизнь. Ей нравилось.
- А тебе? – спрашивает Исайя и перебирает длинными пальцами длинные волосы Шейлы.
- Мне тоже, - тихо отвечает Шейла. – Но я никогда в жизни и никому не признавалась в этом. Я всю жизнь была очень современная американская дама.
- Шейнделе, - нежно говорит Исайя. – Шейнделе моя. У тебя самое красивое имя в мире.
- Когда умерла твоя жена, Исайя? – спрашивает Шейла.
- Пятнадцать лет назад.
- А отчего?
- Знаешь, мне кажется, просто устала. Она никогда не болела, всю жизнь работала. А потом стала слабеть и умерла. Врачи говорили «сердце». А я сказал – Варда просто больше не хотела жить. Ей надоело.
- Не понимаю, – говорит Шейла. – Как может надоесть жить? Мне никогда не надоест.
- Сколько тебе лет, Шейла?
Шейла качает головой.
- Не скажу.
- Ну скажи, - упрашивает Исайя. – Я никому тебя не выдам. Мне, например, восемьдесят девять, и я этого не скрываю.
- То ты, - тихонько смеется Шейла. – Ты – другое дело. А сколько мне лет, забыла даже я сама.
- Почему это я другое дело? – обижается Исайя. – Ты хочешь сказать, что я выгляжу на свой возраст?
Шейла откидывает голову, щурит глаза и разглядывает его.
- Нет, - выносит она вердикт. – Ты не выглядишь на свой возраст. Ты выглядишь мужчиной вне возраста. Тебе идет.
- У тебя длинные ресницы, - говорит Исайя. – У Варды тоже были длинные ресницы. Я любил их гладить пальцем, вот так.
Он подносит палец к ресницам Шейлы и гладит их.
- Это как гладить крыло бабочки. Так же страшно случайно повредить.
- Меня не так просто случайно повредить, - усмехается Шейла. – Я крепкая.
Исайя обнимает ее за плечи.
- Ты хрупкая, Шейнделе – уверенно говорит он. – Ты самая хрупкая. Я никогда тебе не поврежу.
Он осторожно наклоняется к Шейле и целует в губы. Шейла закрывает глаза.
- Исайя, я двадцать лет не целовалась.
- Ты врешь, - шепчет Исайя, не отрывая губ от ее лица, - ты все врешь, моя старая девочка. Тебя целуют каждое утро, ты просыпаешься, и ангелы целуют тебя в глаза. А еще тебя целуют каждый вечер – ты засыпаешь, и мои мысли приходят тебя целовать.
- Ты романтик, Шая.
- Я реалист, Шейнделе. Я не хочу умереть, не успев узнать, как пахнет твоя кожа.
- Моя кожа пахнет старостью и мылом.
- Твоя кожа пахнет свежестью и земляникой.
- Это мыло такое, Шая. Земляничное мыло.
- Это твоя кожа такая, Шейндл. – Исайя целует Шейле лицо и руки. - От нее пахнет твоими мыслями и теплом.
- Мысли не пахнут.
- Твои мысли пахнут чем-то неприличным, - говорит Исайя ей на ухо. – Я это чувствую.
- Это твой мысли пахнут чем-то неприличным! Тебе не стыдно?
Исайя останавливается и смотрит на Шейлу с интересом.
- Шейнделе, ты не хочешь мне говорить, сколько тебе лет. Ладно, не надо. Скажи мне только одно: семнадцать тебе уже есть?
- Ну… - мнется Шейла. – Вообще-то и это секрет, но тебе я признаюсь: да.
- Отлично, - радуется Исайя. – А мне уже исполнилось двадцать один.
- Давно? – интересуется Шейла.
- На прошлой неделе. Так вот. Мы оба – совершеннолетние, дорогая. Мы можем делать абсолютно все, что захотим. И нам не стыдно.
Шейла обнимает его за шею.
- Тогда ладно, - говорит она и тянется губами. Исайя закашливается.
- Послушай, - пугается Шейла, - а это не запрещено?
- Ха! – выдыхает Исайя. – Хотел бы я найти человека, который запретит мне кашлять.
- Да нет, глупый. Я хотела спросить – это… ну, это… Тут все-таки дом престарелых. А мы не женаты. Ты уверен, что здесь это можно?
Исайя хмыкает.
- У меня за стенкой живет приятель, Меир. Он раввин. Если для тебя это имеет значение, я его сейчас позову, и он нас поженит. Хочешь?
- Нет, нет, - пугается Шейла. – Я почтенная вдова и с удовольствием умру в этом статусе.
- Ладно, - смеется Исайя и снова берет её за плечи. – Иди ко мне, почтенная вдова. Я помогу тебе умереть с удовольствием.
(Часть вторая)
|
|
|
| Monday, July 7th, 2008
| |
2:25 pm - Бим три
|
(Бим один)
(Бим два)
Елка расчесывает волосы. Волосы густые, вьются, расческа с трудом продирается через них. Елка смотрится в зеркало.
- Красавица, - говорит она.
Склоняет голову и повторяет с вопросительной интонацией:
- Красавица?
Улыбается и подтверждает кивком головы:
- Красавица.
Кудри у Елки доросли до плеч. Они пышные, их много. Елка поводит головой и волосы шевелятся на плечах.
В комнату входит мама. Смотрит с неодобрением.
- Яэль, причешись.
- Так я же... вот... – Елка показывает ей расческу.
Мама морщится.
- Ты не умеешь. Дай мне.
Она берет расческу, оглядывает ее со всех сторон, вытирает о собственное бедро и бросает на столик возле зеркала. Из ящика под зеркалом достает большую щетку и начинает энергично водить по Елкиным волосам.
- Ай! - кричит Елка, подпрыгивая на месте, - ай! Больно! Ой!
- Я тебе сказала, - говорит мама, продолжая расчесывать, - либо ты ходишь в приличном виде, либо я стригу тебя по-человечески. Я не намерена терпеть у себя дома чучело.
- Да, по-человечески, - приплясывает Елка, - твое "по-человечески" - это почти наголо!
- Это прилично и аккуратно. Перестань скакать.
Щетка ходит по волосам. Елкина мама берет резинку, туго зачесывает волосы дочери назад и собирает в тяжелый хвост. Теперь Елкина голова гладкая и аккуратная, а хвост на затылке - большой и пышный.
- Вот, - удовлетворенно говорит мама. - Так нормально.
- Больно, - шепотом жалуется Елка, глядя на себя в зеркало. – И уши торчат.
- Не выдумывай, - говорит мама. Она убирает щетку в ящик. – Всё, беги.
