?

Log in

I'm reviewing the situation

> recent entries
> calendar
> friends
> profile
> previous 20 entries

Thursday, September 1st, 2016
11:01 am - Сентябрь. Мы пережили лето
Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Ангелина Евгеньевна приближается к супермаркету.
В одной руке у нее кошелка, в другой тележка, 
В третьей сумка на колёсиках по имени Дарья.
Подмышкой авоська и кошелек.

Толик просит курочку, Борик - курточку,
Наташа - яблок, сыра и сельдерея.
Степан Антонович ест только постное, Маргарита Васильевна любит копченое,
Вася жует что дали, главное - много,
Мама четвертый год не встает с постели.

Ангелина Евгеньевна бросается в очередь. 
У нее давление двести сорок на восемьдесят.
У нее приливы, нервы и недержание. Наташа хочет новые сапоги,
А еще собаку. Собаку еще куда же!
С ней надо гулять, а кто это будет делать.

Во дворе уже месяц стройка, в природе осень. 
Ангелина Евгеньевна отоваривается в молочном отделе.
Новые сапоги стоят столько же, сколько осень,
Стройка, собака, куртка и курица, вместе взятые.
Гомеопат запретил курить. А она никогда не курила.

В этот момент появляется добрая фея.
Машет палочкой и говорит приветливо:
- Ангелина Евгеньевна, какое твое желание? Загадай любое, я все исполню немедленно.
Нет, она говорит не так. Она говорит:
- Гелечка! Ты моя быстрая ласточка, любимая девочка. Я куплю тебе воздушный шарик и кофточку, мы поедем кататься на карусели.
И улыбается, как в шестьдесят девятом году.

Ангелина Евгеньевна садится на пол супермаркета,
Трясет косичками, отчаянно брызжет слезами 
И кричит: 
- Купи мне куклу в зеленой шляпе! Куклу за восемь рублей и пятнадцать копеек!
Добрая фея склоняется в белом халате. Укол, корвалол, попейте водички, адрес?
Ангелина Евгеньевна забыла адрес. Улица Кирова, а помимо? Город какой?

А город - тот самый, все очень просто. Он стоит за дверью, в него не стоит очередь. 
Ангелина Евгеньевна выдыхает. Встает, благодарит окружающих, глотает лекарство, выходит из магазина.
Несет кошелку, авоську, куртку, катит Дарью. В Дарье курица, сыр, сметана, сельдерей, сапоги, селедка.
Отдельно в коробке - кукла в зеленой шляпе.
Бабочка по законам аэродинамики летать не может.
Но она летает.

(13 comments | comment on this)

Monday, June 27th, 2016
2:09 am - Нытьем и черешней
В жару я спасаюсь нытьем и черешней. Точнее, нытьем, черешней и красотой.

Летом во мне просыпается фруктовый сноб, и я хожу пешком в дорогой фруктовый магазин, где круглый год есть все. Зимой там тоже есть черешня, но продается поштучно. А летом лежит горой. Каждая ягодка — эстетическое совершенство. Пробовать необязательно, на вкус они все одинаковые. Можно просто стоять и смотреть.

В этом магазине не то что бы продукты особо дорогие - просто, видимо, в цену включены входные билеты. Ярмарка фруктового тщеславия: дыня кичится, арбуз выпендривается. Лоснятся толстые персики, как щеки у Красной Шапочки. Нектарины такие, что их не то что хочется купить, на них хочется жениться. Я сегодня женилась на пятерых. Потом подумала, что нектарины мне, в общем, не нужны, и добавила к ним шестого. Или шестую? Какого рода нектарин? Красота не имеет пола. Запах от этих нектаринов можно есть, он вполне осязаем и оседает сладостью на губах. Наклонись и нюхай, запомни, возьми с собой. В жару все равно невозможно носить ничего тяжелее запаха.

Иду обратно, рядом скользит полуголый мальчик. То ли опаздывает в университет, то ли стянул что-то с прилавка и теперь убегает, то ли террорист. Но мальчик красив настолько, что впору бежать за ним, чтобы еще посмотреть. Тоже совершенство, как нектарин. Так же лоснится, только очень торопится. Слишком жарко так торопиться. Проще бросить на землю нектарин, пусть катится, а я за ним пойду.

Неспешно идет сквозь жару беременная женщина, покачивается, вздыхает, очень ей тяжело. Все-таки жизнь неумолима. Она прет напролом, раздирая все на своем пути. Когда рожать, кого рожать, от кого рожать, эти наши интеллигентские штучки. Сила жизни — в умении проламывать асфальт. Все остальное можно догнать и съесть, как нектарин. Но, если от него останутся косточки...

* * *
По какой-то ссылке вышла на фотографии шведской королевской семьи на национальном празднике. Там на трибуне вместе с родителями королевские внуки — белокурая девочка-наследница и ее крошечный младший брат. Смеются, машут лапками многотысячной толпе.

Потом они на концерте, к ним подходят актеры и музыканты. Им вручают подарки, с ними фотографируется дирижер и солисты хора, их поздравляют, в их честь поют отдельную песню. День бесконечный, программа большая. Девочка поскучнела, мальчик заснул на руках.

Родиться принцем означает, что у тебя всегда будет место в первом ряду. И что ты никуда не сможешь оттуда уйти.

* * *
Приятель жалуется — слушай, мне сорок лет. С утра у меня мигрень, вечерами болит спина. На глазах очки, на зубах коронки, в обуви ортопедические стельки. От сухомятки запор, от жирного гастрит, от вина изжога. Без таблетки из дома не выйдешь, без крема на пляже не позагораешь, без сна вообще не жилец. Но я же, вроде, здоровый человек!

Ну да, говорю. Ты и есть здоровый человек. Так выглядит здоровье. Потому что болезнь выглядит совсем не так.

Или вот: работаешь без конца, деньги тратишь исключительно на детей. Питаешься дома, не в ресторанах, носишь хлопок, расслабляешься на диване. По доходам уверенно входишь в средний класс и даже кое-где из него выходишь. Почему же в итоге у тебя накоплений — раз в год, вывернув все карманы, отвезти семью к ближайшему морю, туда самолетом, обратно пешком? Ты же, вроде, богатый?

Ну да, именно так и выглядит богатство. Бедность выглядит не так.

У меня же прекрасные легкие дети! Почему же они непослушные, шумные, не гении в математике, и в комнате у них постоянно бардак?

Все просто: так и ведут себя прекрасные легкие дети. Тяжелые дети ведут себя совсем иначе.

Но у меня же хорошее воспитание, хорошее настроение! Хорошая жизнь, хорошая голова. Почему же… Все верно. Хорошее тело, хорошее лето. То, что у нас есть — это оно и есть. Когда оно больше не будет хорошим? Когда его не будет.

А вот еще: я же, вроде, быстрый! Почему же все у меня занимает столько времени? Любые процессы, все изменения? Да и само понимание?

Все просто: «столько времени» - это и есть «быстро». Медленно — это гораздо дольше.

А как же жизнь? Она же короткая, получается?

Нет. Она длинная. Очень длинная: семьдесят, восемьдесят лет. И за них ты успеешь то, что успеешь. Так и выглядит длинная жизнь. Короткая жизнь — это совсем другое.

Еду после работы мимо парка, где по аллее каждый вечер ковыляют два старичка. Я их знаю лет двадцать, они были красивы, как бывают красивы породистые немолодые люди. Они были веселыми, боевыми, ездили заграницу, собирали картины, смеялись моим анекдотам. Сейчас как будто уменьшились вдвое. Старушка согнулась, старик опирается на костыли. Меня не узнали. Волочат ноги, три шага в пять минут.

Так выглядит счастье. Несчастье выглядит не так.

* * *
Родиться человеком означает, что у тебя всегда будет место в первом ряду. И что ты никуда не сможешь оттуда уйти. До тех пор, пока от тебя не останутся косточки.

Не ной. Потом из них прорастет черешня.

(109 comments | comment on this)

Wednesday, April 13th, 2016
9:37 pm - Анна и Эльза идут к психиатру
Тяжелые шторы были задернуты по всей кухне, кроме маленького островка на подоконнике: там принимал солнечную ванну кустик анютиных глазок по кличке Клумба. Остальное пространство напоминало тенистый аквариум, в котором вяло шевелили плавниками две сонных рыбы. Этим утром рыб звали Анна и Эльза.

- У меня есть булочки, - сказала я нейтральным тоном. Эмоции противопоказаны человеку, проспавшему три с половиной часа. - Теплые. Я зашла в пекарню.

- Хочу булочку! - сказала Анна.
- Хочу спать, - сказала Эльза.
- Хочу удавиться, - призналась я.
- О! - сказала Эльза.
- Хочу булочку, - сказала Анна.
- Ну да, - сказала Эльза. - А потом удавиться.
- О! - сказала я.

Это было начало прекрасного дня. Мы втроем собрались пойти в детский сад, чтобы провести там день рождения Роми для группы из тридцати пяти детей. Роми - младшая сестра Анны и лучшая подруга младшей сестры Эльзы, лучшей подруги Анны. Про Анну и Эльзу (тогда их еще звали Муся и Котяня, а в миру вообще-то зовут Таир и Михаль) я писала, например, здесь. Или здесь. Эти двое были отличным тандемом говорящих гномов, а спустя десять лет превратились в не менее роскошный тандем сознательных людей. К сожалению, с приходом сознательности уходит умение радоваться раннему утру. Подростки всегда недосыпают, им по статусу положено. А я в принципе не умею «досыпать», потому что в сутках двадцать четыре или сколько там часа, а дел гораздо больше.

Праздник в детском саду был назначен на десять утра. К половине восьмого я отвела туда детей, зашла в за булочками и вернулась домой, где меня ждали будущие Анна и Эльза. День рождения, как вы уже догадались, был посвящен проклятию всех сознательных людей и восторгу всех несознательных, особенно Роми: мультфильму «Холодное сердце». Мы собирались нарядить старших девиц в костюмы героинь и рассказать детям сказку. Ничего сложного, небольшой дивертисмент на полчаса плюс торт - остальную программу готовила воспитательница. Святая женщина.

Я сварила кофе и выложила булочки. Возникший запах несколько примирил Эльзу и Анну с реальностью, а меня — с существованием детских садов. Но я все еще предпочитала, чтобы все это происходило не со мной.

- Надо придумать сказку, - напомнила Михаль. Она у нас самая ответственная, когда проснется.

Со сказкой дела обстояли так. В садике принято приносить на день рождения торт и маленькие подарки-сюрпризы для всех детей. Детей, как уже было сказано, тридцать пять, поэтому сюрпризами редко бывают живые слонята или новые айфоны. Чаще крошечные упаковки цветного пластилина или ластики в форме карты Израиля. В моем случае все было сложней, потому что накануне я случайно купила тридцать пять драконов.

(Сцену в магазине при оптовой закупке драконов, из них примерно трети — с одной головой, половины — с двумя, какого-то количества — с тремя и несколькими вообще без головы, мы оставим за кадром. Скажу только, что мне сделали скидку за тех, что без головы, продав за полцены тех, что с тремя).

В отличие от упаковок живых слонят, драконов в детском коллективе нужно хоть чем-то оправдать. Можно, конечно, раздать всем детям про дракону и мрачно скомандовать: «Огонь!», но лучше приделать идеологическую базу. Хотя бы на уровне «этого дракона зовут Садист, он каждое утро чистит зубы».
- Этого дракона зовут Садист? - заинтересовалась Эльза. - А как тогда зовут остальных?
(Мазохист, Анархист, Фашист, Контрабандист, Анархо-синдикалист и так до тридцати пяти. Последним будет Эгоист).
- Это меня зовут Садист, - призналась я. - Пейте лучше кофе.
- Надо придумать сказку, - напомнила Михаль.
- Ладно, - я вздохнула. - Идея такая: сказка будет называться «Анна, Эльза и дракон». Или, лучше, «Анна, Эльза и дракониха». Мы разовьем вокруг драконихи какой-нибудь сюжет, а потом выдадим детям маленьких дракончиков в качестве финального аккорда.
- Однажды, - мечтательно начала Таир, - у Эльзы была…
- Депрессия, - подсказала Михаль.
- Клиническая, - быстро вставила я.
- А какие еще бывают? - заинтересовалась Таир.
Я оживилась.
- Психогенная, эндогенная, наследственная, послеродовая…
- Хватит, - попросила Таир. - У Эльзы была просто депрессия.
- Резистентная, - вспомнила я.
- Это как? - заинтересовалась Михаль.
- Это которая ничем не лечится.
- Однажды у Эльзы была резистентная депрессия, - согласилась Таир. - И она пошла…
- На крышу, - подсказала Михаль.
- Где ее уже ждала Анна!
- У которой была…
- Мания. Она любила прыгать с крыши.
- И часто она с нее прыгала?
- Каждый день.
- Это был первый этаж?
- Нет, девятый!
- А как же…
- Мама, а мания резистентная бывает? Ты же говоришь, такое ничем не лечится. Значит, прыгать с девятого этажа тоже не помогает!
- Однажды у Анны была резистентная мания, и она каждый день прыгала с девятого этажа. А у Эльзы была резистентная депрессия, и она каждый день…
- Прыгала с девятого этажа?
- Не угадали! Отказывалась залезать на крышу!
- А Анна ее уговаривала, уговаривала, уговаривала…
- Так вот почему у Эльзы была депрессия. Ее достала Анна.

В этом месте я поняла, что пора брать сюжет в свои руки.

- Так. Хватит. Однажды Анна и Эльза пошли гулять! И в густом лесу встретили дракониху. Она там…
- Лежала, - подсказала Михаль.
- Болела? - уточнила Таир.
- Отдыхала! - отрезала я. - Потому что у нее было тридцать пять детей. И в какой-то момент…
- Началась депрессия, - понимающе продолжила Таир.
- Резистентная, - с готовностью вставила Михаль и взяла последнюю булочку.

Мы уважительно помолчали. Дракониха — мать тридцати пяти детей, с резистентной депрессией лежащая в лесу, произвела впечатление на всех.

- Её детей, - мечтательно завела Михаль, - звали Садист, Мазохист, Фашист, Анархист, Эгоист…
- А что такое «анархо-синдикалист»? - спросила Таир.
- А который час? - спросила я.
- А когда мы будем сочинять сказку? - спросила Михаль.

Кустик анютиных глазок по кличке Клумба не спросил ничего. Он стоял в единственном на всю кухню солнечном пятне и ему было тепло.

* * *
Дети встретили нас восторженно. Не каждый день к ним приходят настоящие Анна и Эльза с мешком драконов и депрессией.

- Жили-были Анна и Эльза, - начала я голосом очень доброй бабушки, способной без колебаний убить любого, кто ее прервет. - И у них была… кхм… очень хорошая жизнь. Однажды они пошли гулять. В густой, светлый, радостный лиственный лес!

Спектакль покатился своим чередом. Анна и Эльза, подобрев после булочек и отсмеявшись в объятьях коллективного бессознательного, были на высоте. Дети смотрели как завороженные. Дракониха, благодарная Анне и Эльзе за чудесное спасение и волшебное излечение (не спрашивайте, это была импровизация), улетела на год и вернулась в компании тридцати пяти потомков. У части потомков была одна голова, у некоторых — две, у прочих три. Безголовых я оставила дома.
- Видите? - торжествующе заявила дракониха. - Я больше не одинока! Все эти малютки — мои!
- А как их зовут? - крикнул кто-то из детей.
Дракониха неожиданно поперхнулась и отчетливо всхлипнула. Рядом с ней Эльза кусала губы. Я в поисках идей оглянулась на Анну, но у Анны, похоже, началась депрессия. Она отвернулась к стене.
- Имена вы им придумаете сами, - нашлась дракониха. - Это очень красивые маленькие дракончики. Благодаря им, у меня теперь постоянно…
Депрессия Анны достигла резистентной стадии. Эльза выглядела так, будто собиралась прыгнуть с крыши. Сама дракониха крепилась исключительно в силу многолетней привычки держать лицо.
- У меня, - со значением произнесла она. - Постоянно. Очень. Хорошее. Настроение!!! А мои дети летают по миру и всем приносят удачу. Кто хочет маленького дракончика на удачу?

Хотели все.

* * *
Роми осталась в полном восторге от дня рожденья. Детям очень понравилась сказка и ее мужественные героини. Воспитательница горячо благодарила за прекрасные сорок минут, которые смогла целиком промолчать. Ей я тоже подарила малютку-дракончика на удачу. Принцессы также получили по дракончику, а последний достался мне. Всем хватило.

И только мы с Анной и Эльзой знали, что наиболее интересные моменты в сказку не вошли. Самым веселым в ней было не выступать в красивых платьях, а обсуждать виды депрессии в полутемной кухне. Если мы хотим, чтобы нас когда-либо еще допустили к детям, никто не должен про это узнать.

Правда, знает кустик анютиных глазок по кличке Клумба. Но он молчит. На всякий случай, я поставила дракончика рядом с ним.

(101 comments | comment on this)

Tuesday, March 22nd, 2016
11:52 am - Losy i ciosy ukryte za mgłą
Сорок два — это, как известно, универсальный ответ на главный вопрос жизни, Вселенной и вообще. Когда таким образом определяется возраст, поневоле проникаешься к нему некоторым уважением.

Поэтому я думала, о чем бы сегодня поговорить. Допустим, юнгианская аналитика. Это я в очередной раз пошла учиться. И теперь говорю на учебные темы непрерывно, так что домашние обдумывают план эвакуации, а дикие просто вымерли. В рамках вопроса о жизни, Вселенной и вообще — самое то.

Или, к примеру, польский язык. Напротив Института Юнгианской Аналитики по досадному недоразумению расположен Институт Гете. Я ничего не имею против Гете, но по логике вещей там должен быть расположен Польский Институт. Потому что иначе я никак не успеваю с одних занятий на другие. Но Польский Институт по досадному недоразумению расположен в Тель-Авиве. Поэтому я никак туда не успеваю, а учу польский по переводам песен Окуджавы. А почему польский? А почему «вообще»?

Или о детской психологии. Ладно, ладно, молчу.

Короче, когда речь идет о главном вопросе, выбрать непросто: каждая тема выглядит недостаточной весомой в этот торжественный день. Поэтому давайте я расскажу, как протаскивать контрабанду в торговый центр.

Про юнгианскую аналитику все помнят? И про польский язык? Еще я умею сворачивать язык в трубочку. А теперь про контрабанду. Внимание! Сорок два.

* * *
Все началось с того, что мы с Романом решили смотаться в супер. Роману почти пять лет, и он девочка. В остальном с ним никаких проблем.

Мне уже не пять, но я тоже в некотором смысле... это самое. Грузоподъемность у меня пониженная, а вешу я как два цыпленка в альпинистской связке. Поэтому, если хорошенько нагрузить магазинную тележку и приделать к ней меня, это будет fatal error в смысле управления тележкой. Особенно когда тележке нужно ехать быстро. Но кто же планирует гонять на тележках? Зачем все заранее усложнять?

Нагрузить тележку нам с Романом удалось без особого труда. С некоторым трудом мне удалось убедить Романа не висеть на тележке. После чего мне удалось её сдвинуть и докатить до лифта.

После чего охранник возле лифта сообщил мне, что с тележками нельзя.

Вы тоже думали, что если наверху у торгового центра находится парковка, а внизу — супермаркет, то эти вещи каким-то образом связаны между собой?
А вот и нет.
Оказалось, у супермаркета есть своя парковка, и тележки можно вывозить только на нее. А ввозить в лифт, прокатывать по пяти этажам торгового центра, выкатывать на крышу и оттуда сбрасывать на головы прохожих — нельзя. Даже если не сбрасывать, все равно нельзя. Даже если у вас в тележке четыре собственных веса, а на тележке висит упрямый Роман.

Охранник предложил мне оставить тележку возле него (хотя не предложил оставить там же Романа), подняться до машины, съехать вниз, заехать на нижнюю парковку и вуаля, пожалуйста. Разгружайся.

Но на нижней парковке была пробка. Машины стояли в очереди аж с соседней улицы, сплелись на въезде в плотный коврик и гудели так, что у тележки тряслись колеса. Мне стало ясно, что день рожденья я встречу в очереди на парковку. До него на тот момент оставалось две недели. А как же с вопросом жизни, Вселенной и вообще?

Я стояла и размышляла. Роман висел на тележке вниз головой и всем своим видом давал понять, что вот-вот начнет бузить. Охранник смотрел без выражения. Он уже отказал мне в исключении, в исключительном исключении и в исключении в порядке исключения. Более того, сообщил, что если он пропустит меня с тележкой — его уволят, практически в тот же миг. Мне не хотелось брать на себя ответственность за дальнейшее трудоустройство охранника, поэтому я уважительно притихла и начала обдумывать альтернативные варианты. Например, бросить продукты нахрен и уехать. Роман раскачивался сам и качал тележку. Машины в пробке гудели. Время шло.

- Нуладноидитолькобыстро.

Охранник произнес это, не разжимая губ. На курсе молодого бойца у меня по скорости реакции было второе место в роте. Одним движением я подхватила тележку, Романа и вконец упавшую мотивацию, и двинулась вперед. Меня ждали пять этажей в два приема (там по дороге не один, а два лифта), коридор, еще два охранника по пути и дружеское напутствие:
- И постарайся, чтобы тебя никто не видел.
В переполненном торговом центре. С неуправляемой продуктовой тележкой и ребенком. Не вопрос.
- Тележку вниз возвращать не надо! Брось ее там. Ты за нее платила?

Я платила. У меня в кошельке всегда лежит монета в один евро — бесполезная в Израиле, зато диаметром ровно подходящая для магазинных тележек. Сейчас мой дорогой евро лежал, зажатый в челюстях бездушного механизма. Чтобы достать его из пустой тележки, требовалась еще одна. Я была готова пожертвовать своим евро ради усложненного курса молодого бойца в полевых условиях торгового центра. Но охранник добавил:
- Ну, тогда найди там какую-нибудь другую тележку, и вынь свою монетку.
Отметив краем сознания некоторую нелинейность логики в происходящем, я ввинтилась в лифт.