Елка выходит из квартиры и спускается с лестницы до первого этажа. В холле на первом этаже висит большое зеркало. Елка подходит к нему и сдирает с волос резинку, встряхивая головой. Волосы пружинками рассыпаются по плечам. Мимо Елки по лестнице пробегает мальчик.
- Медуза, - говорит он, оглядываясь на Елку.
Елка не отвечает. Мальчик выходит из подъезда. Елка смотрит на себя в зеркало.
- Красавица, - убежденно говорит она.
Нога об ногу скидывает ботинок, сует в него резинку, снятую с волос, обувается и выбегает на улицу, хлопнув дверью.
* * *
- Прыгай! - командует Елка, и Бим прыгает вниз, на землю. Бум.
- На этот раз ты даже не завалился, - хвалит Елка.
- Так низко же.
Бим задирает голову и смотрит наверх. Он прыгнул с забора, огораживающего городской парк.
- Плохое место, - говорит Бим. - Это же максимум первый этаж. А мне нужен третий.
Елка думает.
- Пошли в парк? Там есть шведская стенка, она выше. С нее тоже можно прыгать.
- Нет, шведская стенка не годится. С нее вообще не страшно прыгать, я знаю. Она какая-то... нестрашная.
- А тебе нужно, чтобы обязательно страшно?
- А мне нужно потренироваться. Стоп, я знаю. Пошли.
Они идут по улице. Елка трясет головой и смотрит, как у её тени волосы шевелятся на ветру.
- Ты сегодня какая-то нервная, - говорит Бим. - Опять с мамой ругалась?
- Нет, - отвечает Елка и упрыгивает далеко вперед. Бим идет за ней, обгоняет и трогает за плечо.
- Вон туда, налево.
- На стройку? - удивляется Елка.
- Ну да. На стройке знаешь сколько всего высокого! На полжизни натренироваться можно.
- А как мы туда попадем? Там же забор!
- Перелезем, - с уверенностью говорит Бим и ведет Елку к забору.
Им даже не приходится перелезать. В одном месте от забора оторвана доска, и можно протиснуться в дырку. Бим идет первым и за руку втаскивает Елку внутрь.
- Ого, - говорит она, озираясь.
На стройке интересно. Огромный котлован, какие-то крюки, сваи, палки, ямы... Вокруг песок. А неподалеку - довольно высокая недостроенная стена. Бим показывает на нее пальцем.
- Подсади, - просит он.
Подсадить не помогает. Для того, чтобы взобраться на стену, недостаточно ни роста Бима, ни роста Елки, ни роста их двоих. Бим пытается залезть по камням, выступающим из стены, но их слишком мало, чтобы добраться до верха.
- Лестница, - говорит Елка.
Они бродят по стройке и ищут лестницу. Лестниц не видно, зато есть много всего другого. Например, деревянный барабан для намотки кабеля, похожий на огромную катушку для ниток.
- Смотри, - говорит Елка, - совсем как катушка! Давай играть, что мы в стране великанов! И попали случайно в шкатулку для рукоделия.
Они лезут на катушку и перекрикиваются с двух ее сторон.
- Я вижу иглу! – кричит Бим. – Она похожа на Эйфелеву башню!
- Мне страшно! - кричит Елка. – А я вижу носовой платок! Он похож на парус!
- А ничего похожего на лестницу ты не видишь? – спрашивает Бим.
- Нет, - отвечает Елка, оглядываясь по сторонам. – Самое похожее тут на лестницу – это вот эта катушка. На нее же ты можешь залезть?
- О, - говорит Бим.
Они слезают вниз, берутся за катушку с двух концов и начинают подталкивать ее в сторону стены. Катушка поддается и катится, сначала медленно, потом все быстрее, и в конце концов с размаху врезается в стену. Бим залезает на катушку, подтягивается на руках, находит несколько удачно выступающих камней и оказывается на самом верху стены.
- А в стране великанов это был бы спичечный коробок, - говорит Елка про стену и гладит катушку по теплому деревянному боку. - Молодец!
Бим стоит на стене. Ему высоко и во все стороны всё видно. Растрепанную кудрявую Елку, песчаное дно строительной площадки, внешний забор и детей за забором. Над забором растут кусты сирени, и их пышные кисти похожи на Елкины кудри.
- Прыгай, - кричит Елка. Бим переминается с ноги на ногу.
- Высоко, - говорит он.
- А что же делать? - спрашивает Елка.
- Ничего. Сейчас постою немножко, привыкну и спрыгну.
На стройке тихо, только слышно, как гудят провода от ветра. И где-то вдалеке лает собака. Елка прогуливается вокруг стены.
- А если не привыкнешь? Ты сумеешь оттуда слезть?
- Я не буду слезать. Я прыгну.
- Бим! - Елка щурится, глядя вверх. - Тебе не страшно?
- Страшно, - признается Бим.
- Мне бы тоже было страшно, - говорит Елка. Бим кивает со стены. Елка делает еще два неторопливых круга.
- Хочешь, поиграем во что-нибудь?
- Во что?
- Ну давай поиграем, будто я - пленница, а тебе нужно меня спасти. И для этого проникнуть в подземелье, вот сюда. А в подземелье нет входа, в него можно только спрыгнуть... Хочешь?
Бим критически смотрит вниз.
- Нет, - отвечает он, помолчав. - Иначе ты так и останешься пленницей. Так нельзя. Мне пока страшно.
- Тогда давай поиграем, что я - злая колдунья. Ты должен спрыгнуть, чтобы меня убить.
Бим морщится.
- Зачем мне тебя убивать? Ты хорошая.
- И красивая? - уточняет Елка.
- И красивая, - соглашается Бим.
- Ура, - радуется Елка, потом грустнеет и добавляет: - Только, похоже, я тут так и засохну одна внизу…
На стене высоко и дует сильный ветер. Бим сгибает колени и садится, свесив ноги. Сидит и болтает ногами. Елка снизу смотрит на него. Потом тоже садится - на камень.
- Мне холодно, - жалуется она. - Камень холодный.
- Ну встань? - предлагает Бим.
- Я устала стоять.
Бим молчит. И сопит носом, Елке снизу слышно.
- Ну вот что, - говорит она. - Я пойду и приведу кого-нибудь с лестницей.
- Где ты их возьмешь? - интересуется Бим.
- Ну я... - Елка делает неопределенный жест рукой, - я поброжу тут поблизости. Может, найду.
- Да кого тут сейчас найдешь, - Бим сплевывает со стены на землю. - Никого нет.
Елка мнется.
- Я недолго, - обещает она и встает с камня. Оборачивается и добавляет почти шепотом:
- Мне срочно нужно. Это. Походить.
- А, - соображает Бим. - Ну ладно. Походи.
Елка отходит от него на несколько метров, заворачивает за моток какого-то кабеля и оказывается среди досок, сложенных штабелями. Она прячется за досками, чуть-чуть высовывает голову и осторожно смотрит на стену. Бим ходит по кромке туда-сюда, как часовой. Потом оглядывается по сторонам. Ёлка стоит за досками, Биму её не видно. Он сгибает ноги, ложится животом на стену и пытается нащупать ногой ближайший выступающий камень. Это ему удается, и он сползает по стене на несколько сантиметров вниз. Елка перестает дышать. Еще выступающий камень. Вид у Бима сзади не очень бравый. Он теряет в пути кроссовок, потом второй. Елка дергается, думая подбежать, но сдерживается и остается за досками. Еще пять сантиметров. Еще десять. Добравшись примерно до середины стены, Бим разжимает руки и летит вниз. Бум. Елка стоит за досками. Бим встает, поднимает с земли кроссовки, вытряхивает их и обувается. Смотрит на свои ладони. Слизывает капельки крови с оцарапанной руки. Оглядывается по сторонам.
Елка, пригнувшись, обходит кругом сложенные доски и появляется с другой стороны стены.
- Бим! - испуганно кричит она. - Бим, ты где?
Бим выходит ей навстречу.
- Ой, - радуется Елка, - ты все-таки спрыгнул, да?
Бим не отвечает. Они идут к дырке в заборе, Бим поддевает ногой попадающиеся камни.
- Надо лестницу принести, - говорит он, ныряя между досками, - и прыгать сначала с лестницы. А потом уже со стены.
- А где мы возьмем лестницу? - интересуется Елка.
- Да есть тут одно место, - говорит Бим, - возле магазина овощей. Там вечно лестница прислоненная стоит, я думаю, они не будут возражать, если мы попросим ее на час.
* * *
Елка с мамой сидят за столом и едят суп. Стол накрыт белой скатертью, на ней симметрично расставлены белые фарфоровые тарелки с серебристой каймой и серебряные столовые приборы. Елка глотает горячий суп. Мама хмурится.
- Я тебя слышу, - говорит она.
- Извини, - говорит Елка. Следующую ложку она вливает в рот совсем бесшумно. Мама ест суп. У Елки на руке синяк.
- Это что? - говорит мама, подбородком указывая на синяк.
- Это я... - Елка аккуратно съедает еще ложку супа, - это я упала.
- Где?
- На улице.
- Почему ты не смотрела под ноги?
- Я смотрела.
- Тогда почему ты упала?
- Я случайно, - говорит Елка, откусывает кусочек от ломтя хлеба и жует с закрытым ртом.
- Яэль, - говорит мама, - сколько раз тебе нужно повторять? Ничего в жизни человека не должно быть "случайно". Если ты смотришь под ноги, ты не падаешь на улице. Если ты не падаешь на улице, ты не пачкаешь одежду. Если ты не пачкаешь одежду...
- Я не пачкала! - протестует Елка. - У меня всё чистое!
- Ты не девочка, ты чудовище, - говорит мама. - Ты опять ходишь по улице как попало, наверняка размахиваешь руками и вообще ведешь себя как строительный рабочий.
Елка хихикает, зажимая себе рот хлебом.
- Яэль, - удивляется мама, - я сказала что-то смешное?
- Нет, - быстро говорит Елка, глотая хлеб. - Я больше не буду.
- Чего ты больше не будешь? Вести себя так, будто ты провела жизнь на стройке?
Елка сжимает губы и вместо смеха из-под них выбивается тоненький писк.
- Выйди из-за стола, - говорит мама.
Елка отодвигает стул, встает из-за стола и уходит в комнату. Закрывает дверь, вытягивает из рукава ломоть хлеба. Садится на диван, берет на колени книжку и читает, жуя хлеб и облизывая пальцы перед тем, как перелистнуть страницу. В дверь звонят.
- Яэль сегодня не пойдет гулять, - слышит Елка мамин голос. - Она наказана.
Елка на цыпочках подходит к своей двери, из которой торчит ключ, и бесшумно поворачивает его. Потом, так же на цыпочках, отбегает к окну, открывает его и до пояса свешивается вниз. Внизу появляется Бим.
- Привет, - говорит Бим, задрав голову.
- Привет, - отвечает Елка. - Смешно, да?
- Что смешно? - не понимает Бим.
- Если бы это мне нужно было учиться прыгать с высоты, - объясняет Елка, - я могла бы учиться прыгать прямо здесь.
Бим прикидывает расстояние и хмурится. Четвертый этаж.
- Не. Высоковато.
Елка смеется.
- А о чем-нибудь другом ты можешь думать?
- О чем? - удивляется Бим.
- Как мне отсюда выбраться, например.
- А чего тебе выбираться? Мама скоро уйдет, ты и выйдешь.
- Нет, - серьезно отвечает Елка. - Не выйду. У нас договор.
В дверь стучат. Елка быстро задергивает занавеску на окне и подходит к двери.
- Мам?
- Открой мне на минутку.
Елка открывает. Мама стоит в дверях, одетая и с сумкой.
- Сейчас четыре, - говорит она. - В шесть можешь идти, куда захочешь.
- Хорошо, - соглашается Елка. - А когда ты придешь?
- Поздно, - говорит мама. - У меня дополнительные занятия.
- Ууу, - говорит Елка.
- Ничего, - отвечает мама, - скоро выходные. Не скучай.
Она уходит, хлопнув дверью. Елка возвращается к окну. Бим, покачиваясь, ходит по невысокому парапету на противоположной стороне улицы.
- Ты канатоходец? - зовет Елка.
- Нет, - Бим спрыгивает с парапета, - я тренируюсь. Ты когда выходишь?
- В шесть.
- Ладно. Я тогда пойду, проверю насчет лестницы. А в шесть пойдем.
Елка идет на кухню и лезет в холодильник. Там прохладно и стоят кастрюли. В одной из них суп, в другой - жаркое. Елка вытаскивает на стол тяжелую кастрюлю с жарким и сует туда нос. Из кастрюли вкусно пахнет мясом. Елка окунает палец в кастрюлю, облизывает его и берет тарелку. Накладывает себе жаркое, разогревает в микроволновой печи, садится за стол. Берет вилку, нож и аккуратно ест, время от времени окуная палец в еду и облизывая его.
* * *
Елка идет по школьному коридору. К ней подходит директор школы.