* * *
К счастью, мои дети твердо знают две команды: «Быстро» и «Не сейчас». Ими можно с высокой эффективностью управлять четырехлеткой, когда вы стараетесь остаться незамеченными при переходе государственной границы, нагруженные станковым пулеметом, тачанкой, каяком и веслом.

Я думаю, у нас получилось. Те люди, которые совершенно случайно обратили на нас внимание, наверняка решили, что у них архетипические галлюцинации. Потому что по всему торговому центру висят объявления «С тележками нельзя!». Мы проносились под ними, как зов коллективного бессознательного. Думаю, у тех, кто нас увидел, после этого были очень содержательные сны.

У выхода на крышу дежурил еще один охранник. Он безмятежным взором окинул группу, состоящую из тачанки… в смысле, из тележки, Романа и меня, и без звука дал нам проехать под большим плакатом «С тележками нельзя». Мы выкатились на парковку.
И обнаружили себя, как Алиса, в очень странном месте. Огромная парковка была совершенно пуста. Вы когда-нибудь пробовали ориентироваться в совершенно пустом ангаре размером с четыре футбольных поля? Да, там есть цифры. Но проблема заключалась в том, что цифры были не те.

А теперь вернулись к главному вопросу жизни, Вселенной и вообще. Наша машина стояла под цифрами «четыре и два». В смысле, четвертый ряд, вторая колонка или что там у них. Но вокруг нас не было ни цифры два, ни машины. Цифра четыре была, но она была какая-то неправильная. Смутно другая она была.
- Мама, - шепотом сказала Роми, - я боюсь.
- Чего ты боишься? - непедагогично удивилась я. - Тут же никого нет!
- Этого я и боюсь, - заплакала Роми. - Здесь никого нет.

Я не стала объяснять ребенку, что бояться надо как раз когда кто-то есть. Вместо этого я предложила ей спеть. Мы всегда поем, потеряв машину на пустой парковке… в смысле, когда нам не по себе.
Поем мы то, что мне в тот момент приходит в голову. В голову мне пришла украинская народная песня «Цвiте терен». Вы еще помните про польский? Началось это с украинского.
- Цвiте терен, цвiте терен, листя опадає, - запела я, толкая перед собой тележку, - Хто в любові не знається, той горя не знає. Хто в любові не знається, той горя не знає.
- Мама, - задумчиво сказала Роми спустя два куплета и пять зигзагов, - а ведь на нашей парковке была другая цифра четыре. Тут она в большом круге, а там была в маленьком…
Я поняла, что пришло время действовать. Например, подойти к местному охраннику и что-нибудь спросить. Вот только вряд ли имеет смысл таскаться туда-сюда с тележкой. Значит, тележку нужно спрятать.
Вы когда-нибудь прятали нагруженную продуктами тележку на абсолютно пустой парковке, увешанной знаками «С тележками нельзя»? Это несложно. Нужно просто завернуть с тележкой за угол. За любой. Ну… если вы его найдете.
Мы нашли.
Охранник был очень мил и быстро разобрался, что нам просто нужно на парковку этажом ниже. Оставалась только одна загвоздка: как туда попасть.
- Элементарно, - махнул он рукой вдоль плаката «С тележками нельзя». - Возвращаешься в торговый центр, садишься в лифт, спускаешься на один этаж…
Цвiте терен, цвiте терен…
- Ок, - кивнула я. - А другой вариант у нас есть?
- Ну есть, - признался охранник. - Просто иди по парковке вниз. Там пандус.
Он не уточнил, что пандус там для автомобилей - у которых, в отличие от тележки, есть тормоза. Но я решила подумать об этом завтра.

Мы с Романом вернулись в наш маленький фильм ужасов и я поняла, что потеряла тележку. Потому что не помню, за каким углом она была.
- Цвiте терен, цвiте терен, - соображать надо было быстро. Роман и без того уже был на последнем этапе перед рыданиями. - А цвіт опадає….
Если бы тележка могла мне подпеть из-за своего угла! Но она молчала. Хто в любові не знається, той горя не знає, вот уж точно.
- Мама, - шепотом спросила Роми, - а чем польский язык отличается от украинского?
Я подавила желание отдать команду «Не сейчас» и пустилась в филологический экскурс. Ребенка не нужно учить, ребенка нужно гипнотизировать. Тогда он, по крайней мере, молчит.

* * *
Кончилось все хорошо. Мы не только нашли тележку, мы даже сумели спуститься с ней (я бы даже сказала, «на ней») по автомобильному пандусу и никуда не врезаться. Ну… почти. Столбу не больно, а тележке все равно. Нашли машину под нужной цифрой «четыре», в колонке под номером два. И вот это был абсолютно точный ответ на вопрос жизни, Вселенной и вообще.

На гребне удачи я ключом от машины выковыряла евро из тележкиного зажима, послала ей воздушный поцелуй и вероломно бросила под плакатом «С тележками нельзя». Дорогая тележка! У нас с тобой была не очень длинная совместная жизнь, но она оказалась насыщенной и интересной. Я надеюсь, у тебя все хорошо. Если будешь в чем-нибудь сомневаться, загляни под цифры «четыре» и «два». Там ответ.

А теперь про день рожденья и главный вопрос. Главный вопрос — не контрабанда, не терен и даже не юнгианская аналитика. Кстати, сегодняшний вечер я проведу на учебе. Главное - когда вы поете при ребенке, учитывать целевую аудиторию. Роман теперь ходит по дому и поет:
- Хоч дрімайте, не дрімайте - не будете спати!
И вот это, я подозреваю, пророчество мне на ближайший год.
Ну и ладно, не будем. Сорок два.

current mood: 22.03.2016

(201 comments | comment on this)

Thursday, December 31st, 2015
9:41 am - Постоянная планка
Семь часов для сна. Достать скорей чернила. Семь часов для сна, творить — как это мило! Чудак на свете жил, считалочку сложил, ночами рай для сов: осталось шесть часов.

Шесть часов для сна. Да здравствует общение! Шесть часов для сна, обсудим изречения китайских мудрецов и козни подлецов. Ночами рай для сов: осталось пять часов!

Пять часов для сна. Прослушаем кантату. Пять часов для сна? Нет сонному диктату! Солистка впереди, седьмой размер груди. Бледнеют небеса: четыре спим часа.

Четыре спим часа? Звони погромче другу! Четыре спим часа? Разбудим всю прислугу, не будем горевать, а будем танцевать, расслабим телеса: осталось три часа!

Осталось три часа - народ, тушите свечи. Осталось три часа? Какой безумный вечер. И зверский аппетит, наверное гастрит. Ну, где там колбаса? Осталось два часа.

Осталось два часа, обнимемся же кстати, осталось два часа, как раз на это хватит! Коньяк и темнота, с размаху на кота, кот нервным стал тотчас и спать остался час.

Остался час поспать, закрой скорее глазки! Остался час поспать, но как заснуть без сказки? Три сына у царя, один родился зря, другой ходил в кабак, а третий был дурак. Чернила доставал, великих обсуждал, о музыке судил, округу разбудил, гастрит разбередил, девицу заводил. На гору попадал, кольцо в нее кидал, дракона не поймал, будильник поломал, показывал кино, принес нам эскимо, отдал его за так, будильник об косяк, волшебником не стал, от должности устал, учиться полюбил, будильник разбомбил, дорос до облаков, мигнул и был таков. Будильник взял с собой. Спи сладко, дорогой.

Спокойной ночи! С Новым годом!

current mood: naughty

(26 comments | comment on this)

Sunday, December 20th, 2015
11:10 am - Рожденные обратно: жизнь с детьми вне эмоционального подключения
Есть проблемы, которые известны всем, то есть очевидно существуют. Страдающий ими имеет право на свое страдание. А есть проблемы, которые не определены и не признаны, поэтому в обществе их как будто нет.

"Скажите, в каком возрасте начинается удовольствие от ребенка?", - волнуется растерянная мама двухмесячного сына. Годовалого. Трехлетнего. Пятилетнего. "Скажите, когда я перестану так страшно от него уставать?","Скажите, когда прекращается непрерывное напряжение, пока ребенок не спит?", "Скажите, все это когда-нибудь пройдет?"

Когда Венди появилась на свет, родители долго совещались, как им быть - то ли оставить ее, то ли кому-нибудь отдать.

- Я очень устаю от Катерины , - рассказывает М. с грустной складочкой на лбу. - Её нетрудно кормить, купать, укладывать. Но мне дико скучно. Целыми днями я маюсь и жду, когда придет муж и меня отпустит. Потом убегаю к компьютеру и реву.

Пеппи была еще крошечной девочкой, лежала в коляске и так ужасно кричала, что никто не решался к ней подойти. 

- Мне повезло с Давидом! - гордится А. - Он спокойный, веселый, удобный. При этом я совершенно не понимаю, что с ним делать. Повозились на кровати, попыхтели, покричали как сова. Две минуты прошло. Походили по комнате, посмотрели в окно, пожужжали пчелой. Еще две минуты. Пощекотали пятку, сфотографировали носик. Десять секунд…

— Вот у тебя, мама, есть папа; и Боссе с Бетан тоже всегда вместе. А у меня — у меня никого нет!..

- Антон меня просто бесит, - удрученно признается К. - Он медленно ест, плохо растет, редко улыбается, косолапит. И ничего не запоминает! Я терпеть не могу показывать пальцем и сто раз повторять: "Это - кошка". А уж игра в ку-ку...

(Рыдания на галерке. О, вечный родительский бич - игра в ку-ку…)

Джейн, и Майкл, и Джон, и Барбара Бэнкс (не говоря уже об их маме) нуждаются в самой лучше няньке с самым маленьким жалованьем, и немедленно!

Симптомы бывают разные - скука, напряжение, усталость, раздражение, злость. Мама изматывается от общения с ребенком, "вынимается" до дна, все время мечтает куда-нибудь деться. И тут же чувство вины накрывает бедную маму: раз мне не нравится проводить время с собственным ребенком, я — плохая мать.

(Чувство вины - ультимативный спутник современного родительства. Не удалось хотя бы раз почувствовать себя негодной матерью - считай, зря рожала).

Однако, размышляет мама из-под чувства вины, дети есть не только у меня. Зачем-то же люди их заводят! Вряд ли только ради вечного напряжения, тоски и беспокойства. А не пойти ли мне к подружкам или в интернет? С оптимистичным вопросом: "Когда все это изменится?" или пессимистичным "Это когда-нибудь изменится вообще?".

К сожалению, поскольку проблемы формально не существует, окружающие сразу начинают ее отменять.

- Не печалься, ты просто устала. Начнешь высыпаться - все изменится.
(Ребенку четыре года, с двух он перестал просыпаться по ночам. Зато начал спорить с каждым словом).

- У тебя послеродовая депрессия! Так она и выглядит, быстро к психиатру!
(У одной женщины послеродовая депрессия длилась двадцать восемь лет. Значит ли это, что дело было именно в ней?)

- Все нормально, все так живут. Привыкнешь.
(Если бы все так жили, человечество перестало бы размножаться).

- У меня тоже так иногда бывает! Увидишь, скоро это пройдет!
(Вот эти - именно те, у кого "так" не бывает никогда).

Для родителей, у которых от природы все иначе, подобной сложности в принципе не существует (поэтому ее навскидку так легко разрешить). А те, кого годами укачивает в той же лодке, чаще молчат. Потому что стучащее в голове "не надо было заводить ребенка" озвучить нелегко, а главное - бессмысленно: отчаявшийся собеседник это уже сто раз сказал сам себе.

Read more...Collapse )

(589 comments | comment on this)

Thursday, October 8th, 2015
1:09 pm - Квинтет. Часть вторая
(Часть первая)

Гурин бил Пасечку ловко и быстро, умелыми ударами человека, привыкшего к такой работе. Его лицо оставалось спокойным, почти расслабленным. Он просто делал дело.
Пасечка сначала вырывался и орал, потом жалобно выл, а под конец затих. Из его глаз, как из брызгалки, разлетались слезы. Он был уверен, что его сейчас убьют. Гурин, напротив, точно знал, что не собирается причинить Пасечке ни малейшего вреда.

Экзекуция длилась несколько минут. Можно было управиться и за минуту, но это не дало бы нужного педагогического эффекта. Гурин склонился над лежащим Пасечкой и тихо проговорил:

- Теперь ты понял, почему нельзя мешать соседям?

Пасечка скулил, свернувшись в грязный клубок. Гурин размахнулся.

- Понял, - поспешно сказал Пасечка. Голос звучал странно, как из-под земли.

Гурин ударил.

- Ты ведь не будешь больше гадить у забора?

- Не буду.

- И костров жечь не будешь?

- Не буду!

- Никогда?

- Никогда!!!

Из носа у Пасечки лились кровь и сопли, изо рта - кровь и слюни, из глаз вытекали остатки слез. "Бабка из тебя кишки достанет, - безостановочно думал он спасительную мысль, - бабка тебя раздавит как червя".

- И вот что. - Игорь Витальевич сел на корточки, чтобы Пасечка видел его лицо. - Бабушке ты скажешь, что упал с дерева. Понял?

Пасечка посмотрел без выражения и кивнул. Ему было ясно, что уж кому-кому, а бабке он скажет правду.

- Иначе, - мягко продолжил Гурин, - бабушку свою ты больше не увидишь.

- Куда ж она денется? - удивился Пасечка с земли.

Игорь Витальевич пояснил серьезно:

- Я ее убью.

Пасечка пошире открыл заплывающий глаз и рассмотрел склоненное лицо. Впервые в жизни он столкнулся с безумием более сильным, чем его собственное. И попытался прибегнуть к формальной
логике:

- Тебя посадят. Я все расскажу.

- Кто посадит? - удивился Гурин.

- Как "кто"? - Пасечка приподнял голову с земли. Для второклассника он был неплохо подкован. - Власти!

- Не посадят, - рассмеялся Гурин. - Знаешь, почему?

Не дождался ответа и серьезно продолжил:

- Потому что я и есть власть.

Пасечка смотрел на него снизу и чутьем такого же безумца понимал, что это правда. Игорь Витальевич несильно пнул его ногой, точно достав внизу живота, и ушел под тонкий визг.

Издали на них, широко раскрыв глаза, смотрела Валерия Николаевна.

Она видела, как Пасечка с воем корчится на земле, и была совершенно и безгранично счастлива. Это острое счастье одновременно так радовало и ужасало, что не было сил сойти с места. Как будто звезды внезапно поменяли расположение, и больше небо не держалось над головой.

* * *

- Валерия Николаевна, вы не могли бы ко мне подняться?

Уже две недели возле забора не возникало свежих кучек. И костров на участке никто не жег. Валерия поправила кружевной воротничок, взбила локоны и зашла к жильцу. Гурин поднялся из-за стола ей навстречу и хозяйским жестом указал на стул.

- Прекрасно выглядите. Все в порядке? Юный пакостник не достает?
- Все в порядке, Игорь Витальевич. Спасибо вам.
- Ну что вы, - отмахнулся Гурин. - Святое дело - помочь одинокой женщине.

Слово "одинокая" неприятно резануло, но она ждала продолжения.

- Валерия Николаевна, я вот о чем хотел попросить. У вашей соседки, Варвары Громыко, с месяц назад поселился известный правонарушитель, Семен Косинский. Видимо, - тут Гурин брезгливо поднял брови, - он ее любовник. Но не в этом дело. Косинский ведет активную деятельность по подрыву советского строя. Связывается с темными личностями, копирует и передает нелегальные документы. Я знаю, вы не ладите с соседкой, о дружбе между вами речи нет. Но вы же ходите по поселку. Не могли бы вы поузнавать для меня, что говорят про этого жильца? Я ведь здесь не совсем отдыхаю. С кем он встречается, кто его видит, куда он ходит? В поселке сложно скрыться. Вас, Валерия Николаевна, все уважают. Если вы порасспрашиваете, будут рады рассказать. А вы расскажете мне.

Валерия Николаевна разочарованно замерла. В поселке ее считали малахольной и ни в грош не ставили. Если уж кто-то и пользовался уважением, так это Варвара - в память о незабвенном дяде Леде, да и сама по себе. Но беда была не в том.

Беда была в том, что Лерочка получила традиционное воспитание. В него ни в коем случае не входило сопротивление властям, но доносить на знакомых, «стучать» на них, было недопустимо. Вряд ли Валерия Николаевна смогла бы объяснить, почему. Она не поддерживала нелегальной деятельности, не верила в ее наличие и не интересовалась целью. Но покойный папа ни за что не позволил бы выросшей дочери бороться с соседкой при помощи КГБ. То, что Варвара была давним Лериным врагом, сильно ухудшало ситуацию.

- Вы понимаете, - робко сказала Валерия, - я же тут не общаюсь ни с кем. Ни один человек в поселке не знает, кто такой Пендерецкий!
Это была чистая правда, и голос ее окреп.
- Они невежды, Игорь Витальевич! Люди без образования, без интересов. О чем мне с ними говорить?
Игорь Витальевич посмотрел сквозь очки и покачал головой.
- Очень жаль, Валерия Николаевна, что вы не умеете быть благодарной. Я надеялся, что помогу вам - а вы поможете мне.
Леру как огнем обожгло. Перед глазами у нее возникла бесконечная линия дерьма вдоль забора. В горле противно защипало.
- Игорь Витальевич. Я считаю, что настоящий мужчина не может оставаться равнодушным к страданиям женщины. И от души благодарна вам за помощь.
Она развернулась и вышла.

"Точно, малахольная, - с огорчением подумал Гурин, - правду о ней говорят".

* * *

Поздним вечером Валерия Николаевна стояла на Варварином крыльце. Много лет назад близорукий Эрнстов подвернул на этих ступеньках ногу, и прибежавшей на крики Лерочке пришлось тащить его домой. С тех пор она здесь не была.

Ее волосы были туго собраны в пучок (такая же прическа была у Елизаветы Нарышкиной в книге "Жены декабристов"), жакет застегнут. Познабливало, хотя на улице было тепло. Узкой рукой со светлой полоской обручального кольца она негромко постучала в дверь.

Какое-то время ничего не происходило, хотя изнутри отчетливо слышались голоса. Затем дверь отодвинулась на пару сантиметров и в ней возникла Варвара. Разглядела Валерию Николаевну и с интересом присвистнула:
- Тю.
Валерия Николаевна сглотнула:
- Здравствуйте.

Спохватилась, что как-то неправильно звучит, ругнула себя за нерешительность и произнесла погромче: - Пусти меня, Варя. Дело есть.

Варвара молча посторонилась и Валерия Николаевна вошла, щурясь от яркого света. За пустым столом сидел косоглазый мужик в свободной рубахе. На столе блестела бутылка водки, почему-то без закуски. Из угла фонарем под любопытным глазом отсвечивал Пасечка.
Варвара плотно сложила руки на груди:
- Ну?
Ей бросилось в глаза, что соседка ведет себя необычно. Вместо того, чтобы по-куриному втягивать голову в плечи, она тянула шею к небу, как петух.
- Слушай, Варя, - заговорила Валерия Николаевна, чуть запинаясь на годами не произносимом имени. - У меня, как ты знаешь, есть жилец. Он гебист, я об этом... случайно узнала. И приехал сюда специально, следить за твоим хахалем.
- Нет у меня никакого хахаля, - машинально возникла Варвара.
Валерия Николаевна махнула рукой, отметая реплику как несущественную. Она торопилась продолжить:
- Он знает, что твой приятель крутит какие-то дела. Я без понятия, какие, тут тебе видней. Но если вы что-то творите, то догляд за вами - прямо из моего окна. Вы... учтите, что это так.

В этом месте Валерия Николаевна потеряла нить. Дома ей казалось, что факты скажут сами за себя. Но сейчас все звучало как-то нечетко - оставалось неясным, зачем она вообще пришла.

Словно подслушав, Варвара мощно пожала плечами:
- Херня.
И, усмехаясь, развернулась к типу за столом:
- Слышал, Сема? Ты у нас, оказывается, большая птица. За тобой, оказывается, следят!
- Конечно, следят! - охотно отозвался тот, кого она назвала Семой. - И КГБ за мной следит, и Пентагон! И этот, как его...
- Мосад, - подсказала Варвара, вспоминая про одну девятую еврейской крови. - Ты у нас международный шпион.
- И террорист, террорист, - подхватил мужик, барабаня ладонями по чистому столу.
Он вскочил, обхватил Варвару за плечи и закружил по кухне, напевая:
- Калинка, малинка, шпионка моя! В саду ягода калинка, малинка, шпионка моя!
Варвара обернулась к Валерии Николаевне, которая так и стояла у порога, и бросила ей через плечо:
- Передай своему генералу, доклад не удался: нет у Громыков шпионов. А что Семка спекулировал когда-то, так он за то давно отсидел. Все у нас чисто, как на Пасху.
- Калинка, малинка, шпионка моя! - косой пошел вприсядку, отбивая пятками ритм, - в саду ягода шпионка, малинка моя!

Валерия Николаевна тихо открыла входную дверь. Варвара проворно подскочила, плечом выставляя соседку наружу, и доверительно шепнула:
- Не лезь к нам, Лера. Мы не подаем.
И хлопнула дверью.
Валерия Николаевна, сцепив в карманах ледяные руки, сошла с крыльца. В небе светила белая луна, из-за двери несся дробный топот и радостно заливался Пасечка:
- Шпионка! Шпионка, шпионка моя!