- Яэль, - говорит директор, - пожалуйста, зайди ко мне на пять минут. Дело есть.
Они заходят в директорский кабинет, уставленный спортивными вымпелами и завешанный фотографиями выпускников.
- Яэль, - говорит директор. - В нашу школу приезжает американский президент.
Елка знает, кто такой "американский президент", потому что мама вечерами смотрит программу новостей, и Елка часто смотрит вместе с ней. Американский президент - это такой важный мужчина в галстуке, который говорит только по-английски. Видимо, потому, что в детстве не учил иностранные языки.
Елка смотрит на директора с интересом.
- Он приезжает учить иностранные языки?
У директора школы веселые глаза, широкие плечи и коричневые веснушки на крупных руках.
- Как-как? Учить иностранные языки? Почему ты так решила?
- Ну... - Елка поводит плечом. - У нас же школа такая. С углубленным изучением. А американский президент - он только английский знает, я по телевизору видела сколько раз.
Директор чуть-чуть сжимает губы и Елка видит, что ему смешно.
- Нет, Яэли. Я думаю, президент США все, что ему нужно, уже выучил. Он не за этим приезжает.
- А тогда зачем?
- Он вообще приезжает с визитом к нам в страну. И, среди прочего, захотел зайти в какую-нибудь школу. Поговорить с учениками, пообщаться, посмотреть, как вы здесь учитесь. И вот, решили, что это будет именно наша школа.
Теперь Елка точно догадывается, в чем дело.
- Именно наша - потому, что мы тут все говорим по-английски.
Директор кивает.
- Конечно.
- Я же сказала, - радуется Елка, - что он ни на каких других языках не говорит. Поэтому и выбрал нашу школу.
- Может быть, - не спорит директор. - Но дело не в этом. Дело в том, что нам нужна девочка, которая скажет президенту приветственную речь. У этой девочки должен быть очень хороший английский язык, ну и вообще она должна выглядеть...
Директор оглядывает Елку, подбирая нужное слово, и заканчивает фразу:
- Эстетично. Она будет выступать от имени всей школы. У тебя отличный английский, Яэли. Как ты думаешь, у тебя получится сказать речь перед президентом?
Елка молчит секунд тридцать. Ей хочется сказать что-нибудь солидное, но ничего солидного не придумывается. Директор улыбается и смотрит на нее.
- Я думаю, у меня получится, - говорит Елка.
- Я очень рад, что ты так думаешь, - отвечает директор. - Пожалуйста, подойди к своей учительнице английского, и вместе составьте речь. А потом я её послушаю.
Он встает и протягивает Елке руку, а Елка ее пожимает.
- Кроме тебя, - говорит директор, - я еще разговаривал с Майей, на всякий случай. Её я тоже попросил подготовить речь.
* * *
- Мама, - Елка вбегает в квартиру, оставляя открытой дверь, - мама! Ты дома? Ты где?
- Я дома, - из дальней комнаты появляется мама. - Не кричи. Что случилось?
- Мама, я буду говорить речь с президентом!
Мама выходит из своей комнаты, и Елка, разбежавшись по коридору, врезается в нее со всего разбега. Мама хмурится.
- Вы опять там что-то выдумали с Арье?
- Да нет же, нет! – Елка кружится на месте. – Не с Бимом, а с президентом. Он приезжает из Америки в нашу школу.
- Президент? В вашу школу? Хотя погоди, верно, я что-то такое слышала. Что во время своего визита президент хочет встретиться с детьми. И ты хочешь мне сказать, что среди этих детей будешь ты?
- Не просто среди детей! Я буду говорить речь! Сама, одна. Потому что у меня хороший английский и еще я это. Эс-те-тич-на-я. Мне так директор сказал. Вот.
Мама выпрямляется, делает несколько глубоких вдохов и какое-то время молчит. Елка заглядывает ей в глаза.
- Яэли, это очень здорово, - говорит мама. Она обнимает Елку, притягивает к себе и повторяет. – Это очень, очень здорово всё. Я тебе помогу с этой речью.
- Ага, - соглашается Елка, потершись о мамину руку щекой. – Помоги. Мы вдвоем придумаем им такую речь, что президент умрет от радости!
- Ты думаешь, это необходимо? – с сомнением спрашивает мама. – Может, лучше пусть живет?
- Пусть живет, - великодушно соглашается Елка. – Сделай мне сегодня на ужин блинчики, хорошо?
* * *
- Прыгай! - командует Елка, и Бим прыгает с середины лестницы. Лестница стоит, плотно установленная возле стены на стройке. От прыжка лестница трясется.
- Не нравится мне это, - говорит Бим, вытряхивая песок из кроссовка. - Это не по-настоящему все. Сколько я так еще буду учиться? Год? Два?
- Ну почему год, - спорит Елка, садясь на землю рядом с ним. - Может быть, полгода.
- Полгода, - вздыхает Бим. - Полгода! Это же сто лет вообще. Мне надо как-то себя заставить.
- Ты же и так себя заставляешь. Каждый день прыгаем тут.
- Я заставляю себя учиться. А мне надо заставить себя прыгнуть. Придумать что-то, что будет меня - ну как будто сталкивать со стены.
Елка задумывается.
- Ты хочешь, чтобы я залезала с тобой на стену и сталкивала вниз? А как я потом буду слезать оттуда?
- Нет, нет. Не ты. Нужно что-то, что я могу сказать себе сам или просто вспомнить. И – все, полетел.
Елка прыскает в кулак и заваливается на Бима, передразнивая его:
- И все, полетел! Это «крылья» называется! Вспомни о чем-нибудь, что летает. Об утке, например.
- Или об утюге, - грозится Бим. - Я сейчас тебе покажу, как летают утюги.
- Тут нет утюгов, - быстро говорит Елка, отодвигаясь.
Бим молчит. Потом встает и по лестнице лезет на стену.
- Бим, - кричит Елка, - у тебя же оттуда еще ни разу не получалось спрыгнуть!
- Я не Бим. Я лев.
Бим стоит на стене и чешет ногой ногу. Ему высоко и страшно.
- Скажи мне что-нибудь, - просит он.
Елка смотрит вверх, задрав голову.
- Ты лев, - говорит она.
- Я знаю, – уныло отвечает Бим. – Кажется, львы не летают.
- Летают, - с горячностью возражает Елка. И вдруг смеется: - Только не очень высоко…
Бим смеется на стене, а Елка смеется внизу. Потом Бим находит на стене какой-то камушек и швыряет вниз, в Елку, а она подбирает с земли обломанную ветку и подбрасывает вверх. Бим переступает ногами по стене.
- Я еще час буду так стоять. Но потом все-таки спрыгну, так и знай.
Елка не отвечает. Она щурится, смотрит на солнце и вдруг говорит негромко:
- Белла.
- Что? - не слышит Бим со стены.
- Белла, - говорит Елка погромче. Бим стискивает зубы.
- Не слышу! - кричит он.
- Белла, - вопит Елка, прыгает вдоль забора и размахивает руками, - Белла, Белла, Белла! Ты никогда ей не докажешь ничего, потому что ты трус! И Белла это знает, точно, да!
Елка жестикулирует куда-то вдаль, Бим зажмуривается, отталкивается согнутой ногой и под Елкино «Белла, Белла, Белла!» прыгает со стены. Приземляется, падает на ладони и открывает глаза. Елка стоит рядом с ним.
- Я бы никогда в жизни не спрыгнула с закрытыми глазами, - говорит она.
* * *
- Наша школа неустанно инициирует моральные и материальные вложения в такие важные общечеловеческие ценности, как знания, доброта, уважение к ближнему и культура развития ребенка.
- Еще раз. Не тараторь, делай паузы между словами.
- Наша школа… неустанно… Инициирует моральные и материальные вложения…
Елка зевает.
- Еще раз. Не спи.
- Наша школа, неустанно, инициирует, моральные, и, материальные…
- Яэль!
- Наша школа… Мама, я устала!
- Я тоже устала. Но ты же не хочешь явиться завтра неготовой на показ своей речи.
- Я готова!
- Ты абсолютно не готова. Ты тараторишь, глотаешь слова, нечетко выговариваешь артикли.
- А по-моему…
- Никого не интересует твое «по-моему». Давай сначала.
- Уважаемый господин президент, уважаемый директор школы, уважаемые гости, дорогие друзья. Я горда тем, что стою на той трибуне…
- На этой.
- Что «на этой»?
- На этой трибуне.
- Я так и сказала.
- Ты сказала «на той». Давай сначала.
- Я горда тем, что стою на той трибуне…
- Яэль!
- А сейчас что?
- Ты опять сказала «на той».
- Что «на той»?
- На той трибуне.
- Я так и сказала.
- Да, ты так и сказала.
- Тогда что не так?
- На этой! Надо было сказать «на этой».
- А я что сказала?
- На той.
- Дурацкая какая-то трибуна, - ворчит Елка и отправляется на кухню. – Я попить.
Она долго возится у холодильника, вынимает воду, шумно пьет, доливает себе еще. Мама стоит в дверях.
- Яэль, я не понимаю. Как можно быть настолько несознательной?
Елка пьет воду.
- Зато я красивая, - говорит она между глотками.
- О, кстати, - говорит мама и выходит из кухни. – Чуть не забыла. Допьешь – иди сюда.
Елка заходит в мамину спальню, где возле окна стоит большое зеркало. Мама подходит к ней.
- Сними с волос резинку, - говорит она.
Елка распускает волосы и трясет головой. Мама хлопает дверцей своей прикроватной тумбочки и что-то щелкает у Елки возле уха. На пол падают пушистые пряди.
- Ты что? – вопит Елка, отскакивая. - Ты что, сошла с ума?
Мама берет ее за плечо и возвращает обратно к зеркалу.
- Я не могу допустить, чтобы моя дочь выступала перед президентом в таком лохматом виде, как ты обычно ходишь. Ты думаешь, я не знаю, что ты снимаешь резинку с волос, как только выходишь из подъезда? Если я выпущу тебя из дома с длинными волосами, перед президентом будет выступать метла.
Ножницы щелкают и щелкают. В зеркале отражается худенькая девочка с длинной шеей.
- Уши, - говорит она шепотом.
- Ерунда, - отмахивается мама. – Никого твои уши не интересуют, а выглядишь ты аккуратно.
- Уши, - повторяет Елка, не отрываясь от зеркала.
- Да ну тебя, - машет рукой мама, - ты совсем устала. Иди-ка спать.
* * *
- Вы строите будущее того мира, в котором все мы будем жить!
Директор стоит у окна и смотрит на школьный двор.
- Майя, пожалуйста, повтори, последнюю фразу.
- Вы строите будущее того мира, в котором все мы будем жить!
- Может быть, «в котором все мы живем»? – задумывается директор.
На диване в директорском кабинете сидит учительница английского.
- Попробуем, - говорит она. – И погромче, хорошо?
Майя откашливается и поправляет челку.
- Вы строите будущее того мира, - звенит ее голос, - в котором все мы живем!
Майя высокая и прямая. У нее длинные светлые волосы и серые, широко расставленные глаза.
- Красивая девочка, - говорит директор.
- Конечно, - улыбается учительница. Майя краснеет.
Открывается дверь и в кабинет директора входит Елка.
- Здравствуйте, - говорит она шепотом. – Вот… Я пришла. Я сказать хотела.
Директор смотрит удивленно. Учительница английского встает с дивана.
- Яэли, что случилось? Что у тебя на голове?
На голове у Елка шерстяная шапка - из тех, что школьники зимой надевают в спортивные походы. Шапка надвинута до бровей. Из воротника рубашки торчит худая шея.
- Я хотела сказать, - говорит Елка, - что пусть лучше выступает Майя. Я не буду.
- Почему? – изумляется директор. – У тебя же отличная речь! Разве ты не хочешь, чтобы мы послушали тебя сейчас?
Елка качает головой. Голова в шапке качается на тонкой шее, как круглый цветок на стебельке.
- Я думаю, американскому президенту нужен кто-то поэсте… поэстетичнее, чем я.
Учительница английского выходит из кабинета и выводит Елку за собой. В коридоре она одним быстрым движением снимает с Елки шапку и видит стриженую кудрявую голову.
- А, - говорит Елка. – Это мама меня подстригла.
- Понятно, - говорит учительница. – Ты поэтому так решила?
- Нет. Просто так.
- Понятно, - еще раз говорит учительница.
На каменном полу лежит солнечный луч. Он пересекает квадраты пола, Елкину ногу и колено учительницы английского, а дальше выходит за окно.
- Пожалуйста, скажите ему, - Елка указывает подбородком на дверь директорского кабинета. – Я не буду выступать.
- Скажу, - говорит учительница английского. – А ты не передумаешь?
Елка смотрит на солнечный луч.
- Нет. А у Майи хорошая речь?
- Неплохая. Но твоя лучше.
- Тогда знаете что? – говорит Елка, оживляясь. - Пусть тогда Майя берет мою.
Учительница английского задумывается.
- А ты точно не будешь потом жалеть?
- А зачем мне речь, если я не буду выступать?