* * *

Как только соседка мелькнула мимо окна, Варвара как по команде выключила веселье и хлопнула ладонью по столу. Семен продолжал по инерции напевать, перебирая ногами. Варвара хлопнула еще раз, и он затих.
- Собирайся, - коротко сказала она, рывком вытягивая из-под дивана семенов портфель. - Чтобы духу твоего здесь не было.
- Варька, ты чего? - опешил Косой, подходя вплотную и обнимая ее за плечи. - Тебя эта дева напугала? Да мало ли что ей привиделось в небесах!
- Я Лерку знаю, - Варвара рылась в припасах, извлекая на стол помидоры и яблоки. - У нее ни фантазии, ни мозгов. Придумать она ничего не может.
- Так что? Ну, торчит у нее там какой-то хмырь. Неужели мы будем из-за него огород городить?
- Будем, Сема, будем, - она совала в портфель помидоры, один за другим. - Последняя электричка будет в полночь. На ней и езжай.
- Варенька! - взмолился посерьезневший Семен. - Да куда я в полночь-то денусь? Дай мне хотя бы до утра!
- А если за нами ночью придут? Нет уж, давай выметайся. Чтобы духу твоего здесь не было. Если спросят, я ничего не знаю. Был проездом, побыл немного, свалил куда-то. Мы же с тобой чужие люди, Лева умер давно.
- Но... зачем я приезжал-то? Раз так?
Варвара пожала плечами.
- А я почем знаю? Может, хотел комнату снять? Сразу увидел, что места мало, сами ютимся впритык. И уехал, Сема. Такие дела.
Она утвердила посреди комнаты раздутый портфель и развернулась к Семену. Тот успел надеть пиджак. Усмехнулся.
- А деньги, Варюша? Деньги-то вернешь?
Когда они ровно стояли рядом, было видно, что Варвара на пару сантиметров выше. Она коротко бросила:
- Сейчас.
Вышла из комнаты, повозилась в глубине дома, вернулась и протянула Семену несколько купюр.
- Вот, на дорогу тебе. Чтоб не голодал.
Семен присвистнул.
- А пачка-то?
Васильковые глаза в упор смотрели на него.
- Какая пачка?

* * *

Гурин долго добивался от окружающих, куда исчез Варварин жилец. Пытался говорить с Валерией Николаевной, но та только пылко благодарила его за спасение от Пасечки и краснела. Она повадилась носить открытые платья и начала так томно улыбаться, что Гурин предпочел прекратить эти бесполезные разговоры.


Варвара грубо сказала, что, когда ее арестуют, тогда она и будет давать показания. И добавила, что лезть в постель к старой клюшке - дрянное дело даже для КГБ. От Пасечки Гурин добился только жалобного скулежа (Пасечке было некогда: он планировал убийство Гурина). Жители поселка вообще ничего не знали - предусмотрительный Семка ни одному из них не попадался на глаза.

Ни в доме, ни в саду его не наблюдалось. Никто не видел, как он уходил. Спрятаться в редком лесу было негде, хотя и там по просьбе Гурина пробежалось несколько человек. Но самое странное, что в ту ночь, когда исчез Косинский, не ходили вечерние электрички - на станции что-то произошло. То есть и уехать Семен не мог никак. Накануне он еще был, Гурин видел его в бинокль, а следующий день пропал — и концов не найдешь. Игорь Витальевич пожил в поселке еще неделю, убедился, что ничего понятного не происходит, расплатился с Валерией Николаевной за постой и отбыл в неизвестном направлении. Пасечка долго швырялся камнями в его уходящую спину и один раз почти попал. Но Гурин этого не заметил.

А через пару недель Валерия Николаевна снова пришла к Варваре.

* * *

Пришла она не одна. За ней тащился озадаченный Пасечка.

Тащился он не по доброй воле. Отъезд Гурина положил в глазах Пасечки безусловный конец и его запретам. Бабке он, как и велели, сказал тогда, что свалился с дерева - неясно, поверила ли ему Варвара, но ей очевидно было не до него. Жив, и ладно. А с тех пор много воды утекло.

Пасечка выждал для верности несколько дней и попробовал сбегать на старое место. Сначала робко, в сумраке за кустами, а дальше смелей и уже при свете. Ничего не произошло, и он с облегчением вернулся к прежней практике вдоль забора.

Где и был застукан Валерией Николаевной. Она нередко замечала его за этим делом (да он и не скрывался никогда), всегда смешно раздувалась и поспешно уходила. Но то было до Гурина. Теперь же Валерия Николаевна с незнакомым Пасечке лицом явилась прямо к нему. То есть, натурально, вошла в калитку, завернула за дом, приблизилась к забору и неженским жестом схватила нарушителя за руку.

Она была для него чем-то вроде кролика: забавной и неопасной. Поэтому Пасечка даже не рванулся. Дернул плечом и спросил с интересом:
- Тебе чего?
Но Валерия Николаевна повела себя странно. Она перехватила его покрепче и твердо сказала:
- Пойдем.
- Куда? - удивился Пасечка, не замечая, что уже идет.
- К бабушке, - пояснила очевидное Валерия Николаевна.

Она уверенным шагом прошла к крыльцу, стукнула в ставню костяшками пальцев и сразу открыла дверь. На нее изумленно воззрилась Варвара, к которой так не врывался, кажется, даже дядя Ледя.
Валерия Николаевна аккуратно вставила в двери Пасечку и следом зашла сама.
- Здравствуй, Варя.
Можно подумать, в кармане у нее лежал пропуск в Варварин дом.
- Привет, - растерянно отозвалась Варвара. Она не любила непонятных ситуаций. - Чего это ты зачастила сюда?
- Я ненадолго, - махнула рукой Валерия Николаевна. - Пожалуйста, Варя, проследи за своим ребенком. Он снова ходит в туалет под мой забор. И я прошу...
Она споткнулась под Варвариным взглядом, что-то вспомнила, вздохнула и поправилась:
- Я надеюсь, что отныне это прекратится. Навсегда.

Варвара медленно встала и сложила руки на груди, обретая привычный тон.

- Попользоваться захотелось, Лера, гебистом? Думаешь, он у тебя лето прожил, так я теперь век буду по струнке ходить?
Валерия Николаевна рассмеялась.
- Ну что ты, Варя. Игорь Витальевич, действительно, оставил мне свои координаты и приглашал обращаться в любое время. Но глупости его не интересуют. Не буду же я звонить ему с докладом, что твой Иванушка снова козленочком стал.
- Я Пашка! - возмутился притихший было Пасечка. - А ты сама коза!
Его выступление было проигнорировано обеими сторонами. Варвара чуть напряженно смотрела в стену, Валерия Николаевна скользила рассеянным взглядом по чистой кухне.
- А вот другие вещи, Варя, ему могут показаться поинтересней.
- Например? - с вызовом спросила Варвара, хмуря брови.
- Например, укрывание известного правонарушителя Семена Косинского, - запела Валерия Николаевна в тональности до-мажор, - и оказание помощи данному правонарушителю в его незаконной деятельности. Я не помню, Варя, какая это статья, но тебе расскажут.
Варвара расцепила руки и оперлась о кухонный стол.
- Тю! Какой Косинский, какая помощь? Сдурела, что ли? В глаза я не видела никого.
Она презрительным жестом махнула куда-то в окно:
- Иди, стучи на здоровье! Ничего не докажут! Нечего доказывать. Не угрожай тут на меня.
И тут Валерия Николаевна улыбнулась.
- Косой тебе деньги оставил. Много.
Понизив голос, она назвала сумму. Варвара дернулась, как от удара током.
- Не было никаких…
- Были, - спокойно прервала ее Валерия. - И где-то в доме до сих пор лежат.

Она светло смотрела в пустоту, минуя взглядом остолбеневшую Варвару. Расчет был точен: ни за что на свете Варька не избавилась бы от таких денег. Просто бы не смогла.

- Не докажешь, - повторила Варвара больше по инерции.
- Без меня докажут, - махнула рукой Валерия Николаевна. - Косой подтвердит.
- Какой Косой? - вскинулась Варька. - Он же сбежал!
- Сейчас сбежал, сейчас докажет... Жизнь длинная, Варя.
Пасечка стоял с полуоткрытым ртом, не зная, что здесь нужно делать.
- Так что ходите, пожалуйста, в туалет куда положено, - к Валерии Николаевне почти вернулся ее обычный жалобный тон. - И ведите себя потише. Тогда и поводов ссориться у нас не будет.
- Так вон куда Косой тогда подался, - со свистом выдохнула Варвара. - К тебе в трусы!
- Ну вот, - расстроилась Валерия Николаевна, - я так и знала, что снова кончится трусами. О чем с тобой ни говори…
- Ты погоди-ка, погоди, - пошла в наступление Варвара, - так это же ты, получается, укрываешь известного правонарушителя? Это у тебя он живет?
- Не-а, - Валерия каким-то детским, капризным движением пожала плечами. - Нет его у меня. И денег нет. И не было никогда.
Вдруг Варвара сощурилась:
- А чем ты докажешь, чьи это деньги, Лера? Чем?
Валерия Николаевна рассмеялась.
- Так Семкины купюры меченые все.
Варвара ахнула:
- Врешь!
- Вру, - легко согласилась Лерочка, с девичьей легкостью развернулась и выпорхнула вон.

* * *

Переписываться с Семкой-Косым они не стали. Оба сошлись на том, что пользы от такой переписки не будет: не дай бог, попадется кому. Но с тех пор Валерии Николаевне приходили посылки без обратного адреса: то туесок таежного меда, то сушеные ягоды, то прибалтийский янтарь. А еще позже ей через третьи руки передали шестиконечную звездочку на золотой цепочке. Она посмеялась, но надела эту звездочку на шею, под одежду.

Проблем с соседями больше не возникало, да и уверенности в себе у Лерочки прибавилось. Она защитила, наконец, диссертацию, купила туфли на каблуках, набрала от хорошей жизни два кило и даже съездила отдохнуть на море, где озадачивала понимающих людей сочетанием безупречно славянской внешности и шестиконечной звездочки на цепочке.

Валерия Николаевна не знала, что такую же золотую звездочку с другой оказией получила и Варвара. И тоже носила под одеждой, не снимая. Пасечка полгода спустя все-таки рассказал ей про Гурина, и она неотчетливо думала: раз уж нас эти не балуют, пускай хоть те берегут. Семка не был злопамятным, и ему всю жизнь сильно нравилась лихая Варвара-краса.

А пачка денег у нее так и лежала, зарытая, во дворе. Сперва Варвара боялась ее касаться, а после те деньги совсем потеряли цену.

(42 comments | comment on this)

1:07 pm - Квинтет. Часть первая
Валерия Николаевна Эрнстова и Варвара Громыко были соседками по пригородному поселку.

Музыковед Валерия Николаевна носила перманент, предпочитала ботики с пуговкой и писала диссертацию о творчестве позднего Пендерецкого. Для души играла на скрипке извилистые минорные этюды.

Варвара звала ее "бормашиной". Для души она ходила в поселковую баню, а дома до блеска мыла полы, заранее раздражаясь от мыслей о пыли. Пылью Варвара считала всё.

Когда какой-нибудь кружевной платок слетал с бельевой веревки Валерии Николаевны и приземлялся возле Варвариного крыльца, им протирали это крыльцо, сжимали в мокрый комок и перекидывали через проволочный забор. Если же с веревки улетало что-нибудь у Варвары... Мечтать не вредно. Варварино белье крепилось прищепками такой деревянной мощи, что ими можно было навек защемить не только пару трусов, но и всю Валерию Николаевну с ее кудряшками. Варвара называла их "дерьмушки".

Валерия Николаевна боролась тоньше - например, разучивала высокие скрипичные пассажи в те часы, когда утомленная хозяйством Варвара ложилась днем подремать. Даже попробовала заняться вокалом (в детстве у нее подозревали колоратурное сопрано), но Варвара взялась сопровождать занятия такой свирепой бранью, что идею пришлось оставить из педагогических соображений: на территории Громыко жил ребенок.

Ребенком был восьмилетний Варварин внук, сын ее дочери Марины, известной в поселке под кличкой "Мурка-давалка". Юная Мурка сбежала из дома много лет назад, а мальчика кинула бабке. Внука звали Павел. Варвара звала его Пасечка.

Пасечку в жизни занимали две вещи: чего бы натворить и как бы избежать наказания. Он ловил в грязноватом пруду лягушек, отрезал им болтающиеся лапки и превращал в снаряды для рогатки. Варвара искала грешника по кустам, не без удовольствия внимая, как визжит Валерия Николаевна, к которой лягушка-инвалид влетела в окно. Пасечка постоянно разводил костры - ему нравилось смотреть, как что-нибудь горит. По всей округе стлался сладковатый дым: горели останки лягушек, а также стрекозы без крыльев, жуки без голов и прочие существа, которых Пасечке посчастливилось поймать и полюбить.

Все это приводило Валерию Николаевну в состояние непрерывного нервного возбуждения, которое она выплескивала в многочасовой скрипичной игре. У Варвары от скрипки болели зубы. Обезболивающие таблетки ей привозили даже из Москвы.

* * *

Было неясно, откуда пошла вражда. Когда-то ходили слухи, что муж Валерии Николаевны, известный всему Союзу политолог Эрнстов, донес на Варькиного мужа, известного всему поселку красавца и пьяницу дядю Ледю, в ОБХСС. То, что дядя Ледя спекулировал запчастями (которые сам же и выносил с завода "Красный луч"), знал весь поселок. То, что его в итоге за это посадили, тоже не оставляло сомнений. Был ли причастен к этому строгий лысоватый Эрнстов, или это произошло, так сказать, естественным путем - теперь уже невозможно установить. Как и то, на самом ли деле Варвара Громыко родила свою Мурку не от мужа, а от соседа, запавшего на сдобные формы дяди Лединой жены.

В те годы лихая Варвара-краса выгодно отличалась от утонченной Лерочки, чьим главным женским оружием была головная боль. Болтали, что честный Эрнстов, даже в мыслях не способный позариться на чужое, потому и устроил соседу заслуженный отдых в не столь отдаленных местах. И только после, уверенный в собственной правоте, подкатился к безмужней Варьке. Она же прикинула и решила, что годы идут, дядя Ледя пока что занят, а с Эрнстова, ежели что, можно и алиментов состричь.

Идея стричь с Эрнстова алименты сорвалась быстрее, чем Варвара-краса заметила собственное положение: его срочно перевели по работе в Афганистан, где сложная политическая ситуация не оставляла видному советскому специалисту возможностей для адюльтера. Эрнстов погрустил и уехал, не подозревая, что Варенька вот-вот начнет скрывать живот. К счастью, тут накатила амнистия в честь юбилейного съезда, в поселок вернулся дядя Ледя и заключил в объятия скучавшую жену - таким образом, слухи потеряли смысл и страница была закрыта. Дядя Ледя привез из колонии полноги и железный костыль, которым дрался, когда был пьян, а кудрявая хорошенькая Мурка оказалась до смешного похожей на него, вернувшегося вроде как сильно позже ее зачатия. Словом, темный лес.

В Афганистане у Эрнстова неожиданно открылся туберкулез, категорически недопустимый для советского специалиста, и он был спешно выдворен назад. Но не вынес тяжелой дороги и оказался в глухой больнице по пути, где вскоре и умер - не то от туберкулеза, не то от инфекции, полученной в той же больнице. Потрясенная Валерия Николаевна вернулась в поселок, купила новую скрипку, оформила дипломатическую пенсию и засела за диссертацию о Пендерецком. Ее сад превратился в зеленые джунгли. А годом позже по пьяни погиб дядя Ледя, пытаясь на спор переехать озеро на инвалидном «Запорожце». И на двух соседних участках надолго установился матриархат.

* * *

Варвару спасало хозяйство и шитье. Валерию Николаевну - скрипка, Пендерецкий и жильцы. Светлый лиственный лес и неожиданно негрязная река смягчали криминальную репутацию поселка, поэтому летом жильцов можно было даже более-менее выбирать. И пока соседка стояла кверху задом, дергая сорняки, Валерия Николаевна обсуждала тенденции современного искусства с очередным кандидатом наук из Нижнего Тагила. Жила она небогато, но ей и нужно было немного: она ведь была одна. Как говорила Варька, хорошо устроилась.

"Некоторым везет, - ожесточенно думала Варвара, вонзая тяпку в грядку. - Некоторым и сорняк в глаза не колет. Нет бы работать пойти. Пилит на скрипочке как дурочка - думает, мужики внимание обратят. Да было бы на что, одни дерьмушки на башке".

С этими мыслями Варвара перебрасывала мусор через эрнстовский забор.

Приятно было бы сказать, что возвышенная Валерия Николаевна относилась к соседке с пониманием или хотя бы не думала о ней. Но Лерочка, вымотанная многолетним одиночеством, ненавидела Варвару до скрипичной фальши.

Про историю с Эрнстовым она, конечно, знала.

* * *

Пасечка в своей жизни не боялся ничего. Годам к шести до него дошло, что грозная бабка, которую опасались все поселковые собаки, к нему, единственному на земле, питает некоторую слабость.

Не то чтобы Варвара его ласкала. Привычным обращением бабушки к внуку было "чтоб ты сдох", и летело оно преимущественно в убегающую спину. Но Пасечка ощущал в ней что-то, что мог бы определить как "точно не убьет". Всех остальных Варвара бы с легкостью прибила, не препятствуй ей Уголовный Кодекс. А с внуком дела обстояли иначе. Что-то мешало придушить его к чертовой матери, облегчив жизнь всем соседям.

Как только Пасечка это просек, он прекратил ходить в уборную. Деревянный домик на Варварином участке стоял на задах, бегать было далековато, лампочка регулярно перегорала (или сам Пасечка вывинчивал ее для своих каких-то целей), и логично было справлять нужду непосредственно там, где она тебя застала, нарушая стерильную чистоту прямоугольных грядок. Варвара планомерно зверела, вступая в Пасечкины «подарки», пока в конце концов не застукала его на месте преступления, схватив за привычно оттопыренное ухо.

- Стихни, шкода, - сказала бабушка, пиная внука в лодыжку. Пасечка взвизгнул, одной рукой удерживая штаны. - Я тебе сейчас покажу, где нужно срать.

Пасечка решил, что "сейчас покажу" - это фигура речи, и рванулся, но Варвара сдержала его без труда. Пользуясь ухом как рычагом, она подтащила Пасечку к забору, ткнула пальцем в сторону соседского участка и велела:
- Сри сюда. Поближе к этой.
Подумала и уточнила:
- А больше никуда.
Отпустила пылающее ухо, вытерла пальцы о Пасечкину рубашку и ушла. Пасечка обескураженно глядел ей вслед. Перед ним возникла повышенная сложность жизни, с которой он пока не сталкивался.

Наказ, впрочем, выполнял исправно. Валерия Николаевна, фактически, потеряла кусок участка: там теперь всегда стоял характерный запах и вились стайки мух.

Она подстерегла Варвару у забора и попыталась объяснить, что ребенка надо воспитывать хотя бы как-нибудь. Варвара в ответ сообщила, что у нее и без того хватает дел, а соседке стоит получше следить за собственными отправлениями. Она громко описывала характер этих отправлений, называя их в лучшем случае "интеллигентской какой", а Валерия Николаевна стояла, глотая слезы. Ей было так ужасно стыдно, что она потом осмелилась шепотом пожаловаться только портрету Пендерецкого на письменном столе.

* * *

Жильцами Эрнстовой были, в основном, мужчины. Не то что бы она отказывала женщинам или семейным парам, но почему-то так получалось, что молодая приятная учительница снимала комнату у Зверевых через дорогу (двухэтажный каменный дом, трое взрослых сыновей и лабрадор), а в Лерочкиной гостевой мансарде жил то веселый пьющий экономист, то сдержанный водитель грузовика, ценивший Блока, а один раз даже помощник секретаря обкома, нервный и чувственно-злой. Валерия Николаевна любила жильцов. В ее скрипичные дни, наполненные диссертацией и Пасечкиной вонью, жильцы вносили мажорную ноту.

Варвара называла все это "собачья свадьба".

В июле к Валерии въехал худощавый очкастый Гурин. В первый же день пребывания на участке он завидел на помидорной грядке Варвару, и немало ее этим удивив, направился к ней. Обычно Валериины кобели ее интуитивно избегали.

- Гурин, Игорь Витальевич, - отрекомендовался жилец, кивком оценив низкий вырез Варвариного сарафана.
- Громыко, Варвара... Александровна, - ответила Варя, от изумления переделав батино имя, которого, как было известно всему поселку, звали Петр.
- Местная? - осведомился Игорь Витальевич.
- Да...
Варвара не привыкла, чтобы инициатива беседы оставалась не за ней. Поэтому решила взять разговор в свои руки:
- Откуда будете-то?
Игорь Витальевич никак не дал понять, что он ее услышал, и задал следующий вопрос:
- С кем живете?
"С внуком", - машинально подумала Варвара, но что-то помешало ей это сказать. Ей все мешало в беседе: суховатый стиль, манеры незнакомца, который держался так, будто это он был здесь дома, а особенно - его странная уверенность, совершенно непонятная, с чего.
Вместо ответа Варвара развернулась, махнула рукой и, бормоча под нос "некогда мне тут болтать", исчезла в доме. Гурин ушел с непроницаемым лицом.

Вечером Валерия Николаевна пригласила его на чай - отказался, на следующий день отказался тоже. Каждый день он подолгу гулял, но не ходил ни в лес, ни на речку. Просто шатался по округе, зачем-то с биноклем в руках. Птиц, что ли, смотрел? Ночами жег настольную лампу, раз в два дня уезжал в райцентр отправить почту. Поужинать не спускался, предпочитая питаться всухомятку у себя.

Однако, через несколько дней неожиданно сам пришел к хозяйке.

- Скажите, Валерия Николаевна, отчего у вас за участком так воняет? Женщина вы чистая, в доме порядок, культура в наличии, скрипка имеется. А на задах будто общественный туалет.