«Сейчас она скажет «понятно»», думает Елка.
- Понятно, - говорит учительница английского. – Тогда мне нужна твоя речь.
- Вот.
Елка вынимает из кармана смятый лист.
- Она тут немножко того. Помялась. Не-эс-те-тич-но. Но вы же прочтете, да?
- Я постараюсь, - кивает учительница английского. – Я неплохо умею читать по-английски.
- Понятно, - говорит Елка и смеется, делаясь похожей на обаятельного мальчика. И становится видно, что ей очень идет её новая стрижка.
* * *
По школьному двору, в тени от живой изгороди, слоняется Бим, играя сам с собой в футбол бутылкой из-под кока-колы. Он разбегается и изо всех сил бьет по бутылке, стараясь, чтобы она попала между железными опорами турника. Бутылка взлетает вверх и улетает за живую изгородь.
- Гол, - говорит Елка, подбегая, - пошли домой.
- Сегодня считаем кошек, - предупреждает Бим.
Они выходят из школы, оглядываясь по сторонам. Навстречу им неторопливо бредет черная кошка с белой грудкой.
- Раз, - говорит Бим.
Елка крутит головой. Кошек не видно, зато на школьное ограждение садится трясогузка.
- Трясогузка, - говорит Елка.
- Не считается, - говорит Бим.
Черная кошка с белой грудкой подходит к ограждению и садится под ним. Трясогузка чистит перышки. Елка делает несколько шагов назад, подходит к кошке и садится перед ней на корточки.
Кошкина шерстка бархатная наощупь, как портьеры в школьном актовом зале. Кошка мурлычет и трется о Елкины ноги.
- Два! – кричит Бим, показывая вперед. Там на дорожке сидит худой полосатый кот с большими торчащими ушами.
- Это я, - говорит Елка, отрываясь от кошки.
- Почему?
- Уши.
Бим смотрит на нее, наклонив голову. Присматривается. И сообщает, глядя на кота:
- А тебе классно с этой новой стрижкой.
Черная кошка тоже смотрит на кота. Кот следит глазами за трясогузкой.
- Я знаю, - говорит Елка. – Пошли уже отсюда.
|
|
(77 comments | comment on this)
|
| Monday, May 19th, 2008
| |
2:45 pm - Здравый смысл
|
Это не психология, это здравый смысл.
(из профессионального разговора)
Мы встречались с моей старшей коллегой Леей. И, между рабочими разговорами, Лея рассказывала мне про свои трудовые будни матери израильского сержанта.
Сержант, сероглазая Шуламит, всю жизнь отличалась тем, что дети называют самостоятельностью, а их родители - ослиным упрямством. Вооруженная упрямством и автоматом, Шуламит служит командиром отделения в части для бойцов с особыми обстоятельствами. В израильской армии и такое есть.
В большинстве случаев «особые обстоятельства» израильского солдата заключаются в том, что до призыва он успел сменить несколько школ (и хорошо, если не пару тюрем), попробовать наркотики, вылететь из какого-нибудь социального интерната и приложить все усилия для того, чтобы с подобным прошлым его все-таки взяли в армию. Армия, в принципе, не дура, поэтому вовсе не стремится взять под свои знамена кого попало. Чем больше у юного неформала осложнений с полицией и чем меньше за его плечами школьных лет, тем выше шанс, что в армию его просто не призовут. Есть даже такой параграф, «отсутствие совпадения». В смысле, не совпадаешь ты с армией, мужик. А она с тобой.
Но если солдат «с особыми обстоятельствами» очень хочет (а он, как правило, очень хочет, потому что неформальность – неформальностью, а в жизни продвигаться как-то надо, да и аттестат зрелости вне стен школы куда легче сделать в армии, чем без нее), его все-таки призывают. И определяют на первый год в такие подразделения, где он сможет «успешно реализовать свой скрытый до времени потенциал». Иными словами, где ему четко объяснят, как надо себя вести, а как - не надо, по поводу чего он вначале будет грубо ругаться, а впоследствии – искренне благодарить. Вот с этими солдатами (причем в основном на этапе «грубо ругаться», потому что до благодарности еще нужно дослужиться) и работает сержант Шуламит, дочка Леи.
Шуламит девятнадцать лет. У нее очень светлые внимательные глаза, длинные волосы и железная выдержка. Кроме того, у нее есть мама, Лея. Железная выдержка (которую некоторые тоже называют ослиным упрямством) сержанту досталась в наследство именно от нее.
Обычно Лея начинает день с того, что звонит своему солдату. Или солдат звонит ей. Члены этой семьи не отличаются разговорчивостью, поэтому общаются они недолго.
- Ну как? – спрашивает Лея, глотая утренний кофе и попутно делая записки в блокноте: кому позвонить и что успеть за день. Она руководит крупным психологическим центром, и дел у нее много.
- Нормально, - отвечает сержант Шуламит откуда-нибудь с юга, где они ночью брали в учебном порядке очередную башенку с водокачкой. – Спать хочу.
- Тебе одеяло привезти? – спрашивает Лея. – У вас там холодно по ночам.
- Нет, мне тепло, - отказывается Шуламит. – Привези холодного какао.
- Сегодня? – уточняет Лея, бросая взгляд на часы.
- Нет, в пятницу, - просит Шуламит. – Ящик. Мне нужно солдат угостить, они скучают.
- Ладно, - говорит Лея. – Привезу.
В пятницу она садится в машину, загружает ящик с картонными пакетами холодного какао и в течение нескольких часов едет на юг. Там подходит к проходной и машет рукой дежурному. Дежурный машет рукой в ответ и выходит встретить.
- А сержант Шуламит на тренировке, - говорит он. – У них с утра – рукопашный бой.
- Неважно, - отвечает Лея и выгружает из багажника ящик - у меня все равно времени нет. Вот, это ей. Занесешь?
- Занесем, - соглашается дежурный и зовет куда-то в глубину: - Эй, ребята, тут для сержанта какао привезли, затащите к ней в комнату кто-нибудь.
Лея благодарит и уезжает обратно в центр страны, где у нее в тот же день запросто может быть встреча с каким-нибудь членом Кнессета, парой журналистов и со своей рабочей группой. Или с министром просвещения. По дороге Лея звонит дочери, вернувшейся с тренировки.
- Ну как? – спрашивает сержант, усталый от рукопашного боя.
- Нормально, - отвечает Лея, - я тебе там какао привезла.
- Спасибо, - говорит сержант, - а одеяло нет?
- А одеяло папа завтра закинет, - говорит Лея и смотрит на часы. Министр ждет. – Я пошла работать.