Валерия обиделась, вспыхнула и неожиданно для себя рассказала, как Пасечка с бабкой превратили в общественную уборную всю ее жизнь. Игорь Витальевич поскреб подбородок и сухо сказал:
- Я разберусь.

Валерии Николаевне много лет никто не говорил "я разберусь". Она ушла к себе в комнату, причесалась перед зеркалом, подкрасила губы, привычным жестом вскинула скрипку и расплакалась.

* * *

Пасечка кончил дела и натянул штаны. Его ждал хороший день: накануне удалось стянуть у бабки бритву, а в клетке сидел лопоухий кролик.

- Ну, здравствуй, - раздался где-то вверху суховатый голос.

Над ним стоял долговязый очкарик, новый соседкин жилец. Пасечка дернулся прочь, но обнаружил, что его крепко держат его за шиворот.
- Послушай, мальчик. Ты безобразно себя ведешь.
Очкастый так тщательно выговаривал слова, будто ему был слегка неприятен сам процесс речи.
- Я ничего не сделал! Отпусти! - возмущенно крутился Пасечка.
Жилец нахмурился и свободным от Пасечки пальцем ткнул в свежую кучку под ногами.
- А это что?
- А тебе какое дело? Я дома, где хочу, там и...
В этом месте долговязый так его тряхнул, что последнее слово не вышло.
- ...у, - пискнуло где-то в горле.
- Ты можешь делать это на своем участке, - проинформировал жилец, - но не возле забора соседки. Ей это мешает.
- Ну и что? - возмутился Пасечка. Мало ли кому что мешает. - Пусть не ходит сюда!
- Еще раз, - терпеливо повторил долговязый, приподнимая его за шиворот, так, что верхняя пуговица противно вжалась в шею. - Ты, конечно, можешь делать это на своем участке, но не возле...

Увлекшись, он слегка потерял бдительность. Пасечка дернулся посильней и ценой той самой пуговицы вырвался на свободу. Обрадованно задвигал ногами и уже видел себя далеко отсюда, как вдруг обнаружил, что потерял опору. Долговязый успел схватить его за пояс, поднял рывком и держал теперь на весу, с интересом разглядывая, будто Пасечка был таракан.

- Ну вот что, навозный жук, - жилец, оказывается, был здорово силен, - еще раз я тебя тут застану за этим делом, будет плохо. Считай, что я тебя предупредил.
- А чё ты мне сделаешь-то? - прохрипел Пасечка, извиваясь на ремне.

Жилец аккуратно опустил его на четвереньки и придержал коленом. Пасечка уткнулся носом в землю, которая по неприятной случайности была только что удобрена им самим. Попытался повернуть голову, но на затылок давила твердая нога.

- Увидишь.

На голову перестали давить, и он вскочил. Зарычал от негодования, но обнаружил, что в одиночестве скалится на кусты.

Жилец ушел.

Пасечка сделал усилие и натужил новую маленькую кучку прямо соседке под забор.


* * *

Варвару куда сильнее заинтересовал бы неясный жилец, но тем летом у нее самой не все было в жизни ясно. Незадолго до того, как появился Гурин, в Варварином доме вдруг раздался стук.

Дверь приоткрылась ровно на полсантиметра - кто же любит неожиданные визиты по вечерам. В дверной щели недоверчиво засветился голубой Варварин глаз.

- Ух ты! - раздался веселый голос. - Вот это василек!

Пасечка, который сидел на полу и выводил шариковой ручкой неприличное слово на собственной руке (он пытался изобразить татуировку), громко прыснул от смеха. Умора, василек!

- Надо чего? - с неприязнью спросила Варвара.

Голос чуть понизил громкость.

- Ледьки Громыки - ты вдова?

Долгие годы после Левочкиной смерти к Варваре приходили незнакомцы - переночевать, передать или попросить денег, а то и просто поболтать. Обаятельный дядя Ледя успел завести столько связей, что еще долго присматривал чужими глазами свою вдову. Но постепенно поток приятелей иссяк, особенно когда один из них взялся ухаживать ночью за Муркой, был бит Варвариной кочергой и поутру сбежал, забрав свои нехитрые пожитки и заодно хозяйский кошелек. А с ним и Мурка ушла. С тех пор Варвара разлюбила Левочкиных друзей и больше их не принимала. Впрочем, давно никто и не просился. Шутка ли, столько лет прошло.

- Громыки, говорю, - не сдавался голос, - Варвара-краса, сам же вижу - ты!

Дверная щель расширилась на пару сантиметров. Варвара-краса в лиловом байковом халате стояла на пороге, широкой спиной загораживая от Пасечки самое интересное. Он только слышал недоверчивый бабкин голос:

- Семка-косой? Враг народа, что ли?

Буквально внеся Варвару внутрь, в дом ввалился косоглазый мужик, до глаз заросший бородой. Он улыбался.
- Варенька!
Распахнул руки и со всей дури сдавил бабку в объятиях. Варвара дернулась, но мужик был явно сильней, к тому же так восторженно бормотал, что она обмякла. Он шарил руками по ее спине, гладя распущенные волосы.
- Василек... Варюша, девочка, Варвара-краса...
Пасечка загоготал, завалившись на спину. Варвара решительно высвободилась и отвесила ему щедрую затрещину.
- За что? - возмутился Пасечка, на всякий случай отполз на безопасное расстояние и снова хихикнул: - Василек...
Варвара заколола волосы в узел и принялась собирать на стол. Странный "враг народа" уселся, по-хозяйски расставив ноги, и поскреб ногтями в бороде. Из бороды полетела пыль.

- Руки, - Варвара хмуро кивнула на умывальник, все еще не решив, как относиться к пришельцу. - Полотенце там, на крючке.
Косой послушно поднялся и потопал куда сказали. Его движения были странно-расслабленными, будто он хорошо знал дом. Хотя Варвара совсем недавно перевесила умывальник, когда после Пасечкиных столярных экспериментов выкрошился кусок гипсовой стены.

Сели. Гость энергично ел, почесывая бороду, Пасечка обеими руками таскал тонко нарезанную колбасу и спешно жевал, ожидая окрика. Варвара маленькими глоточками отхлебывала из блюдца и ждала.

Насытившись, гость достал сигареты.

- С ума сошел, - возмутилась Варвара, - ребенок в доме! Иди на двор.

Косой затянулся поглубже, выпустил дым и затушил почти целую сигарету в остатках чая.

- Варюша, - сказал он мягко. - Понимаешь, какое дело. Мне помощь нужна.

* * *

Семка-косой, наладчик на заводе "Красный луч" и давний друг дяди Леди, с гордостью носил кличку "враг народа". Еще в молодые годы, когда всеобщим занятием был поиск заработка (как правило, незаконного: кто же даст простому человеку законно разбогатеть?), придурка Семку вечно тянуло на политику.

То он откапывал шуршащий самиздат, сажал приятелей за стол и заставлял слушать длинные тоскливые стихи. Приятели гоготали, но Семка настаивал: "Уроды, так и помрете без культуры!" и упрямо дочитывал до конца.

То к нему приходили бездомные диссиденты, и он оставлял их ночевать на своей кровати, сам уходя к дяде Леде, в кухню на матрас.

Или вот, проводили на заводе "Красный луч" всеобщее голосование для осуждения израильской военщины на седьмое ноября. Казалось бы, проголосовал по-быстрому и домой, есть чем заняться в праздник, нет? Но Семке непременно надо выпендриться. Он неожиданно заявлял, что на одну девятую - еврей, поэтому не может голосовать против собственного народа. И пока парторг Осипов, известный стукач, высвобождал в президиуме живот из-под стола, чтобы стоя выдать этому идиоту, Ледька Громыко с приятелями утаскивали отбивающегося Косого, извиняясь перед президиумом, что, дескать, их товарищ по случаю революционного праздника немножко перебрал.

(А позже интеллигентный технолог Губерман сокрушался: "Сема, ну почему еврей на одну девятую? Откуда там нечетное число?").

Повезло Косому, что тогда стояли вегетарианские времена. Его защищало пролетарское происхождение, хороший славянский нос (не помешала даже одна девятая) и крепкий бытовой алкоголизм, на который парторганизация завода "Красный луч" с облегчением списывала Семкины непотребства. Пару раз его вызывали в КГБ, однажды он им даже что-то подписал (хотя не любил об этом распространяться), но в целом, Семка уцелел. И сел, как приличный человек, за воровство - поэтому из тюрьмы вернулся в срок, пусть и без пары ребер.

Когда-то ему сильно нравилась Варенька, языкатая Ледькина жена. После Ледькиной смерти он подкатился было к ней, получил от ворот поворот (Варвара не любила диссидентов), печально прочел красивый стих и начисто смылся с горизонта. Теперь она с трудом его узнала. Если бы не косящий глаз, может, и не узнала бы совсем.

- Какую тебе помощь? - настороженно спросила Варвара. - Денег у меня нет.
- Не деньги, - покачал головой Семен. - Денег я сам тебе принес. Мне пересидеть где-то надо. Попал я в переплет.

Семкин рассказ был довольно сбивчив, да и она не все поняла. С кем-то он там подружился, то ли с самим Солженицыным, то ли с его знакомым, кому-то что-то обещал, копировал документы на казенном станке, передавал иностранцам и даже удачно - короче, за ним следили. Нужно было надежное место, чтобы, во-первых, отсидеться, пока не стихнет шум, а во-вторых, как сказал сам Косой, "доделать кое-что". Что именно ему тут нужно доделать - не сказал. Варвара решительно качнулась.

- Не могу я. Даже не думай, Семен. Ребенок у меня.

Притихший Пасечка, которого забыли выгнать из-за стола, опять потянулся за колбасой. Бабка, не глядя, хлопнула его по руке. "Оживает", - радостно понял Пасечка и другой рукой стянул-таки колбасу.

- Не могу, - с каким-то даже сожалением повторила Варвара и тряхнула для верности головой. - Извини.

Семка порылся в кармане штанов и вытащил пачку денег толщиной с кусок мыла. Положил на стол. Порылся в другом кармане, добавил.

- Это пока что, - сказал он спокойно, - дальше будет еще.

Со времен дяди Леди Варвара умела определять сумму на глаз. Она задумалась.

- Мне же не навсегда, - примирительно сказал Косой и опять зажег сигарету. - Мне до конца лета. Максимум - до зимы.

Варвара вытащила шпильку из волос и прикусила ее зубами. В глазах у бабки зажглись какие-то искры, смысла которых Пасечка не понял. Она поправила узел за затылке и заколола шпильку обратно, но неровно. Длинная мягкая прядь упала ей на шею.

- В доме не курить, в нужнике не пачкать, окурки не разбрасывать, жрать чего дадут, глупостей не делать, - Пасечка с облегчением слушал знакомые интонации. Косой, подмигнув, показал бабке большой палец. Варвара усмехнулась, снова достала шпильку и с размаху всадила ее в деревянный стол.

- И вот что, Сема. С соседкой шуры не крутить.

(Часть вторая)
Monday, June 15th, 2015
10:38 am - Хеврута: Пять последних сигарет
Пятая

- Больше всего на свете я любил маму. Запомни, и ей всегда повторяй. Каждый раз, теми же словами: больше всего на свете он любил тебя.
- А я? А мы?
- У вас будут свои семьи.
Кашляет, сплевывает. Затягивается.
- Пап.
- Отстань.
- Пойдем в палату.
- Еще немножко.
Смотрит в окно, на липы. У входа в больницу киоск "Мороженое".
- Хотя, слушай, я ведь еще мороженое любил, - озабоченно косится на меня.
Киваю:
- Значит, так ей и передам: больше всего на свете он любил мороженое.
Уточняет:
- Фруктовое. Красное.
- Принести тебе?
Пожимает плечами в пижаме. Пальцами растирает окурок, кидает в урну.
- Пойдем.

Четвертая.

- Помнишь отпуск в Карелии, в твоем четвертом классе? Мы тогда ездили дикарями, с палаткой, и Галке в пятку воткнулась ветка.
- Помню, конечно. Ты ее на руках тащил полпути, здоровую дылду. А я ревновал.
- Ты всегда ревновал.
- Неправда.
- Правда.
Дымит в окно.
- Не звонила?
- Нет.
- Она приедет?
- Не знаю. Пап, пойдем.
- Еще немножко.
Достает телефон, включает, проверяет звонки, отключает снова.
- Зачем ты все время его отключаешь?
Пожимает плечами.
- Привык.

Третья

- Замерз? Ты дрожишь.
- Нет, просто устал. Тут скамейка раньше была.
Не было тут никакой скамейки.
- Садись на ступеньку, я тебе пиджак подстелю.
Садится, затягивается, поеживается.
- Сквозняков боятся, а отопление не включают. Считают, холод и воздух - это одно и то же. Откроешь окно, сразу крик: простудите нас, нам это вредно! Можно подумать, тут еще можно кому-то повредить.
- Я слышал, в прошлом году в твоей палате лежал один тип, вроде пошел на поправку, и бац, воспаление легких.
Кивает.
- Точно. И вместо того, чтобы счастливо выписаться домой, провести прекрасный месяц в обнимку с подушкой и тихо скончаться в семье, негодяй умер прямо в больнице, испортив статистику.
- Нет, говорю же тебе, он пошел на поправку.
Машет рукой.
- Один такой пошел, пошел, до ворот дошел, стучится, спрашивает привратника: "Как тебя зовут?", а тот ему: "Святой Петр". Пойдем наверх.

Вторая

- Пап, вот честное слово, если бы можно было тебе отдать свое легкое, или свою почку, или свое...
- Дурак ты, органы старикам раздавать. Береги себе, пригодится.
- Зачем мне столько? Я весь набит требухой.
- Ну сам посуди. Простужаться надо? Надо. Значит, горло. Насморк там, кашель, гайморовы пазухи. Воспаление легких надо? Непременно. Значит, пару легких на это дело. Цирроз хотите? Подайте печень. Панкреатит? Имей поджелудочную, пусть болит. Метастазы - это вообще нужен весь организм...
- Совесть имей, панкреатит.
- Ну, совесть можно и не иметь.
- Скажешь, она не болит?
Разворачивается ко мне, дымит в лицо.
- Вот знаешь, я раньше думал - того обидел, этому что-то сказал, вечно я вел себя как хам, как же мне перед смертью будет стыдно. А вот ни хрена не стыдно, представляешь? Настолько все это неважно уже.
- А как же мама? И Галка?
Чешет лысину.
- Мог бы сказать сейчас - да, мучаюсь, неискупимый грех. Но какая уже разница, к чертовой матери. Как сложилось, так и сложилось. Ушел - значит, ушел. Многие уходят, многие остаются. Не в этом дело.
- Пап.
Собираюсь с духом. Я за этим, собственно, и приехал.
- Ты когда-нибудь жалел, что тогда ушел?
Стоит, опираясь о подоконник, пижамная куртка болтается. Круглые золотые глаза, как у горной козы.
- Выбрось из головы. Перед смертью, оказывается, ни черта не важно.
- Но я-то не перед смертью!
- Будешь когда-нибудь. Тогда и поймешь.

Первая

Лежит с закрытыми глазами. Курит лежа, дым пускает в рукав. Сейчас сосед вернется, он нам задаст.
- Уезжай, уезжай. Нечего тебе тут сидеть, я без тебя прекрасно сдам копыта.
- Галка звонила.
Приоткрывает глаз.
- Ну?
- Передает привет.
- Понятно.
Мнет пустую пачку, кидает мне.
- На, выбрось на выходе.
- Я еще приеду.
Машет рукой.
- Все нормально, не майся.
Дохожу до двери.
- Эй.
Оборачиваюсь.
- Чего?
- Больше всего на свете я любил маму. Не забудь передать.

* * *
Пап, мама умерла через полгода после тебя. У Галки дочка, ее зовут маминым именем, у нее мамины светлые волосы и ямочки на щеках. А глаза у нее твои, круглые и золотые, как у горной козы. Она смешная. Пап, я все передал.

(41 comments | comment on this)

Thursday, May 7th, 2015
10:30 pm - Хеврута: Ангелы в Китае
Будешь ангелом, мой свет

«Вот сейчас я точно его порву... Вот сейчас... Суки, все сговорились считать, что я дерьмо. Что меня можно мордой, что мною можно...»
Тахир бежал вверх по ступенькам, перепрыгивая по две, задыхаясь и бормоча.
«Дрянь, корова, что она думает о себе... И этот фраер, считает, если у них есть деньги, они главнее всех...»
Добежал до двери на третьем этаже, с размаху ударил в нее ногой.
- Даниэла! Открой!
Дверь молчала. Тахир ритмично бил в нее ногами. То правой, то левой: бум, бум! Бум! От ударов с него сползали джинсы.
- Йонатан! Даниэла! Я сказал, откройте! Хуже будет! Йонатан!
От дверного косяка отскаивали щепки.
- Даниэла, я убью его! Открой!
Он выудил из кармана пузырек с таблетками, бросил несколько в рот и сглотнул, подергав горлом без шарфа. Отвернулся от двери и стал стучать в нее спиной.
- Да-ни-э-ла!
Из соседней квартиры выглянула Инес в белом махровом халате и с мокрыми волосами. Вместе с ней из квартиры вышло облако банного пара.
- А, Тахир. Привет!
Тахир отвернулся от двери, скользнул глазами.
- Красотка! Как дела?
Она выбралась на лестничную клетку, розовая и большая, на ходу влезая в тапки. Тахир потянул носом:
- Лимон и розмарин?
- Не угадал, - Инес достала из кармана халата горсть тыквенных семечек и протянула ему. – Грейпфрут и мята.
- Да один черт. Вечно от тебя чем-то пахнет.
Он начал грызть семечки, сбрасывая шелуху себе под ноги.
- Ты бы не мусорил тут, - заметила Инес. – Даниэле потом убирать.
- Да пошла она...
Тахир сплюнул под дверь и растер плевок ногой. Вот так.
Инес покачала головой.
- Ну, что случилось на этот раз? Кто обидел бедную сиротку?
- Инес, не нарывайся, я тебя прошу. Ты знаешь, ради тебя я убью кого угодно, но...
Инес протянула полную руку в спадающем рукаве и погладила Тахира по плечу. Ее грудь заколыхалась под тонкой махровой тканью.
- Даниэла сказала, ты опять попался. Это правда?
- Тебе-то какое дело.
- Понятно. А Йонатан опять подписал?
Тахир скривился и сел на пол, облокотившись спиной о запертую дверь.
- Да чтоб он сдох. Состроил оскорбленное лицо и что-то им наговорил. Полгода исправительных работ. Полгода!!! Суки.
Инес засмеялась, откидывая голову на мягкой белой шее.
- Вот это да! Бедная сиротка пойдет мести дорожки.
- Инес!
- Нет, ну а что? Работа на воздухе, свободный график, новые люди. Бесплатно дадут свежий веник...

В этот момент дверь распахнулась и Тахир полетел назад. Он приземлился головой об пол и снизу увидел свою сестру Даниэлу. Ее длинные ноги оказались с двух сторон от его головы.
- Хорошо, что я в джинсах, - прокомментировала Даниэла. – А то неудобно бы получилось. Практически инцест.
Инес хихикнула.
- Где он? – Тахир вскочил и попытался отодвинуть высокую Даниэлу от дверей. Он ей был до плеча. – Где эта сволочь?
- Ты о Йонатане? Его нет дома.
- Есть, - дернулся Тахир. – Я видел машину.
- Он на рабочей уехал, - Даниэла кивнула Инес и протянула руку за порцией семечек. – У «Форда» двигатель барахлит.
Шелуху Инес кидала в карман, Даниэла зажимала в ладонь, а Тахир звучно сплевывал на пол.
- Не сори.
- Да пошла ты.
- Вот и поговорили, - прокомментировала Инес, кутаясь в халат. – Ну что, герой общественных работ, зайдешь ко мне?
Тахир с подозрением посмотрел на Даниэлу.
- Он точно уехал?
- Точно, точно, - Даниэла стряхнула с его щеки тыквенную шелушинку. – Опять не брился. Развлекайся, герой.
- Да уроды вы все, - бормотал Тахир, идя к Инес. – У тебя найдется пожрать?
Инес последовала за ним, обменявшись взглядом с Даниэлой. Та зашла к себе, осторожно прикрыв входную дверь. Разулась в прихожей на половичке, прошла на кухню.

За столом сидел босой Йонатан и ел бататовый суп. Перед ним лежал нарезанный хлеб. Йонатан намазывал маслом хлебный ломоть, отправлял в рот за два укуса и заедал двумя ложками супа. Затем тянулся к следующему ломтю.
Даниэла присела на стул, нашарила ногой под столом ступню Йонатана и положила на нее свою ступню в носке.
- Чаю налить?
- Погоди, - ответил Йонатан с полным ртом. – Потом.
Он неторопливо доел хлеб и суп, отодвинул тарелку и потянулся, с хрустом расправив плечи. Покачал под столом ногу Даниэлы на своей.
- Лапа, попробуй вбить в голову этому идиоту, что в следующий раз я никуда не пойду. Пускай садится к чертовой матери. Тише будем жить.
Даниэла положила голову на его объемное плечо и повозилась, устраиваясь.
- Слушай, тебе в детстве колыбельные пели?
Йонатан достал зубочистку и стал сосредоточенно ковыряться в зубе.
- Не помню. Кажется, нет. А что?
- А нам мама пела, пока не заболела. Только я плохо помню слова. Если ты будешь птицей, я буду небом, если ты будешь рыбой, я буду морем, если ты будешь голодать, я стану хлебом, если ты будешь ангелом на небе, я буду... чем-то еще. Не помню.
- Не, мне не пели. Мне Давид говорил – если обгонишь меня на стадионе, я тебе зуб выбью.
Йонатан засмеялся.
- И как? – заинтересовалась Даниэла. – Обогнал?
- Конечно, обогнал! Я всегда гораздо лучше бегал.
- А с зубом чего?
- Ты же знаешь, у меня все зубы свои. Лучше спроси: «А у Давида?»
- А у Давида? – послушно спросила Даниэла и тоже засмеялась. Йонатан дотянулся до полотенца, вытер пальцы и погладил ее по волосам.

В соседней квартире Тахир, расслабленный и потный, лежал в обнимку с Инес. Сброшенный махровый халат накрывал им ноги. Инес перебирала пальцами волосы Тахира и негромко напевала:

- Будешь птицей ты летать, я сумею небом стать.
Будешь рыбой ты нырять, я сумею морем стать.
Будешь зверем ты бродить, я землей сумею быть.
Если будешь голодать, я сумею хлебом стать.
Будешь грешником в аду – и туда пути найду.
Будешь ангелом, мой свет – мне туда дороги нет.

Тахир почти задремал, но вдруг встрепенулся.
- А почему нет-то?
- Чего нет? – удивилась Инес, прерывая песню.
- Почему нет дороги? Куда?
Инес принялась обкусывать ноготь.
- Наверное, потому, что ангелов не существует.
- А все остальное – существует?
- Конечно. Птицы, рыбы, звери, грешники, - Инес хихикнула. – Мы.
Тахир развернулся и строго посмотрел на нее:
- Мы чего, грешники, по-твоему?
Инес с силой прижала его голову к своему животу.
- А кто, к чертовой матери, ангелы, что ли. Ангелов не бывает. Спи давай.


Мне туда дороги нет

А я говорил, что это не снег. Все считали, если с неба, белое и упало – значит, снег. А я сразу понял, здесь что-то не то. Тильду позвал – пойдем туда! Но Тильда кормила щенков, и я побежал один.

На улице было как-то неправильно тихо. Обычно на улице всегда как-нибудь: пахнет всяким, с неба капает или льет, дети шумят или убежали и пахнут следы, люди продукты носят, пыль, грязь, весело и прыгать. А тут вдруг ничего. Только белое это лежит посреди двора. И тишина.

Я к нему побежал сразу носом – снег, не снег? А оно как начнет шевелиться! Я отскочил, подскочил обратно, опять отскочил, вдруг оно меня схватит? Не схватило. Я еще раз подошел.

Оно тогда вставать начало. Но не встало, упало обратно. От него не пахло совсем. Я испугался: как это может быть? От всего чем-то пахнет! Если от чего-то не пахнет, значит, этого нет. А это что? Оно, вроде, есть...

В смысле, глазами видно. Я глазам не очень-то доверяю. Глазами мало ли что может быть. В темноте глаз вообще считай что нет. Но если что-то не пахнет – как его без глаз рассмотреть? Я стал смотреть.

А оно блестящее, как верхушка у елки! И больное. Почему-то сразу видно, что больное, хотя такое блестящее, что ничего не разглядеть. И незлое. Я имею в виду, ничего такого, чтобы кинуть в меня что-нибудь, или пнуть ногой, или наступить на лапу. Или оно все-таки снег? Снег совсем не так блестит, к тому же снег обычно везде. А это - только посреди двора, и там встает. Я к нему подошел и подставил спину.

Он оперся и встал нетвердо. Я его понюхал, а он снова ничем не пахнет. Как это может быть? Я его носом спросил – ты почему? А он ничего не ответил и стал гладить мне спину, приятно. У меня там сбоку бок болел, перестал болеть. И этот, который не снег, вроде устойчивее стоит. Я хотел Тильду позвать, чтоб посмотрела, но он меня не пустил. Очень просто: вцепился пальцами в шерсть и не пустил. Стой, мол. Я заворчал, не люблю, когда не пускают. А он стоит.

А он потом вдруг раз, и взлетел. Это я потом понял, что взлетел, сначала подумал, что упал. Потому что вся земля подо мной упала и побежала куда-то вниз, а я увидел, как все становится маленьким, как щенки. И сразу залаял, чтобы оно не убегало никуда. А этот белый меня куда-то тащит, тут я уже понял, что в воздух, потому что там не было ничего. Если вокруг есть много чего, то это земля. А если нету и хочется выть – значит, воздух. В нем тошнит.

Чувствую, этот, который белый, начал пальцы тихонечко разжимать. Слабее держит, слабее, а я ведь держался за эти пальцы своей спиной! Я снова залаял, чтоб он про меня не забыл. А земля внизу уже маленькая совсем. И этот, который ничем не пахнет, как-то не реагирует ни на что.

Вдруг на земле появилась какая-то точка и тоже белая. Бегает туда-сюда,подпрыгивает вверх и тоже лает. Тильда! Я как ее увидел, так меня потащило прямо к ней. Я к ней по воздуху побежал. И этого, белого, за собой потащил, он меня так и не отпустил.

Так и бежал по воздуху до Тильды, совсем чуть-чуть не добежал, а упал. Я уж точно не снег, в лужу упал и не растаял. Тильда подбежала и стала меня вылизвать.

А этот, который белый и не пахнет ничем, снова стал подниматься. Легко так, будто он ничего не весит. Или правда не весит? Он так блестел, что я снова подумал: снег. А потом исчез.

Тильда потом сказала: ты же летал! А я ответил – ну да, летал, и чего.

(21 comments | comment on this)

Tuesday, April 14th, 2015
2:19 am - С точки зрения теории вероятности
- Вот, доктор. Послушайте, хорошо?

Грузный голубоглазый мужчина протягивал через стол пару наушников. Доктор Шварц взял один и осторожно вставил в ухо. Зазвучал хорошо знакомый голос: "Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей. Гул турбин, обрывки сна. За окном облаками белыми лежит пейзаж ночной. А над ним летит луна". Чистый, теплый звук, отличный инструментал. Шварц прослушал припев, покачивая ногой, и не без сожаления вынул наушник.
- Хорошая запись. Мы с Вами, видимо, однолетки?
Мужчина усмехнулся.
- Видимо. Еще хотите?
- Да нет, наверное, спасибо. Я же все-таки на работе. И что?
- И что угодно, понимаете? Ну, в рамках моей головы, конечно.
Доктор Шварц посмотрел с интересом.
- Все мы в какой-то мере "что угодно в рамках нашей головы".
Мужчина развернулся вполоборота. В профиль он оказался немного похож на сенбернара.
- Так понятней?

Провод от наушников был небрежно прилеплен пластырем к лысому затылку. Там же болтался штекер. Наушники не были ни к чему подключены.

- Ну-ка, ну-ка… - Шварц потянулся к наушникам и снова вставил в ухо. На этот раз звук был даже громче.
"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? За дверью бессмысленно все, особенно – возглас счастья. Только в уборную – и сразу же возвращайся". Этот голос невозможно подделать. Впрочем, предыдущий тоже.
Мужчина молчал, крепко сжав губы. Шварц потряс головой, наушник выпал из уха.
- Это чревовещание? Фокус?
- Какой фокус, доктор, вы же опытный специалист. Хотите речь Брежнева в оригинале? Или лучше восьмую симфонию Малера. Там хор и оркестр, помните? Тысяча шестьдесят восемь человек, восемьдесят пять минут. Для чревовещателя перебор.

Доктор Шварц побарабанил пальцами по столу. Он не помнил целиком восьмую симфонию Малера. Откровенно говоря, он вообще ее не помнил.

- С наушниками - это мне друг помог, радиолюбитель, - мужчина рывком отклеил пластырь. – До того я совсем ничего не мог объяснить. Семейный врач выписывал снотворное, но это все равно что спать в оперном театре. Разок забавно, на постоянной основе – сойдешь с ума.
- А как же вы… не сошли?
Мужчина снова вздохнул.
- Почти сошел.

"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку", - крутилось в голове. Шварц раскрыл блокнот.

- Так. Давайте по порядку. Давно это у вас?
- Да всю жизнь. В детстве детские песенки, "Чунга-чанга", "В лесу родилась елочка", "Ну, погоди", сказки Пушкина иногда. В школе – группы, понятное дело, "Аквариум", "Машина времени", "Секрет", "Браво"…
- Только по-русски?
- Если бы. Теперь я знаю четырнадцать языков.
- Выучили?
- Пришлось.
- То есть, - доктор Шварц поправил очки, - сначала вы неотвязно слушали песни, которых не понимали?
- Да все мы неотвязно слушаем песни, которых не понимаем! – мужчина неожиданно рассердился. – Проблема же не в том, что я их не понимал! Что угодно тысячу раз услышите – поймете…
- А перерывы бывали? Хоть на пять минут?
- Нет.
- Ни разу? С детства?
Мужчина усмехнулся.
- В пятнадцать лет я поскользнулся на рыбалке, ударился головой о камень и потерял сознание. После этого было тихо четыре дня подряд! В жизни так не высыпался. Мама думала, что я в коме. А я просто спал и спал.
- А потом?
- Потом проснулся, по радио передавали "Прекрасное далеко". Ну и все…

"Хорошо, что у нас тут нет радио", - подумал доктор Шварц.

- Лекарства пробовали? Оптальгин там, аспирин?
- Оптальгин - стабильно "Битлз". Аспирин – к сожалению, Бритни Спирс.
- Посильнее? Респеридал?
- Бах, "Хорошо темперированный клавир".
- Ципролекс?
- Венские классики.
- Барбитураты?
- Гершвин.
Шварц понизил голос.
- Наркотики? Марихуана, ЛСД?
Мужчина поморщился.
- Не напоминайте. Я надеялся на Шостаковича, Прокофьева, в крайнем случае – Шнитке.
- А что получили?
- Сборник патриотических песен на корейском языке.

Шварц пролистал блокнот, снял очки и потер переносицу. Покачался на стуле.

- Постойте. Если вы так живете с детства, почти без перерывов, и с этим выросли – в чем тогда проблема? Вряд ли вы можете себе представить, что значит "жить без звуков в голове". Вкус у вас вполне сформировался, музыку вы, к счастью, слушаете хорошую…
- Музыку я, к сожалению, слушаю любую, - угрюмо поправил его мужчина.
- Любую, но в основном хорошую, - не сдавался Шварц. – Так почему теперь все это вам так мешает? Что случилось именно сейчас?
Посетитель расплылся в неожиданно мягкой улыбке.
- В точку, доктор. Случилось. Именно сейчас я влюбился.
Шварц понимающе хмыкнул.
- Поздравляю. Взаимно?
- Вполне. Мы собираемся пожениться. Но, понимаете, она вынуждена слушать все то же, что слышу я.
- Что значит "вынуждена"? – Шварц показал на наушники. – Вы имеете в виду…
- Да нет же, - мужчина отмахнулся. – Это игрушка, сырье для психиатра. Любимая женщина просто чувствует мое настроение, состояние, даже ловит головную боль. И в ее голове, понимаете, непрерывно звучит моя музыка. Вся.

Шварц попытался представить, как звучит патриотическая песня на корейском языке.

- Ночью "Ода к радости", - продолжил мужчина, - утром "Yesterday". Я ухожу на работу, погружаюсь в рабочий процесс – а она, бедолага, терпит в лучшем случае "Полет шмеля", а в худшем – вы даже не можете себе представить.
- "Арлекино"?
- Я узнаю эту мелодию с двух нот, - усмехнулся мужчина. – Впрочем, нет. Заставку из старой программы время. По кругу, шесть часов подряд.

Доктор вычерчивал на столе невидимые узоры обратной стороной карандаша. Его посетитель чуть подрагивал в такт чему-то неслышному снаружи. Шварц закрыл блокнот.

- Ну вот что. Как вас зовут?
Посетитель чуть удивился.
- У вас записано там. Ян меня зовут. Ян Хотовник.
- Послушайте, господин Хотовник… Ян. Вы когда-нибудь до этого раза были влюблены? У вас случались отношения, романы?
Ян потряс головой.
- Ну сами подумайте, доктор! Я живу то под увертюру из "Тангейзера", то под открытие олимпиады тридцать шестого года. Какие романы? Много лет я вообще не подозревал, что в мире существуют другие люди.
- А как же…
- А это, фактически, случайно, - радостно отозвался Ян. – Ехал в метро, настроение было хорошее, слушал полифонический хорал. И вдруг оказалось, что девушка рядом его тоже слышит!
- Что значит "тоже слышит"? У нее звучит такая же музыка в голове?
- Да не такая же. Моя!
- А как вы определили, что у нее в голове - ваша музыка? Залезли к ней в голову прямо в метро?
Посетитель залился смехом очень богатого человека.
- Когда кто-то слышит вашу музыку, вы не можете этого пропустить. Это полное совпадение ритма. До шестнадцатых, до тридцать вторых, до флажолет.
- До чего, простите?
- Неважно. Поверьте, я ее узнал.
- А она вас?
- Конечно, - улыбнулся Ян. – Еще бы. Шанс на такое совпадение, понятное дело, один на миллион. На сто миллионов. А мы оказались бок о бок в метро! Вам знакомо выражение "выиграть "Волгу" по трамвайному билету"? Что-то подобное с нами и произошло, с точки зрения теории вероятности.

На березе напротив окна взахлеб запела какая-то птица. "Январь", - рассеянно вспомнил доктор Шварц.

- Ну вот что, - сказал он деловито. – Я не понял, жалуетесь вы или хвастаетесь, но вам отныне придется учитывать: то, что вы мне описываете – это и есть любовь.
- Что "это"? – не понял посетитель. – Полифонический хорал?
Доктор хмыкнул.
- В определенном смысле. Но я сейчас не об этом. Любовь – это когда у вас внутри всегда звучит чужая музыка. Заглушая свою, мешая спать. То увертюра из "Тангейзера", то сборник песен на корейском языке. Избавиться от этого означает - разлюбить.
Ян растерянно поморгал.
- Вы хотите сказать, что любовь – такой же акустический ад, как тот, в котором я живу?
- Ну прям, - засмеялся Шварц. – Так-таки ад? И вы бы согласились сейчас его выбросить из головы? Вот я предложу вам таблетку, и вся ваша музыка умолкнет навсегда. Согласны?
- Я-то, понятное дело, нет, - отмахнулся посетитель. – Но во мне играет моя собственная музыка, моей души! А что делать, если она чужая?
- А вы уверены, что сами с некоторых пор слушаете исключительно собственную душу?
Ян почесал в затылке. Встал, прошелся по кабинету. Снова сел. Проговорил неуверенно:
- Но я привык…
- Ничего, - отмахнулся Шварц, - и она привыкнет.
- Она страдает…
- Пожалейте.
- Не спит!
- Спойте ей колыбельную.
- Да мы свихнемся, доктор! Мы непрерывно что-то слушаем, теперь уже вдвоем!
Доктор Шварц развел руками.
- Хотите лоботомию?

Ян Хотовник махнул рукой, буркнул "Дсвдня" и, грузно ступая, вышел из кабинета. Шварц снова открыл блокнот и попытался сосредоточиться.

- Поздний час, половина первого, семь тысяч над землей… Ян Хотовник, тридцать восемь лет, дата обращения – двадцать второе января две тысячи… Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Диагноз: хроническое акустическое перевозбуждение. История болезни… Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? Методы лечения… за дверью бессмысленно все, особенно возглас счастья… Лекарственное воздействие… только в уборную, и сразу же возвращайся…

На березе, не умолкая, пела птица.

(41 comments | comment on this)

Wednesday, April 8th, 2015
9:17 pm - Всего одно неприличное слово
Я очень люблю работать в праздники.

Праздники - это такие особенные дни, когда работаем только мы и таксисты. Поэтому нет пробок. Оказывается, Иерусалим - очень маленький город. А то, что мы ездим по два часа в один конец, так это у нас уровень жизни такой высокий.

В праздники тихо. Хотя это, конечно, как повезет. Те, кому не повезет в эти дни работать, вынужден гулять по паркам, ходить на аттракционы и посещать музеи, причем одновременно со всем народом Израиля, которому тоже не повезло. В отличие от тех, кто любит работать в тишине.

У меня, например, под окнами лужайка. Те, кто видит эту лужайку в первый раз, говорят: "Ах!". Те, кто ее в первый раз слышит, нерешительно спрашивают: "А как же ты...". Потому что на этой лужайке пасутся дети. Детей в Израиле много. Все они пасутся на моей лужайке.

Кроме них, на лужайке пасутся родители, гости, соседи, спортсмены с мячом, ретривер Голда, пудель Кудри и болонка Золотко.

Дальше, у меня под окнами стройка. Это не только у меня, это у всего народа Израиля. У нас тут программа "Тама-38": строят бетонные короба для старых домов, защитой от землетрясения. Само по себе отлично, а еще в результате такого строительства каждая квартира получает дополнительную комнату или две, причем бесплатно. Но, к сожалению, все это воплощается непосредственно на моей голове. Причем везде, где бы ни находилась эта голова. Нет, это не у меня уже голоса под черепной коробкой. Это у нас программа "Тама-38" очень широко распространена.

А в праздники не строят. Никто. Нигде. Ничего. Ни в доме напротив. Ни в доме через дорогу. К тому же, в праздники нет еще и детей. Я не знаю, куда они подевались. Возможно, их отвели в темный лес и там забыли. Но, скорее всего, они развлекаются вместе со всем народом Израиля. Поэтому на моей лужайке их нет. Вообще никого нет, родители развлекаются вместе с детьми, ретривер Голда в отпуске на Голанах, пудель Кудри заперт в глубоком подвале (это единственная причина, по которой его может быть не слышно), болонку Золотко отвели в темный лес и там забыли. Я физически наслаждаюсь тишиной, как меломан - симфоническим концертом. Все утро было слышно птиц. В остальные дни их заглушает "Тама-38", стук мяча, крики детей и болонка Золотко. Да, школа напротив тоже закрыта, поэтому нет звонков (каждые сорок пять и пятнадцать минут, "Клементина" по четным дням, "Августин" по нечетным), а также закрыты оба колледжа, вследствие чего есть парковка. Я хочу, чтобы Песах был всегда. Ради такого случая я согласна никогда не есть квасного. Я никакого уже согласна не есть, лишь бы заткнулась хотя бы стройка! Но программа "Тама-38" важнее моей диеты. Поэтому я очень люблю работать в праздники.

К тому же, когда стихает общий гул, слышнее отдельные реплики.

Ем чайной ложечкой тишину, пью чай, смотрю в окно. Вдоль зеленой лужайки идет серьезный папа с двумя детьми: мальчиком лет семи и кудрявой девчушкой помладше. Чуть отставая, бредет еще один мальчик. Папа смотрит под ноги, дети нет. Я слушаю птиц.

Папа, озабоченно:
что, и похулиганить нельзя?Collapse )

(39 comments | comment on this)

Sunday, March 22nd, 2015
1:28 am - Все хорошо. Человеки не умирают
Едем всей семьей по Иерусалиму. На повороте - странноватая инсталляция: что-то типа газона без травы, а из земли торчат на проволочках разноцветные ладошки.

Ромочка радуется:
- Ручки! Ручки растут!
- Нравятся они тебе? - спрашиваю.
- Очень! Цветные, красивые! Вверх!

Поднимаю бровь, но не комментирую. Обращаюсь к Мусе:

- А у тебя при виде этих ручек какие ассоциации?
Удивлена вопросом:
- Цветочки...

Так. Я лично в этих ручках упорно вижу людей, которых живьем закапывают в землю, а они протестуют и машут, пытаясь выкопаться.

Спрашиваю Диму:
- Это, по-твоему, кто?
Ни секунды не сомневается:
- Зомби.

Наверное, это функция возраста. В детстве ручки кажутся растущими к солнцу, в юности это уже цветочки, с годами в каждом закопанном объекте начинаешь видеть узника, а дальше тебе уже все ясно: вылез из-под земли, значит, зомби. Можно спросить об этих ручках моих родителей, но они наверняка ответят: "Какие ручки?". Меньше надо заморачиваться, вот что.

Тем более, что не заморачиваться меня учат каждый день. Ромочка сейчас очень занята темой смерти. Объясняет, что не хочет умирать, спрашивает, когда умрет, когда умрем мы, что это вообще такое. Мы отвечаем как можем: что еще очень-очень нескоро, что жизнь так устроена, что все это страшно интересно, что мы сами не до конца понимаем. Дима выдал идею "ты не умрешь, пока сама не захочешь", я вещаю про переселение душ. Куча существительных, масса уточнений, "душа", "тело", "образ", "личность", "память", "суть"... (Это еще что, трехлетнюю Мусю мы учили произносить "антропоморфная персонификация").

Ромочка выслушала с интересом и суммировала:

- Все хорошо. Человеки не умирают.

То есть души, тела, личности, мозги и антропоморфные персонификации - это ваше дело. А человеки не умирают, вот и все.

В свой день рождения я желаю цветочкам и ручкам - роста, узникам - освобождения, душам - переселения, себе - сил, зомби - мозгов. А человекам не умирать.

current mood: touched

(257 comments | comment on this)

Thursday, March 19th, 2015
10:04 am - Великое имя твое
Кажется, я вчера убила бабушку.

Моя сестра Анат говорит, что я идиотка, но она так всегда говорит. Я не рассказала ей про бабушку, она поняла сама. Или не поняла? Я не всегда понимаю Анат, у нее длинные волосы спадают на лицо, поэтому лица не видно, и сложно ее понять. Когда мы деремся, я сразу хватаю Анат за волосы и тяну ее вниз. Она тогда визжит и царапается. У Анат длинные ногти, накрашенные зеленым лаком. Когда я вырасту, у меня тоже будут длинные ногти, накрашенные зеленым лаком, и я тоже буду всех царапать. Или синим.

Я бы и сейчас их отрастила, но с длинными ногтями неудобно чистить фрукты – ногти желтеют и ломаются, так сказала Анат, когда я хотела ее научить. Я всегда чищу фрукты ногтями. Бабушка говорила, что девочка не должна лазать по деревьям и чистить фрукты ногтями, для этого есть фруктовый ножик. Но теперь, когда бабушка умерла, уже, наверное, можно.