- Ага, - отвечает сержант, расчесывая длинные волосы, мокрые после душа. – Не забудь про одеяло, хорошо? У нас тут холодно по ночам.
Иногда Шуламит звонит в неурочное время. Лея поднимается по звонку быстрее, чем солдаты ее дочери – по тревоге.
- Ну как? – спрашивает она, привычно проверяя глазами часы.
- Устала, - жалуется Шуламит. – Сил нет.
- Ты молодец, - говорит Лея. – Я бы на твоем месте еще и не так уставала. А ты еще ничего.
- Я еще ничего, - соглашается Шуламит. – Это да.
Или ночью:
- Мама, я потеряла сумку!
С юга, с базы. Черт знает где, в четырех часах езды от дома.
- Что у тебя в ней?
Плачет.
- У меня в ней всё! А главное – доклад на завтрашнее утро, который я готовила три недели. Ну и всё, что нужно для дежурства, тоже.
- Так, - соображает Лея, - у тебя дома есть черновик доклада?
- Есть. В столе.
- Ладно. Я сейчас тебе его привезу. До утра успею.
За окном темнота. Лея будит мужа.
- Шуламит потеряла сумку.
- А в сумке что?
- Доклад.
- У нее есть черновик, в столе, - говорит муж, почти не просыпаясь. – Ты отвезешь или я?
- Я, - говорит Лея, одеваясь, - у меня с утра встреча с мэром Беер-Шевы, я посплю в машине пару часов.
Опять звонок.
- Мама, послушай. Тут есть интернет. Ты можешь отсканировать доклад и прислать мне его по интернету? Я попрошу, мне распечатают.
- Ладно, - говорит Лея.
Она сканирует доклад и отсылает по интернету на юг страны, где сержант Шуламит с утра находит способ его распечатать.
- Получила? – на втором телефоне у Леи ждет директор какой-нибудь школы, с которой она работает.
- Ага.
- Все в порядке?
- Ага. Спасибо.
- Когда-нибудь ты так автомат потеряешь.
- Не потеряю.
- Не теряй.
И разошлись по своим делам. Лея любит знать, где в данный момент находится ее дочь. Шуламит не очень любит отчитываться, где она в данный момент находится, но знает, что в ряде случаев лучше отчитаться. Просто страховки ради.
- Ты понимаешь, - рассказывает мне Лея, - она считает, что очень самостоятельная. Она и правда очень самостоятельная. Но ей девятнадцать лет.
Для Леи «девятнадцать лет» - абсолютно цыплячий возраст. Сержант Шуламит делает вид, что это не про неё.
* * *
- Звонит на прошлой неделе, - Лея пьет кофе, смеется темными глазами и рассказывает. – Ты где, спрашиваю.
На всякий случай спрашиваю, она же может где угодно быть.
- Да так, - отвечает. - Я тут… в Офаким.
- Господи, что ты делаешь в Офаким?
Это на краю света, и край этот, как бы так сказать. Не самый благополучный.
- Да у меня тут, - говорит, - дезертир. Я еду его арестовывать.
Ты понимаешь, да? Там у нее дезертир. И она едет его арестовывать.
- Ты одна, - спрашиваю, - едешь?
- Ну да, - отвечает, - одна. Моя напарница на базе, а больше некому. Но ты не волнуйся, я с оружием.
- А куда ты к нему едешь, с оружием?
- Ну как «куда». Домой.
(Дезертировать из израильской армии довольно просто. Нужно выйти за ворота базы, сесть на рейсовый автобус и уехать домой. Через какое-то время туда за вами приедет ваш командир и, ругаясь, потому что у него пропадает рабочий день, увезет вас обратно на базу. Эта операция и называется «арест дезертира»).
То, что Шуламит с оружием болтается одна посреди черт-знает-где меня, конечно, очень успокаивает. Но вот то, что она сейчас пойдет домой к своему дезертиру (а дом у него может быть какой угодно, от бедной квартирки многодетной семьи до притона местной наркомафии), мне не нравится. Тем более одна. Неизвестно еще, что это вообще за дезертир.
- Так, - говорю я ей. - Стой там и никуда не ходи. Я сейчас приеду.
Приезжаю. Стоит сержант, с оружием, посреди города Офаким. Весь трепещет.
- Мама, - говорит с укоризной.
- Ладно, - говорю, - пошли к твоему дезертиру.
Она начинает на меня шипеть. Потому что в ее служебном положении, как я могла такое подумать, куда она со мной пойдет, ей неудобно. Сговорились, что она пойдет одна, а я посижу под окнами в машине. Подъехали к дому.
- Ну вот, - говорю, - я тут встану.
- Нет, - вопит, - тут тебя видно! Езжай вон в те кусты.
Отъезжаю в кусты.
- Все еще видно, - кричит и машет на меня рукой, - дальше, дальше!
Отъезжаю дальше. Скрываюсь в кустах практически целиком. Это не кусты, это лес какой-то, от моей машины даже зеркал не видно.
- Так тебе хорошо?
Отходит на пять шагов, смотрит критически.
- Так, - говорит, - хорошо. Ну я пошла.
- Нет, подожди. Где он живет?
- Как «где», в этом доме.
- Нет, квартира какая.
- А какая тебе разница?
- Я должна знать, - говорю, - где его окна.
- Ну, пятая квартира.
Шевелю губами, высчитываю окна. Понятно. Те белые, с геранью.
- Иди.
Отходит.
- Мама!
- Что тебе?
- Не высовывайся из окна!
Сижу. Чтобы не терять время – работаю. Звоню серьезным людям. Окно открыла, но послушно не высовываюсь. Сижу в засаде. Курить нельзя, дым пойдет. За водой сходить нельзя, но у меня бутылка воды с собой. Кусты шевелить нельзя, а то дезертир из окна подумает, что сержант за ним приехал с мамой, и перестанет уважать сержанта. Вообще ничего нельзя, они же в любой момент могут выйти. Меня по телефону коллега спрашивает – ты где? – а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить «сижу в засаде». Но не отвечаю, потому что засада у меня тайная. Написала два деловых письма, сделала штук пять звонков, ребенка нет. Окна пятой квартиры, белые, с геранью. Вокруг тишина. Сижу в кустах. Проходит полчаса. Шлю Шуламит смс: «как дела». Не отвечает. Шлю еще одно: «отзовись, волнуюсь». Молчит. Планирую, как буду взламывать дверь. У меня в багажнике есть пила, мы недавно в лес ездили, костер разжигать. Вот пилой, думаю, можно дверь взломать? Шлю смс: «отзовись немедленно». Нет ответа. Пилой, наверное, нельзя, но у меня еще есть набор отверток. Динамита нет, в следующий раз возьму. Почти час прошел, что она там делает со своим дезертиром?
Через час выходят. Втроем. Мой сержант, её дезертир и его мама. Рядышком. То есть сержант с мамой рядышком, а дезертир сам по себе. С автоматом. Идут к остановке. Мне появляться нельзя, я за ними тихо-тихо еду и маскируюсь под кусты. Стоят, ждут автобуса, дезертир курит, сержант с его мамой разговаривают. Я сижу в засаде. Приходит автобус, дезертир с мамой прощаются, сержант с мамой дезертира прощаются, дезертир в автобус залезает, сержант лезет за ним и за спиной показывает мне кулак.
Я потом спрашиваю Шуламит:
– Чем вы там целый час занимались?
- Ну как же, мама, - отвечает она. – Я там сидела в салоне с его родителями. Надо же было с ними поговорить об их ребенке.
- А почему на мои смс не отвечала?
- Мне, - говорит, - было неудобно.
Я сопроводила их с дезертиром до базы. Слава Богу, на шоссе мне не приходилось прятаться в кусты. Мало ли мам по шоссе ездит.
* * *
Пока Лея рассказывала мне всё это, ей как раз позвонила Шуламит. Просто сказать, что все в порядке. Лишних вопросов Лея не задавала, в порядке – и хорошо.
- А знаешь, - сказала она мне мечтательно, - мне даже понравилось в засаде сидеть. Тихо, спокойно, никуда не идешь, никто тебя не видит…
- Ну да, - ответила я, - только у тебя же наверняка телефон звонил каждые десять минут.
У Леи телефон действительно звонит каждые десять минут. А в рабочее время – каждые пять.
- Звонил, - печально согласилась Лея.
Покосилась на меня и добавила:
- Но всё обошлось. Я поставила его на бесшумный режим, а говорила очень тихо. Поэтому меня в тех кустах никто не слышал.
|
|
(134 comments | comment on this)
|
| Thursday, May 15th, 2008
| |
6:07 pm - То "ме", которое говорит коза
|
День начался удачно: я встала в половину седьмого утра. Причем не потому, что сошла с ума. И не потому, что наслаждалась творческой бессонницей. Хотя, увы, и не потому, что меня поднял с постели приступ невыносимого счастья.
В половину седьмого утра я встала делать уроки по чтению.
Чтение должно было быть сделано вчера. По теме "домашние животные". Причем не мной, человеком и без того вполне начитанным (тем более с утра), а совершенно другим человеком, ученицей первого класса. Но ученица первого класса (а заодно и ее папа, новый репатриант, всего двенадцать лет топчущий ботинками сорок пятого размера Святую Землю, где все говорят на "этом вашем иврите") не знает на "этом вашем иврите" некоторых слов. А именно: она не знает на иврите слова "мычать", слова "ржать", слова "мяукать", слова "кукарекать" и так далее. Слова "иа-иакать" (сочтем это авторским переводом) она тоже не знает. Зато все эти слова знает ее бедная мама, которая, к сожалению, в стране с "этим вашим ивритом" практически родилась, ну так, плюс-минус шестнадцать лет, и по дороге много раз блеяла, не единожды кукарекала, довольно часто лает и регулярно мычит. А также приходит с работы в половине двенадцатого ночи.
Ученице первого класса (а также ее папе) с устатку было невдомек, что на свете существует такая полезная штука, под названием "словарь". И действительно, зачем словарь, когда есть мама. Но вечером мамы нет. Зато мама есть утром! "Я встану пораньше и доделаю уроки с мамой", - решила ученица первого класса. "Конечно", - решил папа. То, что для того, чтобы ученица встала пораньше и сделала уроки с мамой, еще и мама должна "встать пораньше", ни одному из них в голову не пришло. Очевидно, они убеждены, что "мама" - это, в целом, такой полезный агрегат, автоматически прилагающийся к учебнику чтения для первого класса.
В половину седьмого утра мама встала и разбудила ученицу. В половине седьмого утра мама не является милым, приятным человеком, с которым хочется иметь дело. В половину седьмого утра мама не является никем. Она хмуро тычет пальцем в учебные картинки и издает те звуки, которые издают изображенные на картинках животные. При этом мама кусается и лягается ровно как они (не картинки, а животные, натурально).
Из окна слышится нежное "ме-е-е" - это соседи выпустили погулять козу. А мама накануне поздно ночью переводила эти самые "эканья" и "беканья" и писала их по-русски в ивритском учебнике печатными буквами - для того, чтобы нахальная ученица все-таки что-то сделала сама ради своего задания. Хотя бы самостоятельно прочла перевод. С "мычаньем", "лаяньем" и "ржаньем" мама справилась на ура. Что по-русски делает осел, мама не решила даже при помощи папы (а на иврите для того, что говорит осел, есть специальное слово. Иврит - язык древний, можно сказать, природный, и в нем для всего есть специальное слово). Поэтому осел в мамином переводе "говорит иа-иа". А вот с козой, точнее, овцой, вышла промашка. Овца в детском учебнике издает звук "ме". Мама точно знает, что НА САМОМ ДЕЛЕ овца издает звук "бе". У мамы под окнами живут овцы. И козы у мамы под окнами тоже живут. Поэтому мама в курсе, кто из них говорит что. Но с учебником не спорят, особенно с чужим. Поэтому мама тупо перевела звук "ме" (якобы издаваемый овцой, хотя на самом деле издаваемый козой) как "мекает" и ушла спать. Когда с утра несчастная ученица первого класса по слогам читала мамин русский перевод незнакомых ей ивритских слов, ее приятно удивила творческая свобода переводчика. Слово"мекает" было неизвестно ей до сих пор, но стало известно в семь утра. В этот момент маму осенило.
В семь утра и пять минут за столом сидела, в общем, довольная жизью ученица, хихикала и издавала разнообразные животные звуки. По комнате вышагивала бледная с недосыпа мама и, нервно поглядывая в окно, повторяла: "блеет... блеет... БЛЕЕТ, ч-черт!"
А за окном элегически раздавалось: "ме-е-е... ме-е-е... ме-е-е..."
На секунду мама остановилась. На ней вопросительно остановились глаза ученицы первого класса.
- Послушай, - задумчиво сказала мама, - если овца говорит "бе", и это называется "блеет". То как тогда называется то "ме", которое говорит коза?
Ученица первого класса размышляла недолго.
- Млеет, - с уверенностью ответила она.
|
|
(66 comments | comment on this)
|
|
|
|
|