Мне жалко, что бабушка умерла. Она усаживала меня к себе на кровать, давала яблоко, очищенное фруктовым ножиком, и рассказывала что-нибудь. Было здорово сидеть на ее кровати, потому что все остальные тогда молчали. Даже Анат ко мне не цеплялась – ей папа не разрешал. Он тогда говорил: «Оставь ее в покое, она разговаривает с бабушкой». С бабушкой никто не мог разговаривать, ее после инсульта никто не понимал. Все думали, что я одна понимаю, но я тоже не понимала. Я просто сидела рядом и ела яблоко.

Взрослые считают – если человек тебе что-то сказал, ему нужно обязательно отвечать. Он тебе говорит «я хочу», а ты ему сразу «тебе нельзя». Или он тебе говорит «мне нравится», а ты ему «а мне не нравится». И получается разговор. А я не считаю, что человеку нужно обязательно отвечать. Если он что-то тебе говорит, он просто хочет это сказать, и все.

У меня есть Тамара. Тамара глупая и учится на класс младше. Тамару нужно держать в черном теле, а то обнаглеет. Так папа всегда говорит: вас нужно держать в черном теле, а то обнаглеете. Правда, мы все равно наглеем. Это, наверное, потому, что он плохо держит нас в черном теле.

Чтобы хорошо держать Тамару в черном теле, мы идем на пляж. Там я велю ей раздеться и намазать кожу мокрой глиной. У нас, конечно, не Мертвое море, где глина черная – вот где Тамара бы у меня ни за что не обнаглела! Но и у нас ничего. Тамара стесняется быть на пляже в одних трусах и прячется за кусты. Мне все равно, где держать её в черном теле, поэтому я тоже иду за кусты и там мажу Тамару глиной. Глина мокрая и хорошо прилипает к потной Тамаре.
- Смотри, у тебя уже выросло! – я хлопаю ладонью в глине по Тамариной груди.
Тамара визжит и прикрывается руками, как будто грудь – это плохо. Глупая. Если бы у меня такое выросло, я бы носила лифчик, как Анат. Только Анат не носит лифчики, она надевает их дома, для мамы, а в школе запирается в туалете и снимает. Чтобы Дрор, у которого мотоцикл, мог гладить ее под майкой.

В день, когда я убила бабушку, с утра была жара. Дома, как обычно, все кричали, бабушка лежала и мычала, Анат курила в окно, снизу ей махал руками Дрор. Анат докурила, вышла во двор и они уехали. Я один раз подглядывала за Дрором и Анат, когда они обнимались в кустах, за памятником первым сионистам. Дрор тогда засунул руки Анат под майку и там ее гладил, прямо по голой коже. А она запрокинула голову и тяжело дышала – совсем как бабушка, когда уносили менять кислородный баллон. Папа как-то встретил Анат во дворе и накричал на нее «прикрой соски, корова!». Я потом спросила Анат, что он имел в виду, а она сказала – оставь, у него мания. Наверное, «мания» - это что-то, связанное с лифчиками. Когда Дрор шарил руками у нее под майкой, было видно, как у Анат перекатываются груди туда-сюда. Хорошо Тамаре, что она такая круглая. А я плоская как селедка, это тоже папа говорит. «Одна – корова, другая – селедка, кого я буду замуж выдавать?». Не знаю, кого папа будет выдавать замуж, потому что я лично замуж не хочу. Я как-то слышала, как мама сказала соседке, тете Шуле: «Дура я, если бы за него тогда не вышла, теперь была бы доктором наук». Лучше я буду доктором наук.

Анат не будет доктором наук, она плохо учится и учитель Моше, встречая маму на улице, каждый раз спрашивает: «Госпожа Левин, что же будет?». Он тоже, наверное, глупый – потому что ясно, что же будет: Анат станет наркоманкой и сопьется под мостом, потом она выйдет замуж за Дрора и они начнут рожать уродов, потом Дрор продаст мотоцикл и купит яхту, они будут путешествовать по свету, фотографировать красивые виды и продавать фотографии за бешеные деньги. А потом заберут меня от родителей, и мы все вместе будем ходить на яхте. Дрор, Анат, я и их уроды. «Одним уродом больше, одним уродом меньше», говорит Дрор. А Анат смеется.

Мне нравится Дрор, потому что только с ним Анат смеется. Я обязательно буду жить у них на яхте. Так что вопрос учителя Моше: «Что же будет» просто глупый. Анат права, что считает его уродом.

Осталось решить, когда я стану доктором наук. Наверное, в то же время, когда Дрор будет фотографировать, а Анат – рожать уродов. На то, чтобы стать доктором наук, много мозгов не надо, это папа маме так говорит: «На твою науку много мозгов не надо». Мама тогда хлопает дверью и убегает из кухни – значит, папа прав. Мама всегда хлопает дверью и убегает, когда папа прав.

В общем, у нас уже все решено – у Дрора, Анат и у меня. Мы еще думали взять с собой на яхту бабушку, чтобы они ее не уморили тут без нас, но бабушка умерла. И, по-моему, это я ее убила.

Я тогда вышла гулять, потому что мне надоело слушать, как папа кричит на маму. Папа кричал, что его достали, а мама – что у него ни денег, ни мозгов. У меня хорошая память, лучшая в классе. Когда мы читаем какие-нибудь стихи, я сразу их запоминаю наизусть.

Бабушка помахала мне рукой, руки у нее еще шевелились. А мама крикнула: "Только не вздумай…", и дальше я закрыла дверь.

Во дворе возились близнецы Ярон и Ронен, красивая Эден, избалованная Керен и взрослый Дани. Взрослый Дани играет с детьми, потому что он – урод. У него слюни возле лица, и грубый голос, и еще он нечетко выговаривает слова. Наверное, именно таких будет рожать Анат, когда вырастет. Это хорошо, потому что Дани очень добрый. Он катает нас на плечах, подкидывает девочек, чтобы они визжали, а с мальчиками строит замки из песка. Мама Взрослого Дани, рыжая тетя Циля, всегда зовет его домой, потому что боится, что дети его обидят. Но Дани не уходит, он любит играть с детьми.

Я подошла к ним, а они не обратили на меня внимания: Керен показывала новые бусы и рассказывала, как ездила с родителями заграницу. Я сказала:
- Привет.
Отозвались только близнецы. Ярон сказал:
- Керен ездила в Данию.
А Ронен добавил:
- Привет.
Подумаешь, Дания. Когда мы с Дрором и Анат будем путешествовать на яхте, мы сто раз приедем в эту Данию. И уедем обратно, потому что она нам даром не нужна.
- Привет, Ита! – сказала Керен. – Смотри, что я привезла из Дании.

Я посмотрела. Это были голографические бусы из магазина на углу «Все за доллар», которые я выпрашивала у родителей на прошлой неделе. Мама сказала, что у нее нет денег, и чтобы я просила у своего богатого папы, папа сказал, чтобы я не морочила голову ерундой, а Анат предложила мне свою старую цепочку с кулоном в виде мартышки. Я взяла цепочку и отдала Тамаре. Тамара сейчас стояла рядом со мной, на ее шее была моя мартышка. А у Керен – голографические бусы из магазина на углу «Все за доллар», которые она привезла из Дании. И я сказала:
- А у меня сегодня бабушка умерла.
Взрослый Дани сразу заплакал. У него из глаз полились слезы, из носа – сопли, а изо рта - слюни. Близнецы Ярон и Ронен отвлеклись от бус и посмотрели на меня, а Керен закусила губу.
- А в Дании, - сказала она, - есть настоящая Русалочка.
- А мою бабушку закопают в настоящую землю, - ответила я.
Дани закачался туда-сюда, как на молитве, не переставая плакать.
- И раввин будет читать над ней Кадиш, - я встала на цыпочки посреди песочницы и тоже закачалась. - Итгадаль вэ-иштакадаш шмей раба! Да возвысится и освятится великое имя твое! Да будет имя твое благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо…
- А в Дании вообще нет кладбищ! – встряла Керен. – Там умерших сразу закапывают в землю, и все просто ходят поверх!
- … и почитаемо, и величаемо, и воспеваемо…
- Чье имя? – ошеломленно спросил Дани, переставая плакать. – Твоей бабушки?

Я задумалась. Поминальную молитву я выучила наизусть, когда Анат готовилась к переэкзаменовке, но она не знала, что я сижу в шкафу, поэтому я не могла морочить ей голову своими дурацкими вопросами. И теперь не могла ответить, чье имя будет почитаемо и величаемо. Может, и бабушки. Хотя вряд ли: бабушка никогда не выходила замуж, и родила маму просто так. Кажется, на кладбище этого не одобряют. С другой стороны, она была хорошая бабушка. Всегда давала мне яблоки и не ругала, когда я чистила их ногтями.
- Да! – сказала я. – Моей бабушки.
- А вот и нет! – Керен запрыгала на одной ножке. – Твою бабушку никто не будет почитать и воспевать, потому что ее теперь нет! Нигде нет, совсем! Как будто у тебя не было никакой бабушки никогда!
- Как это «не было»? – возмутилась я. – Конечно, у меня была бабушка! Откуда бы иначе я взялась?
- Ты – у мамы из живота, - презрительно отмахнулась Керен. – Все знают, что дети рожаются у мамы из живота. А бабушки у тебя теперь нет, значит, и не было никогда.

Вот это да. Как это не было никакой бабушки, если бабушка есть до сих пор? Лежит себе на кровати, пускает слюни, как Дани. Сейчас я приду, и она даст мне яблоко.

- Дура! – закричала я на Керен. – У меня была бабушка, настоящая, как надо! А у тебя не было никакой вообще! Все знают, что твои родители из кибуца, их в капусте нашли, на поле! Их принес аист! Они не настоящие люди, они роботы! А тебя они собрали… из запчастей.
Керен толкнула меня обеими руками, и я упала на песок. Песок был горячий и сухой, он сразу начал сыпаться за шиворот, а я боюсь щекотки. Я встала и начала отряхиваться, Керен отпрыгнула, думая, что сейчас я ее буду бить, но мне было не до нее.
- Ита, можно, мы придем на похороны? – спросили близнецы. Им было интересно, как выглядела бабушка, из-за которой мы с Керен почти подрались, и которую теперь все будут восхвалять.
- Там посмотрим, - я вытряхнула песок из сандалий и сразу пошла домой. Мне было нужно удостовериться, что у меня была бабушка. В смысле, есть.

Дома было тихо. Папа молчал, в комнате у Анат скрипела дверь, а на бабушкиной кровати в салоне никто не лежал. Я испугалась, что они все умерли, и теперь мне одной придется читать за всех поминальную молитву. Я пошла к маме.
Мама была еще жива. Она сидела на стуле, лицом к стене, а рядом стоял папа и молчал. Я спросила:
- А где Анат?
А папа ответил:
- Ита, бабушка умерла.
Я спросила:
- Когда?
А папа ответил:
- Час назад. Ты гуляла. Ее уже увезли.
Мама всхлипнула и притянула меня к себе, нагнув мою голову к своему плечу. От мамы пахло лекарствами, мылом и почему-то мятой. Я спросила:
- Почему от тебя пахнет мятой?
Мама погладила меня по голове и сказала:
- Это не мята. Это валокордин.
А папа добавил:
- Какая разница, если бабушка умерла?
Он ждал, что я ему отвечу, но я промолчала. Я думала о том, что бы он сказал, если бы догадался. Если бы они все догадались, что это я час назад убила бабушку. Оказывается, убить – это очень просто.
Интересно, кого я еще теперь могу убить.

* * *
На кладбище было очень жарко. Все стояли под солнцем, и всем было жарко, потому что на кладбище нет деревьев, и тени тоже нет. Только много-много камня, со всех сторон. Я нагнулась и потрогала камень кончиками пальцев – мне казалось, он должен быть раскаленный. Но камень не был таким уж горячим, камень как камень, ничего особенного.

Сначала я не хотела туда идти. Мне казалось, все всё сразу поймут, и меня закопают вместе с бабушкой. Это логично: закапывать того, кто убил, вместе с тем, кого убили. Но я совсем не хотела, чтобы меня закапывали в настоящую землю. Наверное, там прохладно, но тесно и нечем дышать, а что я тогда буду делать? В одном фильме, который смотрели Анат и Дрор, сначала хоронят покойника, а потом он выкапывается из земли. У него ногти черные, и в волосах земля и червяки. Неужели я так тоже буду?

Мне стало так страшно, что я убежала и спряталась в шкафу в комнате у Анат, но потом пришла сама Анат. Ни о чем не спросила, просто переодела меня, как маленькую, в чистую майку, взяла за руку и повела за собой. Кажется, она не поняла, что это я убила бабушку. Или ей было все равно?

Анат не любила бабушку, но ей было жалко маму. Так она сказала Дрору, который тоже пришел. Мама надела старое платье темно-синего цвета, и раввин на кладбище разрезал это платье по вороту маленьким ножиком. Я думала, мне тоже будут что-нибудь резать, и пожалела, что Анат надела на меня совсем новую майку, но больше никому ничего не разрезали. Все стояли вокруг ямы, а раввин читал кадиш. Тот самый, итгадаль вэ-иткадаш. Мама плакала, Анат держала маму за плечи и тоже плакала, папа молчал, а больше всех снова плакал Взрослый Дани. Он пришел на кладбище, и мама его тоже пришла. Рядом с ними маячили близнецы, Ярон и Ронен, и Тамара, и ее родители. Тамара пыталась держать меня за плечи, а я выворачивалась, потому что не хотела, чтобы она потными руками трогала мою новую майку. Тамара тяжело вздыхала и сопела, как собака.

Ближе всех к яме стоял раввин - если бы его толкнули, он бы запросто сам упал в могилу. Но его никто не толкал. Он читал, как будто пел:
- Да будет великое имя благословенно вечно, во веки веков, да будет оно благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо, и величаемо, и воспеваемо…
Я протиснулась поближе к Анат и прошептала:
- Чье имя?
Анат посмотрела на меня непонимающе, точно я говорю по-китайски. И спросила тихо, одними губами:
- Что?
Я повторила шепотом:
- Чье имя? Вот это – прославляемое, почитаемое, величаемое имя – чье? Бабушки?
- Отстань, - сказала Анат, опять одними губами, и отвернулась. Но потом повернулась обратно и ответила: - Бога.

Как это так. Значит, все эти хорошие слова – почитаемо, прославляемо, величаемо - они про бога, а вовсе не про бабушку? А почему их говорят про бога именно сейчас? Разве бог тоже умер?

Я попыталась спросить об этом Анат, но она так посмотрела на меня, как только я открыла рот, что я тут же обратно его закрыла. И стала думать сама. Наверное, так и есть. Наверное, когда умирает какой-нибудь человек, вместе с ним умирает и бог. И его хоронят в той же могиле, чтобы человек не лежал в ней один. Ведь без бога человеку очень скучно жить, а лежать в могиле еще скучней. Но разве мертвый бог – хороший спутник, чтобы лежать с ним в могиле?
И вот тут я по-настоящему испугалась. Значит, я убила бога? Теперь у всех станет на бога меньше, и все это – из-за меня?

Учитель Моше говорил, что бог – это добро и совесть. То есть без бога можно делать всякие глупости, а с богом уже нельзя. И теперь все вокруг будут делать глупости – и папа, и мама, и Дрор, и Анат – все потому, что я убила бога.

Раввин продолжал, качаясь, оплакивать бога. Он рассказывал нам, какой бог был великий, прекрасный и лучше всех, и плакал, пока говорил. Раввину было очень жалко, что бога больше нет. И это он еще не знал, что бог не сам умер, его убили. Если бы знал, то плакал бы сильней.

Потом могилу зарыли землей, и все положили на нее по камню. И Дани положил камень, и его мама, рыжая Циля, и близнецы, и Тамара. Мама и Анат положили по два камня, а папа отошел в сторону и мял в руках сигарету. Я тоже хотела положить что-нибудь, но мне показалось нечестным вести себя как все. Тем более, в могиле лежит не только бабушка, но и бог. Он-то точно знает, кто здесь во всем виноват.

Потом все пошли вниз, к автобусам и машинам. Папа вышел одним из первых и сразу же закурил, Анат и Дрор вели под руки маму, остальные шли сами. Они тянулись по белому кладбищу, как черные муравьи. Кто-то пил воду, кто-то разговаривал, Взрослый Дани плакал, а тетя Циля гладила его по плечу и приговаривала: «Данечка, милый, ей сейчас хорошо». Это она про бабушку. Только я не поняла, почему ей сейчас хорошо. Разве это хорошо – лежать в могиле вместе с богом? Хотя, наверное, лежать без бога – гораздо хуже. А я-то буду лежать без бога, ведь бога я убила вместе с бабушкой.

И все ушли. Я слышала, как уехал последний автобус, и больше на кладбище не было никого – только я, могила, бабушка и бог. Я подошла к могиле, немножко подвинула камни и легла. Буду лежать здесь, вместе с бабушкой и богом, это честно.

Правда, им там прохладно в земле, а мне наверху было ужасно жарко. Солнце стояло прямо над головой, будто хотело зажарить меня на камне. Но солнце, наверное, скоро уйдет – ему есть, куда. А бабушке и богу некуда, поэтому и мне некуда. Все равно меня здесь забыли, вот и буду лежать.

Мне стало так жарко, что я, наверное, заснула. Мне снилась добрая бабушка, которая смеялась, нормально разговаривала и гладила меня по голове. Бабушка сказала: «Ита, я тебя прощаю, мне теперь хорошо!». Но тут подошел бог, который выглядел как Взрослый Дани. У бога было толстое лицо, из его носа текли сопли, а изо рта – слюни. От бога плохо пахло – наверное, потому, что он выкопался из земли. Бог наклонился надо мной и сказал: «Нет, Иту никак нельзя простить! Ита убила бога и бабушку, за это бывает страшное наказание…» - он поднял меня на руки и понес. На меня текли его слюни, и я поняла, что бог сейчас меня съест. Вот почему все говорили, что он такой великий и хороший: хотели его задобрить, чтобы бог их не ел. «Итгадаль вэ-иткадаш, - зашептала я, хотя губы склеились и плохо слушались, - шмей раба…».

И тут надо мной кто-то громко заплакал. Так громко, что я открыла глаза. Надо мной стояла плачущая мама, и больно щипала меня за руку. Я заплакала тоже.
- Ну вот, - раздался голос Анат, - теперь она хотя бы плачет. Это лучше, чем читать Кадиш.
Мне захотелось пнуть Анат ногой, но я почему-то не смогла пошевелиться. И говорить у меня тоже не получалось, только плакать. Я увидела, что меня все еще несет бог. Он по-прежнему капал слюнями и от него плохо пахло.
А мама, наверное, плакала потому, что знала: бог сейчас меня съест. И я поняла, что нам надо поговорить.

- Господи, - сказала я шепотом, прямо ему в живот. – Пожалуйста, не надо меня есть. Я худая, во мне никакого мяса. И еще я дура, и не умею плавать, и зажмуриваюсь, когда в кино про кровь. Тебе ничего не будет, если ты меня съешь, тебе не понравится. А если ты меня не съешь…

Тут я задумалась. Бог - не Анат, ему нельзя поклясться, что я больше никогда не буду красть его лак, а потом все равно красть, потому что клятва, вырванная силой, не считается. Что же ему пообещать? Не убивать больше бабушку? Уже поздно. Вообще никого не убивать? Но люди обычно и так никого не убивают. Не хамить? Я не смогу. Не пинать Анат ногами? Много богу дела до Анат… Черт, черт, черт. Надо что-то решать. Учительница Ривка говорит, что наши обещания богу – это обещания самим себе. Только мы можем проверить, сдержали мы их, или нет. Но тут ведь сам Бог будет следить, держу ли я свое обещание, чтобы потом меня съесть. Дурацкий бог. Чтоб он сдох.

- Господи, - я утыкаюсь носом в рубашку бога. От рубашки пахнет потом. – Господи, я тебе обещаю. Если ты меня не съешь, я никогда в жизни не пожелаю никому ничего плохого.
Я вздыхаю и повторяю шепотом: «Никогда».

Это тяжелая клятва, но немножко жульническая. Потому что я все время кому-нибудь говорю «чтоб ты сдох» или «чтоб тебя черти взяли», или еще – «лопни нафиг». Это Дрор так говорит, «лопни нафиг», мне очень нравится. Но ведь ни я, ни Дрор, когда так говорим, не предполагаем, что человек действительно лопнет. И это не называется «желать кому-то плохого». Мы просто хотим показать человеку, что сердимся на него. А желать кому-то, чтобы ему и правда стало очень плохо, я, кажется, не умею. Вот и проверим. Дурацкий бог. Чтоб он жил долго, долго, долго…

- Даник! – к нам прибежала какая-то женщина, и я не сразу поняла, что это – тетя Циля. – Даничек, милый, тебе тяжело? Положи девочку, Даник, вот сюда, в машину, положи…

Вот это да! Значит, Взрослый Дани – бог? Никогда бы не сказала. Хотя это, в общем, логично: у всех есть какие-то цели на земле, обязанности, человеческие дела. А у Взрослого Дани нет, они ему не нужны. Интересно, а сам Дани знает, что он – бог? Мне кажется, что нет. Ведь младенцы тоже не знают, что они – младенцы. Наверное, Дани – совсем маленький бог, бог-младенец. Вот почему, как сказал бы папа, в мире творится такой бардак…

- Девочка спала, - сказал Взрослый Дани. – В могиле. Девочка красная. Жарко. Нельзя.
- Даничек! – тетя Циля обняла бога за плечи двумя руками и погладила по голове. – Ты такой хороший мальчик! Положи теперь девочку вот сюда!
Она боялась, что Дани захочет меня и дальше нести на себе. Он очень сильный. Но до города ехать сорок минут, даже Дани не донесет. А отобрать у него невозможно.
- Данечка, положи!
Тетя Циля дергала меня за одежду и тянула к себе. Взрослый Дани не отпускал.
- Девочка спала. Нельзя. Нельзя спать в могиле. Девочка живая. Надо домой.

Все! Бог сказал «девочка живая». Значит, он меня простил. Теперь можно спать.

- Ита, милая, - мама все еще плакала, - Ита, ты меня слышишь? Скажи мне что-нибудь!

Спать, спать, спать. Но вдруг, пока я проснусь, мама тоже умрет? И не узнает, что я живая.

Меня немного тошнило от облегчения.

- Мама, - губы потрескались и болели. – Мама, мама, мама.

И я, наконец, заснула. Меня простили. Да возвысится и освятится великое имя твое.

(74 comments | comment on this)

Sunday, March 15th, 2015
12:35 pm - Хеврута: упражнения
Дом под зеленой стеклянной крышей

Эмке тогда было лет пять. Она все лето на даче жила, с дедом. Дед глухой, Эмка маленькая, отлично уживались: он ей кашу варил, а она ему гусениц приносила. У нее увлечение было, гусеницы. Нравилось ей, что они разноцветные, мягкие и все разные: мохнатые, гладкие, толстые, тоненькие, длинные, красота. Дед ей чего-то там объяснял, про бабочек, про куколок, но Эмка не очень понимала. Ей казалось, гусеницы – такие прекрасные звери сами по себе. Она их собирала и приносила деду, а он их в банку клал. Сунули туда капустный лист, салат какой-то, гусеницы его ели, Эмка в восторге была. Могла часами перед банкой сидеть.

А потом пристала к деду, построй им домик. Дед отмахивался, он этих гусениц вообще терпеть не мог, сразу чесаться начинал. Ради Эмки терпел, но не настолько же, чтобы им чего-то строить. Тогда Эмка решила сама.

Взяла банку, вынесла на балкон. Поставила на самое солнышко: «Будет моим гусеничкам тепло». И нашла у деда в буфете старинную тарелку из зеленого стекла, тяжелую такую, выгнутую. Сквозь тарелку посмотришь – все зеленое вокруг, переливается, как под водой. Эмка накрыла банку тарелкой, получился домик под зеленой крышей. И все зеленое внутри.

Поиграла на балконе и убежала куда-то. А гусениц оставила под тарелкой сидеть, на жаре. Самое солнце, август, лето, и тарелка, как выпуклая линза. Бедные гусеницы изжарились за час. Дед на балкон вышел, увидел, охнул – валяются все. Получилась из банки братская гусеничная могила, в красивом зеленом свете.

Дед сплюнул, выругался и пошел новых гусениц собирать. У него не сад был, а целые заросли, там этих гусениц водилось – на полжизни чесаться хватит. Ну и набрал. Только одна была, Эмкина любимая, желтая с оранжевыми пятнами, дед от нее сильней всего чесался. И вот такую в точности не нашел. Зато нашел другую красивую, ярко-оранжевую. Взял, конечно.

Банку с балкона унес, тарелку снял. А Эмке сказал, когда она прибежала: «Гусениц на балконе оставлять нельзя, им слишком жарко. Смотри, как твоя желтая гусеница загорела». И показал: была гусеница желтая, стала оранжевая. Чудеса.

Эмка так удивилась, что гусеница загореть может, как человек. Даже не обратила внимания, что из остальных гусениц половина стала длиннее, половина короче, вообще изменились они. Сидела перед банкой, любовалась. А дед еще два дня лечился от аллергии, у него от этих гусениц кожа на руках пятнами пошла.

А потом из этой оранжевой гусеницы получилась желтая бабочка с оранжевыми пятнами. И, сколько дед ни объяснял Эмке, что гусеница может быть любого цвета, а бабочка будет совсем другого, не верила она. Все в желтую бабочку тыкала пальцем: ну вот же, вот.

Самая старая елочная игрушка в коробке

Дочерей было пять: Шейнди, Фрайди, Рухи, Ципи и Гиндале. И шестеро сыновей: Мойши, Шулем, Йона, Арон, Йерухам, Ицхак. Домом заправляла бабка - мачеха отца, вдова покойного деда. Мать все время беременная лежала, или кормила, или болела, слабенькая была. Отец сидит, учит Тору, в остальное время работает, он сапожником был. Денег не то что б хватало, но, в общем, не голодали. Только это же надо на всех сварить. И раздать, чтобы поровну всем. И постирать, они так пачкаются, это же дети. А еще одеть, умыть, расчесать, пять девок, десять кос. Старшие младшим плели, конечно, и помогали они ей немало, но, в общем, все там держалось на ней.

Суровая была. Как ей кто возразит, она по щеке: не возражай! Боялись её. Матери не боялись, матери не видели почти. Отца тем более. Всю неделю крутились, как могли, в субботу отдыхали. Тоже с бабкой.

По субботам бабка всех в синагогу вела. У девочек было по субботнему платью, чистому и целому, ни дырочки не найти. У мальчиков субботние рубашки, ни пятнышка ни у кого. Так и шли: Шейнди, Фрайди, Рухи, Ципи и Гиндале. Гиндале старшие вели за две руки. И мальчики: Мойши, Шулем, Йона, Арон, Йерухам, Ицхак. Не приведи господи кто крикнет что-то неподобающее или, скажем, камень с земли подберет. Бабка поднимет бровь, и сразу тихо. Никаких камней.

В синагоге садились: девочки с бабкой этажом выше, мальчики, как положено, внизу. Бабка и сверху за ними следила – или они думали, что следит. Никто ни разу ничего себе не позволил, даже в мыслях. Сидели, молились, как надо всё.

А после синагоги, дома, были коржики с маком. Бабка их накануне вечером пекла, каждую неделю – одиннадцать коржиков с маком, после синагоги выдавала всем по одному. Такая наступала тишина. Каждый сам свой коржик съедал, только старшая, Шейнди, отдавала Гиндале половину. Гиндале сладкое очень любила, больше всех.

Девочек выдали замуж, мальчиков женили, все как у людей. И бабка вскоре умерла: сделала все, как надо, можно умирать. А у детей тоже дети пошли. И каждый старшую девочку бабкиным именем назвал. Бабку Галей звали, она русская была. И у всех получилась своя Галя в семье: у Шейнди, у Фрайди, у Рухи, у Ципи и у Гиндале. У Мойши, у Шулема, у Йоны, у Арона, у Йерухама, у Ицхака. Одиннадцать двоюродных сестричек по имени Галя. Необычное имя, странное, русское. Но все назвали, как один.

Не дергай, порвется

Алечка первой пришла за кусты. Расстелила салфетку в горошек, цветов накидала, чашки расставила, тоже в горошек, конфет положила. Сидит, ждет. Одну конфету съела.

Прибежала Наташа. У Наташи конфет нет, зато у Наташи желтые волосы золотого цвета. Поэтому Наташа будет фея.

Третья Катя, у Кати рыжий кот Кирюша. Кирюшу сегодня будут превращать в принца.

Для того, чтобы хорошенько превратить Кирюшу в принца, надо сначала чаю попить. Конфеты съесть, фантики серебряные разгладить. И фее отдать, чтобы она волшебную палочку обернула.

Палочку Катя с куста отломила и очистила от коры. Сверху серебряных фантиков навертела, палочка сразу так блестит! Наташа волосы распустила, тоже блестят, Катя серебряные остатки на мелкие кусочки разорвала и сверху посыпала на Наташу. Наташа красивая как солнце.

Кирюшу посадили на салфетку, среди цветов, только Кирюша сидеть на салфетке не захотел. То ли испугался чего-то, то ли жарко ему, он же в шубе. Рванулся, Катя еле сдержала его. За передние лапы схватила, Наташе кричит: держи, держи! Наташа боится к коту подойти, у нее волосы распущены, вдруг он захочет с ними играть? Алечка подскочила, схватила Кирюшу сзади. Так и держат вдвоем. И Наташе кричат – превращай, превращай!

Наташа взмахнула волшебной палочкой, спела волшебные слова и головой тряхнула красиво-красиво, как надо в кино. Волосы над котом полетели, в кота попали, кот рванулся, стряхнул с себя всех и сбежал. Алечке задней лапой царапнул руку. Наташа стоит с распущенными волосами, с нее бумажки серебряные летят. Алечка руку разглядывает, Катя кричит – Кирюша, Кирюша! Чуть не плачет.

И тут заглядывает в кусты. Высокий, в веснушках, с рыжими волосами. Чего, говорит, зовете. Ну, я Кирюша. Случилось чего?

Как же они орали. Наташа потом заикалась неделю, пока прошло. Кирюша в пятом классе учился, он их на целых четыре года старше был. Сначала кота искать помогал, потом домой проводил. Когда они с Катей женились, Наташа им припомнила ту историю. И оказалось, никто, кроме нее, ее не помнит. Ни как превращали, ни как испугались, ничего. Катя вообще забыла, что у нее был когда-то кот. Он ведь так и пропал с тех пор, нигде его не нашли.

  
Ни за что не станет купаться

- Спорим, выползет!
- Спорим, не выползет!
- А я говорю, выползет!
- А я говорю, не выползет!

Чуть не подрались. Косая Лиза уже и шапку надела, и тапки, и палку в руки взяла. Калитку открыла, точно идет. Заткнулись, наконец. Костян Валенку два щелбана отвесил.

- Спорим, упадет!
- Спорим, не упадет!
- Фиг тебе, упадет!
- Дуля, не упадет!

Косая Лиза семенит, одной рукой за забор, другой за палку, переставляет ноги в тапках, дышит с хрипом. Не упала. Валенок Костяну отвесил, идут за ней.

- Спорим, заплатит?
- Не, не заплатит!

На углу рынок не рынок, так, ряды. Тетки с ягодами стоят, травки, грибы, молоко. Косая Лиза кружку протягивает, мычит – молока! Тетка-молочница мрачнеет, но наливает: Лизе кто не нальет, тот неизвестно, что с ним потом вообще. Лиза молоко выпила, в карманах роется, Костян дыхание затаил. Вынула из кармана обрывок газеты, тряпку, крошки посыпались, больше нет ничего. Мычит молочнице, мол, бог простит. И дальше поковыляла. Молочница сплюнула вслед, тьфу, косая, Валенок Костяну отвесил снова. Лиза дальше идет.

- Полезет в воду!
- Фиг, не полезет!
- Я точно знаю, полезет!
- Хрена, жди!

Дошла до пруда. Огляделась, толкнулась палкой, пошла к кустам. Пошарила палкой вслепую, наткнулась там на Костяна, как даст ему палкой! Костян взлетел не хуже ракеты, вон из кустов. Валенок за ним полетел, не стал палки ждать. Орут, на бегу дули крутят, убежали.

Косая Лиза снимает шапку, кофту из шерсти, платье, под платьем второе, с короткими рукавами, под ним комбинация небесного цвета (Костян бы умер от смеха), колготки, чулки, носки. Одежды на берегу уже гора, а она все раздевается не спеша. Юбка, вторая юбка, кацавейка, безрукавка, майка. Вдруг оглянулась, дернулась и плюнула перед собой, ногой растерла. И больше ее не видно, заволокло.


(61 comments | comment on this)

Wednesday, December 31st, 2014
7:01 am - Каждый день, в любой момент
Несколько лет назад я наткнулась на стихотворную фразу: «Кто никогда не видел журавлей, тот никогда не чувствовал потери». Дальше там логично рифмовалось «в сумраке аллей» и «ощущения на теле», написала все это молодая талантливая поэтесса, и оно меня тогда здорово разозлило. Какого черта. Смерть груба, да еще и грязна, как говорила шварцевская принцесса, и вот она была права, потому что Шварцу на тот момент было шестьдесят, он многое пережил и давно усвоил: потери не связаны с журавлями. Никак.

Любое горе слишком тяжело, пока не испытал худшего - да и потом не то что бы легче. Но потом как-то сдвигается шкала. Куда-то очень вдаль от сумрака аллей.

И только в этом году я поняла, что напрасно злилась на те стихи. Измерять потери в журавлях – не самонадеянность и не наивность. Это смелость. Смелость юности жить с такой страстью и отчаянием, будто страсть и отчаяние и есть то, зачем живут. И эта смелость присуща не только юным. Она присуща нам всем - каждый день, в любой момент.

Потому что мы прорастаем в любимых, точно зная, что один из нас останется один.
Потому что мы живем в этой стране, точно зная, что в этой стране жить нельзя.
Потому что мы заводим детей, точно зная число погибших взрослых.
Потому что мы с удовольствием едим, точно зная, что питаться нужно совершенно не так. И совсем не этим.
Потому что мы весело болеем, точно зная, что не все болезни излечимы. И не все видны.

Да чего там, мы умудряемся пить кофе и слушать новости. Двойной удар. Кофе вреден, это мы знаем. А вот новости не то что бы вредны, они – простая констатация того, что происходит с миром. С миром происходит чёрт-те что, это мы тоже знаем. И наряжаем елку, точно зная, что елку надо наряжать.

В этом новом году я желаю нам смелости, вот что. Смелости верить, что дальше хоть что-нибудь будет. Смелости делать для этого хотя бы что-нибудь. Смелости думать, что мы уже знаем смысл слова «потери». И смелости улыбаться. Каждый день, в любой момент.

Я вот на улице встретила рекламу института красоты бровей «Фрида». Там косметологи «делают вам брови», то есть выщипывают их, придают форму и доводят до совершенства. Но тут нас постигла игра слов. На иврите имя «Фрида» можно прочесть и как «прида», то есть «расставание, разлука». «Ф» и «П» – одна и та же буква (не спрашивайте, сами не нарадуемся), заглавных букв нет, так что вывеска: «У Фриды все делают брови» легко читается как «При расставании все делают брови». Неочевидно, то ли всем расстающимся советуют на всякий случай сделать брови, то ли само расставание приводит к сделанным бровям. Но ясно одно. Кто никогда не выщипал бровей, тот ничего не знает о разлуке.

С новым годом. Берегите брови.

(78 comments | comment on this)

Friday, December 19th, 2014
9:26 am - Валторна, дайте "ля"!
Что-то с шеей: не могу повернуть головы. То есть как. Шея, в общем, согласна разок повернуться. Если мне это надо. Но ей, шее, это не надо. Поэтому она будет сама решать, куда мы будем поворачиваться. К примеру, налево мы поворачиваться не будем. Максимум, градуса на два. Больше нам не надо. А направо – пожалуйста! Градусов на десять. Если очень попросить, то даже на пятнадцать. Только один раз. Второй раз подряд шея поворачиваться отказывается в принципе.

Что ж, некоторые любят погорячее. Если вам не хватает в жизни бурных ночей – намажьтесь на ночь согревающей мазью. Я вот намазалась, хотя в жизни мне сейчас не хватает исключительно шеи. Ночь получилась настолько запоминающейся, что, боюсь, на вторую такую я решусь нескоро. Нужно как-то дозировать впечатления, знаете ли. Ночью на моей спине можно было жарить блины. Или яичницу, дело вкуса. Кому-то нравится. Мне, например - нет.

Поэтому мы не будем говорить про блины и про яичницу. Про шею мы тоже не будем говорить, мы уже все сказали. Про политику, экономику и международный терроризм мы тоже говорить не будем, о них все сказали без нас. А мы поговорим о пончиках. Потому что Ханука – праздник света, а что может быть светлее, чем воздержание?

Взять, к примеру, кафе «Роладин». Его нужно запретить. Или сжечь, в знак протеста против пончиков. Пока «Роладин» не сожгли, пончиков там четырнадцать видов. Или двенадцать. Или пять. Зависит от того, в котором часу вы пришли. Лучше вообще не приходить. С утра основным спросом пользуются пончики с шоколадным сиропом, с каштановым кремом и с фисташками. Пончики с крем-брюле популярны после обеда, а вот перед ужином хорошо идут они же с карамелью. Вместо ужина, я хочу сказать. И вместо всего меню на следующий день.

Про эти пончики у меня есть только одна хорошая новость: они маленькие. Раньше они были большими. Раньше все было большим, а у меня поворачивалась шея, но это для слабаков. В этом году пончики из «Роладина» стали ощутимо меньше, хотя теперь их четырнадцать видов, а было двенадцать. Но приходить туда надо с утра, точнее, не надо совсем.

Еще эти пончики очень дорого стоят. Это тоже хорошая новость, хотя одновременно плохая, не буду говорить, почему. Напомню только, что в мире кризис, и он тоже очень дорого стоит. Особенно с пьяной вишней в ореховом ликере.

Теперь про кафе «Неэман». Его тоже нужно запретить, потому что пончики там большие. С пьяной вишней нету, зато есть с белым шоколадом. В мире по-прежнему кризис, шея у меня по-прежнему не поворачивается, но «Неэман» далеко и там нет парковки. А я сейчас вообще не могу водить машину, потому что если вы когда-нибудь пробовали водить машину, не поворачивая головы, то не делайте этого больше никогда. Я тоже не буду. Это была хорошая новость про кафе «Неэман».

Домашняя выпечка в пекарне напротив моей работы вообще не считается, потому что туда можно попасть без машины, есть парковка, а пончики – точно такие, как в Москве в девяностом году. Мы тогда стояли в очереди всем классом, брали по десять штук и ели в кино, обсыпая сахарной пудрой мокрый пол кинозала. От сапог потом оставались сахарные следы. Тут можно сказать что-нибудь о следах, которые потом остаются, но мы не будем. Скажем кратко: мучное вредно.

А теперь о вечном. Наденьте юбку. Если в юбку не влезть после прошлой Хануки из-за гендерных предрассудков, наденьте шапку или прикройте голову чем-нибудь. И езжайте в ультра-ортодоксальный район на автобусе номер четыре-алеф, который, как оказалось, давно не ходит, поэтому сами найдите, на чем доехать. Встаньте в дверях, выходите по запаху. Не промахнетесь.

Вышли? Отлично. Теперь пройти полтора квартала. Нет, не сюда. Здесь их просто едят. И там тоже. Их везде едят, не смущайтесь, идите дальше. Запах усилился? Еще немного вперед. Все еще можете протолкнуться сквозь запах? Идите, идите. Встали? Так пахнет, что дальше физически не пройти? Осторожно, ступенька. Вам сюда.

Здесь толпа детей осаждает кассу, сжимая липкие шекели в заляпанных чернилами кулачках. Здесь бородатые отцы семейств набирают пончики в картонные коробки, сметая пудру полами лапсердаков. Здесь пол заляпан вареньем, сюда ежеминутно вывозят из печки новую порцию пончиков. а в углу сиротливо ютится стойка с холодными картофельными пирожками. Обогните ее и быстро берите коробку. Взяли? Теперь набирайте. Много не влезет. Маленькая коробка – четыре штуки, большая шесть. Есть еще супер-большая, на десять, но вам не достанется: их разобрали с утра.

Настоящий пончик – это не душистый изыск из кафе «Роладин», не прощай-фигура из кафе «Неэман» и не маслянистые кольца из домашней пекарни напротив моей работы. Настоящие пончики бессмыслены и беспощадны. Они толстые, глупые, теплые, сладкие, и набиты вареньем по самые уши. Сверху они как белые сугробы, из-за мощного слоя сахарной пудры. Один такой пончик – гарантированный диабет. Два пончика – сахарная кома. Три пончика – и вы подсели на них навсегда, не говорите, что вас не предупреждали. Кусайте смело.

Сначала вы обсыплетесь пудрой. Вариантов нет. Можете есть стоя, можете сидя, да хоть лежа, итог один: пудра мягко покроет вашу юбку, очки, сумку, свитер и часть тротуара. Смахните ее ребром ладони, только не той, в которой вы держите понч... Поздно. Бог с ним, отстираете как-нибудь.

Потом вы заляпаетесь вареньем. Варенье в настоящих пончиках состоит из сахара, красителя и ядохимикатов. Сейчас вы обожжете им язык, потому что варенье остывает медленнее, чем тесто. Обожгли? Расслабьтесь. Больше с вами уже ничего не случится.

Пончик размером с большую рыбу – шесть минут. Жуйте, глотайте, вдыхайте запах, слушайте гомон. Забудьте про пятна на юбке, очках, сумке, свитере и тротуаре. Шесть минут, подарок к празднику. Стоит два шекеля, если берете десяток – один бесплатно.

Крошечные первоклашки в длинных юбках и в куртках с капюшонами, деловитые гномы, толпой застревают в дверях. Серьезные и взволнованные, протискиваются внутрь, а одна рыдает на входе: она потеряла шекель. Губы дрожат, капюшон свалился, резинка упала, коса расплелась. Уроните шекель гному под ноги, подтолкните ее, кивните – вон лежит, поднимай! Не надо плакать.

Ханука длится восемь дней. Восемь дней умножить на шесть минут, в итоге семь килограмм. Не надо плакать. Ханука кончится, но через год вернется, экономика с политикой тем более никуда не денутся, терористы тут были вчера и вернутся завтра, все килограммы вернутся на место, гному вернется шекель, ко мне вернется шея. Шесть минут истекают, на пальцах застыло варенье. А толстых, говорят, похищают гораздо реже, чем худых.

(127 comments | comment on this)

Sunday, December 14th, 2014
3:08 pm - Альбом. Погулять
Ветер дергает зонтик из рук, дождь льется на голову, щекотно брызгая в лицо. Очки начинают плакать. Так странно думать, что еще днем было солнце. Сейчас нет ни солнца, ни дня, только черный ветер, мокрый дождь, блестящие лужи и асфальт. Целое море черного зеркального асфальта. Ступаешь и ждешь, когда появится отражение. И оно появляется, расплывчатое, чудное, желтым огнем проступающее из лужи: фонарь.

Фонарей на улице мало. То ли погасли, то ли переломались, хотя, скорее, просто не видны. В тихие ночи всем достает фонарей, а когда сверху льется косая вода и нет никакого неба, слабый фонарь теряется в темноте. Да на него и не посмотреть из-под зонта.

Зонты – камикадзе в такую погоду, бабочки-однодневки, хрусткие крылья до первой бури. Зонтик нервно дергает хребтом и выгибается, пытаясь улететь, но его утихомиривает ручка. «Если эту тяжесть все равно придется брать с собой, - решает озябший зонтик, - лучше уж пусть я его несу». Я и несу. Вскидываю и держу над головой. Все остальное все равно уже промокло. Чавкаю ботинками по воде.

Вот если бы можно было продать почку, и дальше всю жизнь не работать, я бы согласилась или нет? Наверное, да. Работать я бы все равно не прекратила, при этом уже не ради денег, а это гораздо интересней для души. Но, к сожалению, у меня нет ни одного органа, который мог бы содержать меня всю жизнь.

Хотя, если подумать, у меня-то как раз есть такой орган: голова! И его, что приятно, даже не надо отделять от тела.

- Да ну? – изумляется ветер и пытается сбить меня с ног. – А если так?

На мокрой улице ни души. То ли ищи дураков гулять в такую погоду, то ли всех смыло - пока косые струи бьют асфальтовое зеркало, пока танцуют черные кусты, пока фонари, как светящиеся рыбы, расплываются под водой. Я выхожу на мокрую дорожку для ходьбы. Эта дорожка – бывшие шпалы, раньше здесь ходил поезд, потом много лет просто не было ничего, а после сделали аллею, чтобы люди ходили по ней туда-сюда. Все на свете, в общем, создано для того, чтобы люди ходили по нему туда-сюда, но некоторые вещи особенно для этого подходят. К примеру, бывшие шпалы, блестящие от ходьбы и от воды.

А я и не знала, насколько это удовольствие – ходить по такой дорожке. Наверное, все дело в том, что я иду по ней одна. Никого нет, только прозрачные шпалы, черный дождь и гремучий ветер. Зонтику страшно, он дрожит. «Не бойся, - тяну я его за ручку, - я тебя никому не отдам».

- Зануда, - надувается ветер и плюется мне в лицо.

Сворачиваю с дорожки, вхожу в проулок. И прямо передо мной материализуется женщина в черном плаще. Секунду назад ее здесь не было, видимо, она упала с неба. На женщине короткий черный плащ, дальше голые ноги, а ниже – белые резиновые сапоги в ярких фиолетовых цветах. Ноги ступают в них уверенно и прямо, как и должно ступать ногам в таких прекрасных резиновых сапогах, а сама женщина колеблется, спотыкается, гнется от ветра – сразу видно, что плащ у нее работает хуже, чем сапоги. Я пытаюсь обогнать ее, чтобы заглянуть в лицо, но обогнать не удается, хотя женщина, вроде, идет небыстро. Соображаю: не надо ее обгонять, кто сказал, что у нее вообще есть лицо?

Выхожу на центральную улицу. Там тот же дождь, но живые витрины, автобусные остановки, открытые магазины – аквариумные цветы. Очки залило, мокрые волосы скрутились в барашковую шерсть, в ботинках хлюпает, брюки промокли насквозь. Перед носом – реклама: «Вам срочно требуется косметолог?».

Под козырьком табачного магазина стоит небритый мужчина в домашних тапках и быстро курит, жадно всасывая дым. На нем полосатая фуфайка с капюшоном, капюшон наброшен на лысину, на фуфайке картинка - ядерный гриб и подпись «Черный властелин». А на тапках розовые помпоны.

Магазинов становится больше, как и людей. Мы уже не одни с дождем. Я ревную и перелетаю на зонтике через лужи, делая вид, что мне все равно. Навстречу идет молодая пара, тесно прижавшись друг к другу. Парень старательно держит невеликий зонт над собственной головой, девушка льнет к нему, втискивая под зонт одно плечо. У нее, как и у меня, мокрые волосы и очки забрызганы дождем.

Пытаюсь перейти дорогу. Там, вроде, был переход, но из-за дождя его не видно, фонарь перегорел, машины поворачивают на бережный авось и брызгаются так, что дальше только вплавь. «Вот сейчас меня собьют прямо на переходе, - бормочу под нос, отмахиваясь от машин, - и тогда я точно смогу всю жизнь не работать. А расплатиться за это придется именно что парой органов». Но, с другой стороны, если ни одним из этих органов не будет голова, то почему бы мне не работать все равно?

На витринах мелькают конфеты, драгоценности, чашки, книжки, платья и замерзшие манекены в нижнем белье. Мне не нужны услуги косметолога, мне не нужны платья и чашки, мне бы не помешали сухие носки и непромокаемые ботинки, но, в общем, и так хорошо. Дождь усиливается, улица сужается, люди с нее исчезают. Мы снова одни, и черное зеркало фонарей отражается в золотистой воде асфальта. Я сворачиваю в проулки, главная улица позади, все остальное позади, зонтик тоже позади, трепещет как последний лист. Вдали, поблескивая мокрыми боками, ждет машина. Мне удалось нырнуть в черный город и в нем поплавать, а теперь хорошо бы на берег.

Залезаю под крышу машины, завожу двигатель, включаю печку, включаю фары, включаю дворники, включаю музыку – так моряк спешит насладиться благами жизни в портовом баре. Зонтик складывает крылья и прикидывается собственным скелетом, истекающим водой. Я выезжаю со стоянки очень осторожно, изо всех сил высматривая, не бегает ли какой-нибудь ненормальный под дождем. Веселый, мокрый, не желающий расставаться ни с каким органом, помимо здравого смысла, который он и без того оставил дома.

(39 comments | comment on this)

Thursday, October 30th, 2014
2:36 pm - Ностальгия по настоящему
Когда Мусе было шесть лет, Котяне подарили куклу. Котянина мама искала ее в России, купила там в специальном магазине, везла на перекладных и практически удочерила, пока везла. У куклы было нежное капризное лицо, джинсовый сарафан, кофточка с кружевами, золотистые косы, а главное – кукла была ростом с пятилетнюю девочку. Кажется, метр и десять сантиметров. Котянина мама помнит точно.

Котяня к кукле отнеслась с интересом, но, в общем, спокойно – а вот Муся сошла с ума. Целый день она провела с этой куклой, кормила ее, одевала и раздевала, а вечером прибежала домой, схватила меня за руки, усадила на диван и с размаху кинулась ко мне на колени. Как в пруд.

- Мама! Пожалуйста! Я очень тебя прошу! Купи мне такую куклу!!!

Я в тот момент только пришла с работы. Я не знала ни о какой кукле (Коллега упомянула с утра, что «приобрела ребенку монстра размером с живого человека», но этот факт не задержался у меня в голове) и порядком озадачилась, что моя веселая Муся так страдает из-за непонятной ерунды. Пара наводящих вопросов и «звонок другу» (друг тоже только пришел с работы) прояснили картину, но не до конца.

- Мама, - всхлипывала Муся, - это не потому, что она большая. И не потому, что у нее косы. И не потому, что я не могу поиграть с ней у Котяни. Она живая, мама! Я так хочу ее себе!

Она впервые в жизни страдала из-за игрушки. Я почесала в затылке.

- Послушай, малыш. Я могу пообещать тебе такую куклу. Но ее везли из России, а в Россию в ближайшее время я не поеду. Мама Котяни ездит туда в командировки, мы можем попросить ее, когда она поедет в следующий раз (я представила себе лицо Коллеги, которую попросят повторно протащить в самолет «монстра размером с живого человека», и немедленно закрыла это мысленное окно) – думаю, она тебе не откажет. И я посмотрю, может, такое еще где-нибудь продается. Но вот прямо сейчас, из магазина, я не могу тебе ее добыть.

Муся задумалась, вытирая нос. И деловито уточнила:

- Где она продается? В Петербуррррге? А это где?

«Это там, где сейчас минус восемь, - подумала я, - а у меня на зимней куртке сломана молния».

- Это четыре часа на самолете. Очень красивый город, мы с тобой туда когда-нибудь полетим. Когда там не будет минус восемь, я починю молнию на куртке, а ты немного подрастешь.
- А кукла? – упавшим голосом спросила Муся.
- А куклу я тебе добуду. Подумаешь – кукла. Найдем. Не знаю пока, как именно, но разыщем. Не плачь.

* * *
Через два дня у меня неожиданно вышла книга, «Йошкин дом». Мы ее, конечно, ждали, я знала, что это вот-вот произойдет, но не знала, когда. Поэтому все-таки - неожиданно. С утра мне позвонили из того самого Петербурга (хорошее место, хотя и минус восемь), сказали – включи компьютер. И все завертелось, мелькая картинками и щелкая на ходу, как щелкают слайды взбесившегося проектора. Через две недели я вылетала на презентацию в Петербург.

Как я уже упомянула, у меня была отличная зимняя куртка. То, что она не застегивалась, в Израиле было совершенно неважно – здесь не застегивают куртки. Смысла нет.

То ли дело Петербург. Минус восемь за то время, пока я летела, доросли до минус двенадцати, и распахнутый вид приобрел откровенный блатной оттенок. К счастью, тогда в Петербурге жили мои друзья, поэтому меня возили на машине. Из машины я выходила уверенным шагом человека, которому предстоит пройти ровно пять шагов.

Презентация была в рамках «ФРАМовского фестиваля» - трех дней чтения хорошей прозы в хорошей компании. Презентация прошла отлично, равно как и фестиваль, но, выйдя с последнего дня чтений, мы с друзьями обнаружили, что их машину увез эвакуатор. Вместе с еще парой сотен машин, вставших на каком-то не слишком разрешенном месте.

Друзья быстро подняли из подсознания богатый словарный запас (литераторы в этом плане – очень подкованные люди), одернули свою, к счастью, хорошо застегнутую одежду, и поехали выручать машину. Это как-то очень сложно делается, надо ехать за тридевять земель, стоять в очереди, платить, потом еще куда-то ехать, снова стоять, а преодоление расстояний в Петербурге зимой без машины – тот еще квест. Я страшно рвалась в нем участвовать, но, во-первых, расстегнутая куртка и отсутствие привычки к минус двенадцати – плохие спутники в подобных авантюрах, а во-вторых, у меня была работа: надо было дать интервью. Так что меня не взяли вызволять транспортное средство, а отправили заниматься делами и ждать спасателей из-за тридевяти земель.

Мы с очень приятной журналисткой Юлей забились в ближайшее кафе, толково и оперативно поговорили, там же устроили фотосессию (хорошо, что сначала поговорили, а потом уже фотографировались, иначе даже после короткой дороги фотосессию можно было бы назвать «я и мой красный нос»), и с интересом посмотрели друг на друга.

У журналистки Юли через три часа был поезд на Москву. У меня - самолет в районе полуночи, и друзья, вызволяющие машину пока что где-то ближе к той же Москве. На улице стемнело. Города я не знала. Да, забыла сказать, что еще был гололед.

- Юля, - сказала я просительно. – Мне срочно нужна большая кукла.

К чести журналистки Юли, она и глазом не моргнула. Встала, надела пальто (у нее оно тоже застегивалось, в Петербурге вообще у всех застегивается одежда, наверное, это какой-то национальный принцип) и сказала «Пошли». Будто нет ничего более уместного, чем смотаться за куклой по гололеду в темноте.

Мы смотались. Юля каким-то чутьем нашла поблизости то ли «Детский мир», то ли «Детский рай», в общем, такое заведение, в котором продают большие игрушки. В Петербурге вообще продают много всего большого, возможно, это как-то связано с большими расстояниями?

В детском раю нам сначала пытались продать грудастых Барби (холодно!), потом – плюшевого мишку размером с немецкую овчарку (теплее), потом предложили пройти на другой этаж, а там на витрине стояла Она. Та самая кукла.

(Я до сих пор подозреваю, что вся эта внезапная поездка в Петербург, включая минус двенадцать, эвакуированную машину и даже гололед, была энергетически спонсирована моей дочерью Мусей, не имевшей возможности иным путем заполучить вожделенный подарок. Надо же было организовать ее ненормальной маме такие условия, в которых от покупки куклы было просто не уйти).

Та самая кукла, светясь симпатичным личиком, стояла в витрине, одетая в свитер и джинсы. То ли Котянина красавица родилась летом, а к зиме куклы перецветают и меняют оперение, то ли просто магазин был другой, но факт остается фактом: кукла была в штанах. Кто хоть раз имел дело с шестилетней девочкой, тот поймет, насколько это серьезная проблема.

- Простите, - сказала я вежливо, указывая на куклу. – Мы не могли бы ее как-нибудь переодеть?

Мне везет на понимающих людей. Втроем с продавщицей мы перевернули весь отдел, пытаясь найти кукле достойный гардероб. Я порывалась снять платье с Барби, продавщица предложила раздеть пластмассового льва. Лев был отдет в матроску и пальто.

- Вот, если тут немножко растянуть, - неуверенно предложила продавщица.
- У меня через полчаса поезд, - неуверенно напомнила Юля.
- Ладно, - вздохнула я. – Возьму как есть. Сами будем переодевать.

Ближайшая дорога на вокзал лежала через какие-то особенно непроходимые буераки. Черный асфальт покрылся белой коркой, распахнутая куртка заледенела по краям. Кукла молча смотрела сквозь прозрачный пластик, и на её нежном личике было написано: «Влипла».

- А здорово, что мы ее купили, - сказала Юля, дуя на пальцы.
- Не то слово, - согласилась я, скользя и перехватывая коробку ростом в полменя.

Друзья, приехавшие на спасенной машине, не сразу поняли, что этот шкаф едет с нами. На незаданный вопрос я невинно ответила: «Вот, купила детке куколку». Судя по размерам шкафа, там запросто могла поместиться сама детка. А летела я, надо сказать, без багажа, на три дня ведь всего. Так что куколку предстояло везти на руках. Но это и к лучшему: мне казалось, что в багаже ей будет грустно.

* * *
Долетели мы без проблем. Кукла путешествовала в отдельном, можно сказать, купе: понимающая стюардесса уложила ее в шкафу с одеялами, доверительно шепнув, что «здесь мягко и не дует». На рассвете я приземлилась в Бен-Гурионе – из минус двенадцати в плюс двадцать два, в зимней куртке, после бессонной ночи, хмурая как та самая ночь и в обнимку с огромной куклой.

- Ага, - сказал Дима, которого я успела предупредить, - это она у нас плохо одета?
- Да, - сказала я. – И это ей мы сейчас едем покупать платье.

И прямо из аэропорта мы поехали покупать платье. Потому что кукла в брюках - это не то.

Где продают платья на огромных кукол, я не знала, и вряд ли сумела бы выяснить на ходу. Поэтому мы поехали в магазин, где продают платья на маленьких девочек. Вечерние платья, с пышной юбкой.

- Сколько лет вашей девочке? – оживился продавец. – Вам платье на свадьбу? На день рождения? На пикник?

Мы замялись. Наша девочка ждала в багажнике автомобиля, между запаской и рюкзаком. Оставалось схватить что-то розовое и газовое, размер прикинуть на глаз (тащить сюда куклу и мерить на нее одежду у нас начисто не было сил, причем не столько на сам процесс, сколько на взаимодействие с нервной системой продавца), свернуть платье в рулончик («нет-нет, не надо подарочной упаковки!») и сбежать. Мир розовых газовых платьев – не то место, где хочется пробыть подольше, особенно с утра.

Куклу мы переодели в машине, толкаясь локтями и споря, как лучше переплести бретельки. Кукла с интересом рассматривала узор на юбке. По-моему, она была не против.

* * *
Я по-разному представляла реакцию Муси. Думала, будет скакать и волноваться, возможно – визжать, подпрыгнет до потолка, повиснет у меня на шее, схватит подарок...

Она вышла в салон – лохматая, сонная, теплая после сна. Увидела куклу. Остолбенела. И около минуты стояла неподвижно, поедая ее глазами и не шевелясь. Видимо, в каждой девочке живет Козетта, ждущая своего часа.

Козетта дождалась. Муся протянула руку, дотронулась до пышной куклиной юбки и заплакала.

Она плакала молча, как взрослый человек. Не рыдала, шмыгала носом, не всхлипывала и не вытирала слез. Она просто смотрела на куклу и из ее глаз лились слезы размером с горох. Мои друзья и их обиженная машина, эвакуатор, журналистка Юля, питерская продавщица, стюардесса, продавец вечерних платьев и мы с Димой стояли вокруг и думали, что если говорить о мгновениях высшего счастья, то они, наверное, все похожи на это: хочется прыгать, нет сил шевельнуться и слезы льются из глаз.

Долго так, конечно, не простоишь. Статуя ожила, схватила куклу и началась веселая суета, которая всегда сопровождает обновки: «А руки у нее гнутся? А ноги? А ее можно переодеть? Я буду с ней спать! Я возьму ее к бабушке! Я покажу ее Котяне! А у ее куклы платье даже хуже!».

Еще бы. У самой Муси платья тоже были «даже хуже». Строго говоря, к шести годам у нее не было ни одного вечернего платья. А у ее куклы – было. Мне кажется, это успех.

* * *
Куклу, как и положено, вдрызг заиграли за несколько лет и куда-то дели, доигравшись до полного исчезновения. Книгу, ее ровесницу, ждала примерно та же судьба: тираж раскупили полностью, допечаток не было и «Йошкин дом» стал библиографической редкостью, его невозможно достать. У меня самой остался один экземпляр, да и тот утащен у папы, ему я когда-то дарила два.

А вчера мой друг, тот самый, который когда-то в Питере ездил выручать машину, прислал смску из Праги: «Зашел тут в книжный, унес твой «Йошкин дом». Учитывая, что ни в том же Питере, ни в Москве, ни в одном из многочисленных городов, где продавался «Йошкин дом», их давно не осталось – та книга в Праге явно была последней. Вот теперь их уже точно больше нет.

Дома стремительно подрастает Роми, Мусина младшая сестра. Подходит время ехать за новой куклой.

(127 comments | comment on this)

Friday, October 17th, 2014
5:29 pm - Кому-то поможет, кому-то нет
Смена времени года для нас большая редкость, и это хочется как-нибудь отметить. То ли впасть в глубокую депрессию, то ли попрыгать на одной ножке по мокрому асфальту. Осень.

Осень в Израиле – это метафора. Во всем есть какая-нибудь метафора, скажем, «порядок» в доме с маленькими детьми – тоже такая метафора, или «пусть приходят, только чтобы было тихо» - метафора там, где живут подростки. Жизнь вообще полна метафор, стоит только всмотреться. «Ужин» - тоже метафора, если являться домой в районе одиннадцати, и означает «лучше завтра поедим». Есть вообще лучше завтра, это гораздо полезней, чем сегодня. Хотя коты со мной не согласны. Но я об осени.

Лето еще, конечно, есть. В Израиль, чтобы совсем уже не было лета, нужно приезжать не только в феврале, но еще и ночью. Желательно ненадолго, а то лето может снова наступить, случайно. А в октябре оно еще и не отступало. В полдень жарко, выходные, мороженое, и короткие тени раскаляются добела. Маечка на лямочках, джинсовые шорты, родинка на ключице, бассейн, девчонки, хотя уже «кофту!», сказанное в спину, и громче – «Муся!», и даже берет, небрежным жестом запихивая в рюкзак.

Потому что вечером уже немножко так. Капельку. Можно не то что бы замерзнуть. Нет. До «замерзнуть» еще довольно долго (и главное в тот день не работать). Но можно уже улыбнуться, идя по улице. Уже вкусный воздух, уже ветерок. В окна тоже ветерок, сам по себе, а не только в ночь перед бурею на мачтах.
Буря тоже уже была. Немножко. Погромыхала и даже слегка обещала полить. Не полила, конечно. Манила, но обманула. Но обещала! И молния тоже была. Мы все ее видели и возрадовались. Еще немножко – и нам, за хорошее поведение, даже воду нальют.

Свежих листьев пока еще нет, они будут дальше. (До сих пор помню, с какой глубокой внутренней озадаченностью я объясняла ребенку: «Вот, Ромочка, видишь – листики свежие, травка, дождик только что лил, все зеленое – значит, зима!»). Но и сейчас про листья уже так... намеком. Самую капельку. Рядом с влажной землей, рядом с ветром, рядом с окном, рядом со мной. Выхожу с работы, и воздух трогает щеку прохладой: «Я есть!».

Его вдруг столько, что даже не жалко кому-нибудь показать. Летом воздух, если уж возникает, выдыхается на раз-два, самим не хватает. А тут его много, много, и дышат им все вокруг, и улыбаются несмело: это всё нам одним?

Осенью в Израиле распускаются собаки. Летом они вяло лежат или лениво переступают – кому охота мотаться в шубе по бане. Осенью до собак доходит, что можно и побегать. И они бегают. Но как!

Сначала собака бежит недалеко. Несмело, осторожно, будто проверяя: можно, не? Можно, говорит ей осень. Можно-можно-можно! Тут собака вспоминает, что у нее есть уши. Расправляет их, взмахивает посильнее, разгоняется, отталкивается лапами – и летит. Над землей, над дорожкой, над парком, над машинами, над крышами – летит! Машет ушами, лает безумно. Осенью израильские собаки вечно лают из-под небес.

А кошки наоборот. Осенью кошки отчетливо грустнеют, стихают и не любят воду. У кошек генетическая память, как у европейского еврейства: они помнят, что скоро будет плохо, даже если сейчас хорошо. Поспешно выращивают котят и убегают в теплые края: во дворы, на помойки, поближе к людям. Им кажется, это поможет пережить зиму. Кому-то поможет, кому-то нет.

Как говорит Роми про большеглазую плюшевую кошку в свитере, «у нее есть кофточка, но она все равно грустная».

У меня тоже есть кофточка, пока что в рюкзаке. Я воровато оглядываюсь и прыгаю на одной ножке по трещинам осеннего тротуара. Небо доносит обрывки усталого лая: собаки летят по домам.

(58 comments | comment on this)

> previous 20 entries
> top of page
LiveJournal.com